Ион ДЕГЕН

 

 

ИММАНУИЛ ВЕЛИКОВСКИЙ

 

 

Рассказ о Замечательном Человеке

 

 

ТЕЛЬ–АВИВ

1990

 

OCR – Евсей Зельдин

 

 

 

И. Великовский

(портрет работы Иона Дегена)

 

 

ЮРИЮ ДЕГЕНУ — СЫНУ, ДРУГУ, ПОМОЩНИКУ

 

Пользуюсь приятной возможностью выразить благодарность:

моей жене, Люсе Деген, моему творческому началу, моему самому принципиальному и бескомпромиссному критику, женщине, которая с добрым юмором наблюдает за тем, как я трачу деньги на увлечение литературой вместо того, чтобы снабжать жену деньгами, занимаясь частной практикой врача;

Шуламит Коган – за информацию, которую мне удалось получить у нее о ее отце, Иммануиле Великовском;

Белле и Александру Местецким, первым читателям рукописи этой книги, – за ценные критические замечания;

Шалому Коэну, владельцу и директору типографии, для которого издание этой книги было не бизнесом, а проявлением дружбы;

Редактору В. Ханелесу;

Наборщицам на компьютере 3. Палвановой, И. Гориной;

Художнику–графику Д. Менделевичу.

 

Автор

 

 

«Когда пламенно–кипящая сфера (в науке, в религии, социальной жизни, искусстве) остывает, огненная магма покрывается догмой – твердой, окостенелой, неподвижной корой. Догматизация в науке, религии, социальной жизни, в искусстве – это энтропия мысли; ...вместо трагического Галилеева «А все-таки она вертится!» – спокойные вычисления в теплом кабинете обсерватории. На Галилеях эпигоны медленно, полипно, кораллово, строят свое: это уже путь эволюции. Пока новая ересь не взорвет кору догмы и все возведенные на ней прочнейшие, каменнейшие постройки.»

Евгений Замятин

 

«Инерция человеческого мышления и его сопротивление новшеству наиболее четко демонстрируется не... невежественными массами, которые легко поколебать, повлияв на их воображение, а профессионалами, облаченными традицией и монополией в учении. Новшество – это двойная угроза академической посредственности; оно подвергает опасности их пророческий авторитет и пробуждает глубочайший страх, что все их с трудом воздвигнутое интеллектуальное здание может рухнуть.»

Артур Кестлер

 

 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

 

Идея написать биографию Иммануила Великовского возникла у меня совершенно случайно. Хотя, что значит – случайно? Однажды, беседуя с Великовским, Альберт Эйнштейн сказал, что случайным было положение кресла в этой комнате, но не их встреча: они не могли не встретиться.

Прочитав книги Иммануила Великовского, я не мог понять, почему ничего не знал о нем раньше. Меня заинтересовала причина разительного несоответствия между громадностью ученого и малой осведомленностью о нем обывателя. Узнав о «деле Великовского», я был потрясен развернувшейся передо мной драмой. Даже имея некоторое представление о том, как делается наука, я не мог вообразить себе ничего подобного.

Человек может быть порядочным или подлым. Это определяется не профессией, не сферой деятельности, а личными его качествами. Даже в воровской среде существует такое парадоксальное понятие, как порядочность вора.

Большинству людей наука представляется чистой и непорочной сферой, окруженной своеобразным силовым полем, сквозь которое не могут проникнуть присущие человеку пороки. Такое представление сохранялось у меня даже тогда, когда, начав заниматься научной деятельностью, я уже столкнулся с коллегами, моральные качества которых оставляли желать лучшего. Ну что же, считал я, одно дело личные качества научного работника, проявляющиеся в общении с окружающими, другое – научная честность, без которой вообще не может существовать наука. Прозрение наступило при весьма странных обстоятельствах

Исход очередной экспериментальной операции на собаке, проведенной в лабораторном отделе Киевского ортопедического института, был зафиксирован на только что сделанной рентгенограмме. Результат превысил все ожидания. Заметив мое удовлетворение, рентгенлаборант предложила сделать еще несколько снимков. «Зачем?» – спросил я, недоумевая. Смущаясь, она объяснила, что многие сотрудники института, получив хороший результат, делают несколько рентгенограмм с одного и того же объекта. «Зачем?» «В протоколе будет записано, что рентгенограммы – результаты нескольких опытов». «Но ведь это подло!» – моему возмущению не было предела.

Анализируя этот факт, я пытался объяснить его издержками советской системы. Ничего подобного, считал я, не может произойти на свободном Западе. Однако знакомство с делом Великовского убедило меня в том, что я глубоко заблуждался. Науку делают люди, а люди, увы, везде всего только люди...

Случай с рентгенограммой произошел спустя примерно два года после начала дела Великовского, после фальсификации, авторами которой были видные астрономы, профессора Гарвардского университета, одного из самых престижных в Америке. Мысль об этом не оставляла меня. Существует ли на свете честность?

И должно же было случиться, что в один из дней такой мизантропии я увидел сцену, привлекшую мое внимание. Крохотный пинчер, сидевший на руках хозяйки, озирал с высоты своей позиции лужайку в городском сквере. Казалось, чувство собственной важности буквально переполняло это игрушечное существо: мир принадлежал ему, уютно прижатому к обширной груди хозяйки. Естественное чередование событий в устоявшемся пинчеровском мире вдруг нарушилось появлением огромного сенбернара. Он был абсурден и безобразно непропорционален на этой миниатюрной лужайке. Игрушечный пинчер высказал свое естественное возмущение. Он залился лаем. Глазки выкатывались из орбит, слюна брызгала из оскаленной пасти. Трудно было понять, как такое тельце может вмещать столько злости. Сенбернар с удивлением смотрел на пинчера. Он, сенбернар, миролюбив. Он испытывает добрые чувства, даже нежность к маленьким собратьям. Откуда такая озлобленность и ненависть? Как ему понять, что причина – это его огромность. Она–то и не дает покоя пинчеру. Конечно, сейчас он выше сенбернара. Конечно, лай его громок и угрожающ, а сенбернар не издал ни единого звука, что, несомненно, свидетельствует об истинном соотношении сил. Но все–таки... Какая–то смутная неуверенность мешает пинчеру. А что, если сенбернар действительно больше?

В этой сценке мне увиделась карикатура на людей, в частности, на ученых.

А быть может, поведение иных ученых всего–навсего карикатурная копия взаимоотношений животных?

Я все еще был под впечатлением встречи карликового пинчера с сенбернаром, когда ко мне пришел редактор одного толстого журнала. Разглядывая стеллаж в моем кабинете, он вдруг заметил шеренгу книг Иммануила Великовского. Редактор с этакой игривостью задал вопрос:

– Вы увлекаетесь Великовским?

– Нет, я изучаю Великовского.

– Да? Но ведь его теории, кажется, не признаны учеными?

Я спросил его, читал ли он Великовского. Ответ был уклончиво–неопределенным. Тогда я напомнил, что, прежде всего, нельзя судить о книгах, не прочитав их, а, во–вторых, что основное свойство правильной теории – предсказание на ее основе будущих открытий. А после опубликования теорий Великовского было сделано несколько фундаментальных открытий, предсказанных им. Интересно, что, когда Великовский предсказал эти открытия, представители ортодоксальной науки объявили их абсурдными. Редактор, заинтересовавшись, попросил теня рассказать об этом подробнее.

Спустя несколько месяцев во время беседы с моим старым знакомым, профессором–физиком, снова возникло имя Великовского. Мой собеседник, с плохо скрытым превосходством в тоне, заявил:

– Если я не ошибаюсь, его теории оказались чем–то вроде научной фантастики?

– Ошибаешься! В Америке у тебя была возможность прочитать его книги. Жаль, что ты ею не воспользовался. Думаю, после этого ты не стал бы ссылаться на слухи и сплетни.

По просьбе профессора я очень кратко изложил содержание двух первых книг Великовского, хотя шумное застолье было не самым идеальным местом для этого.

– Интересно, невероятно, – сказал профессор. – Не знаешь ли ты его биографии?

В нескольких словах я рассказал о Великовском – ученом и человеке.

– Не мог бы ты прочитать у нас в университете доклад на эту тему?

Я прочитал. В разговорах с моими русскоязычными коллегами, людьми интеллигентными, эрудитами, я с горечью убеждался в том, что они, как и я в недавнем прошлом, даже не слышали имени Иммануила Великовского. История повторялась, когда я беседовал с ивритоязычными интеллигентами. Выпускникам Еврейского университета в Иерусалиме я нередко давал «провокационный» вопрос: «Знаете ли вы людей, стоявших у истоков вашего университета?» Подавляющее большинство – не знало. И не случайно! В отлично изданной в Израиле энциклопедии, увы, не нашлось места для упоминания имени великого сына еврейского народа.

И еще. Книги Иммануила Великовского переведены с английского на итальянский, испанский, немецкий, французский, японский язык и даже на африкаанс. Нет переводов на русский. Это, хотя и с трудом, но поддается объяснению. Но вот то, что нет переводов на иврит, необъяснимо!

Как обогатился бы интеллект моих соотечественников, не владеющих другими языками, кроме иврита и русского, если бы они познакомились с творчеством Великовского! А заодно и с тем, как ортодоксальная наука приняла его теории.

Возможно, многие разочаровались бы, узнав, что в науке тоже существует мафия, что наука вовсе не «храм», как любят твердить многие ученые мужи, а грязная кухня. От этого факта никуда денешься. Это – реальность.

Не написать ли книгу о Великовском? – несмело подумал я,– бесхитростный рассказ о жизни величайшего ученого? Если удастся, коротко изложить содержание его книг. Ничего не вымывать. Писать, как я писал свои диссертации.

Постепенно зыбкое желание переросло в навязчивую идею. Отбросив неизбежные для непрофессионала сомнения, я решился написать книгу об Иммануиле Великовском.

 

 

1. ШИМОН ВЕЛИКОВСКИЙ

 

Печальная плоская равнина пересекается рекой, нехотя текущей вдаль, к Балтийскому морю. Неяркие хвойные леса с вкраплениями лиственных деревьев. Бедные поля – рожь, лен, картофель... Яблоневые сады вокруг убогих сельских хаток, подступающих к самому городу. Витебск – пристань на Западной Двине, когда–то столица Витебского княжества, располагавшегося к северу от Киевской Руси. В XIII веке этот город с окружающими землями вошел в состав Великого Литовского княжества – потом Речи Посполитой. А в конце ХУШ века ненасытная экспансия Московии поглотила эти земли и сделала их частью Российской империи.

Во времена Витебского княжества, а, возможно, – и раньше, в городе на Западной Двине уже была еврейская община. Как она появилась здесь? Откуда пришли сюда евреи? С юга ли – со стороны Киевской Руси, где еще раньше IX века жили евреи? С юго-востока ли – с Волги, из царства хазар? Кто знает...

Но путь семьи Великовских в Витебск прослеживается без особых затруднений.

Можно в какой–то мере понять гордость коренных американцев, знающих свою родословную вплоть до пятого–шестого поколения. Можно понять гордость английских или французских аристократов, родословная которых еще на пять–шесть поколений древнее.

Основоположник витебской ветви Великовских – Шимон – знал свою родословную по материнской линии до сотого поколения. Она восходила до Эзры Коэна, восстановившего в Иерусалиме Храм после возвращения евреев из вавилонского плена.

У Великовских не было ни родового герба, ни титулов. Более того, у рода Великовских, как и у всех евреев в России, не было даже элементарных гражданских прав. Зато в библиотеке дома Яакова – отца Шимона – стояли книги, написанные Шимоном – отцом Яакова, и отцом Шимона – Иегудой, и Лейб–Ихиэлем – отцом Иегуды, и дедом Иегуды – Айзиком. Глубины талмудической мудрости содержали эти книги, написанные просто евреями, единственным фамильным «титулом» которых была ученость и глубокая вера. К несчастью, та библиотека пропала – сгорела во время большого пожара в городе Мстиславле Могилевской губернии в 1859 году.

Именно в этом городке, который оставался глухой провинцией на востоке Белоруссии, в 1860 году родился Шимон Великовский. Здесь он безвыездно жил до своего еврейского совершеннолетия, до бар-мицвы, и даже еще один год – до 14 лет. Здесь, в хедере на краю города, он сдружился со своим сверстником Шимоном Дубновым, будущим выдающимся историком.

В хедере реб Зелиг тяжелой линейкой «вбивал» знания в своих учеников. Только двум Шимонам – Великовскому и Дубнову – не доставались побои. Возможно, это была дань уважения ребе Зелига, не знавшего грамматики, к ученикам, которые грамматику каким–то образом выучили. Зимой, ненадолго отрываясь от книги, Шимон прижимался носом к замерзающему окну и сквозь оттаявший кружок в стекле с завистью наблюдал за мальчишками, скользящими по льду. Но ему и думать запрещалось о таких развлечениях. Ведь он был примерным учеником среди изучающих Тору и Талмуд, и не пристало ему заниматься чепухой. Летом, когда он увлекся голубями, отец снова настойчиво напомнил ему: глупости мешают учению!

В семье Великовских ученость была самым ценным достоянием. Ко времени подготовки Шимона к еврейскому совершеннолетию в доме не было денег. Но отец Яков заплатил учителю, готовившему Шимона к Бар–мицве столовым серебром. Он не считал, что совершает нечто из ряда вон выходящее.

Мать Шимона, символ скромности и сострадания, даже далеко за пределами Мстиславля, была внучкой рава Шимона Хотимского из–под Чернигова. Брат Хотимского – Янкель ацадик – был женат на Ривке из рода Иосефа Каро, знаменитого раввина из Испании. Великовские помнили свою родословную.

Отец Шимона, Яков, по субботам говорил только на иврите. В синагоге он оповещал, что бедные, не имеющие субботней трапезы, приглашаются к нему на обед. Хотя нередко и для членов семьи Великовских не хватало еды за субботним столом.

Летом 1874 года четырнадцатилетний Шимон сбежал из дому, пешком пришел в местечко Мир, где находилась знаменитая ешива, и стал в ней заниматься. В ешиве, как и в хедере, Шимон был среди первых. Но достигал он этого не столько незаурядными способностями – в способных юношах в ешиве не было недостатка! – сколько поразительным усердием. Летом он занимался по 18 часов в день, зимой – по 12. Глава ешивы приглашал Шимона на субботу в свой дом, что считалось для учащихся высшей степенью отличия.

Через полтора года Шимон был вынужден прервать учение и вернуться домой: он получил повестку на призыв в царскую армию. Защищать отечество, в котором они не имеют гражданских прав, было не только единственным гражданским правом, но и обязанностью евреев России. От воинской повинности он получил отсрочку по малолетству, но в ешиву уже не вернулся. Ученье продолжал в мидраше, там же и работал.

После размолвки на идейной почве с отцом начался период скитаний в поисках работы. Сперва город Пропойск. Получив отказ, Шимон Великовский отправился в Могилев. Но и здесь ему отказывали во всех местах, куда он обращался. В Киеве еще сложнее. Работу приходилось искать, стараясь оставаться незамеченным, так как у него не было права на жительство. В дополнение ко всем несчастьям у него появились резкие боли в позвоночнике. Эти боли периодически обострялись на протяжении всей его жизни. Пришлось вернуться домой и помогать отцу во время его продолжительных поездок на подводе за товарами – за многие сотни километров от Мстиславля. И вот в Смоленске Шимон нашел работу у купца средней руки. Тот нещадно эксплуатировал молодого человека. Беда усугублялась тем, что Смоленск находился вне черты оседлости. Еврей мог поселиться здесь, только отслужив в армии.

В Смоленске Шимон Великовский стал активным сионистом, что сделало его слишком заметной личностью. А потому полиция вскоре арестовала его и по этапу доставила в Могилев.

Скитания в поисках работы, арестантский опыт, а главное – активная сионистская деятельность сделали умного и энергичного молодого человека настоящим бойцом. И это – не преувеличение! Только боец мог решиться после всех мук, пережитых им, приехать не просто за пределы черты оседлости, а в Москву, в самое запретное для еврея место, и здесь чудом стать на ноги.

Получив после подписания договора с крупнейшим финансистом Юлием Марком многолетний кредит во всех банках и коммерческих домах Москвы, Шимон Великовский становится видной фигурой финансово–коммерческого мира. Его сионистская деятельность приобретает еще большую весомость, чем прежде. Руководя московской организацией Хиват–Цион, Шимон Великовский в 1884 году направляет посланца в Эрец–Исраэль для покупки земли в пустыне Негев, возрождение которой к жизни было его давней мечтой. Впоследствии на купленной земле возник кибуц Рухама. Лично Великовский пожертвовал на это огромную по тем временам сумму – полтора килограмма золота.

Жить неофициально в Москве было для еврея делом рискованным и опасным. С ужасом вспоминал Великовский смоленскую тюрьму и возвращение в Могилев по этапу, арестантом. Официальное право жительства ему можно было получить, только став купцом первой гильдии. И. хотя путь этот сложен и продолжителен, другого для него просто не существовало. В течение пяти лет, проживая в черте оседлости, он должен был выплачивать огромный налог – по 1000 рублей золотом в год. Весь налог превышал заработок врача городской больницы примерно за четыре года.

Великовский решил поселиться в Витебске – на перекрестке путей с юга в Петербург и Прибалтику, а из Москвы – в Варшаву и дальше, на запад. И еще одно дело, более важное, предстояло завершить именно теперь.

В 1885 году в Страдове он познакомился с милой и умной девушкой Бейлой–Рахелью. В Страдов она приехала вместе с братом, чтобы хоть в малой мере помочь своему отцу Нахуму Гродински, видному лодзинскому купцу, находившемуся в то время на грани разорения. Шимон и Бейла–Рахель полюбили друг друга. И вот сейчас, когда его материальное положение позволяло создать семью, Шимон написал письмо в Лодзь своему будущему тестю и попросил руки его дочери. Было это летом,

1885 года. Только спустя четыре года, в канун Рош–ашана молодая чета Великовских поселилась в Витебске. Еще в Страдове у них родился сын Даниил, через два года – второй сын, Александр.

12 июня 1895 года в Витебске, в семье Великовских родился третий ребенок. Младшего сына назвали Иммануилом.

 

 

2. СЕМЕНА И ПОЧВА

 

Детство в добротном обеспеченном доме. Годами, столетиями выверенный и устоявшийся еврейский быт. Какие события могли врезаться в память ребенка? Разве только пожар в большой конюшне, крик лошадей, запах паленого мяса. Не из подсознания – из памяти извлечет потом психоаналитик Иммануил Великовский эту картину и этот запах. А еще запомнился ему необычный отъезд его отца Шимона.

Коммерческая деятельность отца была связана с частыми поездками, которые стали обыденным явлением в повседневной жизни семьи. Но на сей раз происходило нечто необычное. Трехлетний Иммануил с интересом разглядывал незнакомых посетителей, беспрерывно сменявших друг друга. Он пытался понять, что происходит в их доме. Он приставал к братьям с бесчисленными вопросами. Но и братья не знали, что оно такое – сионистский конгресс, в каком месте знакомого им мира между Могилевом и Смоленском находится та самая Швейцария, куда собирается отец.

После возвращения отца из Базеля разговоры в доме Великовских стали еще более сложными для детского понимания. Два лучших витебских врача – очень религиозный доктор Либерман и большой знаток истории Эрец–Исраэль доктор Корельчик – говорили с отцом о какой–то идеологии и о национальном доме. Хасиды Любавичского раввина выражали отцу недовольство по поводу того, что он отказался от должности в исполнительных органах сионистской организации. Отец почему–то оправдывался, ссылаясь на состояние здоровья. Доктора, хасиды, торговые тузы Витебска и окрестных местечек упорно расспрашивали отца о разговоре с Теодором Герцлем, а еще больше – о встрече с Максом Нордау, которым отец представил свой какой–то очень важный план создания банка. Зеркальные бока большого медного самовара с утра до позднего вечера излучали жар, а мама с тихой улыбкой на красивом лице разносила гостям чай, а на тарелочках привезенного из Лодзи праздничного сервиза – такой вкусный штрудль. И гости, в отличие от детей, могли угощаться им сколько угодно.

Пять лет в Витебске. Пять счастливых лет безоблачного детства.

В 1900 году семья Великовских навсегда покинула добротный каменный дом, так не похожий на покосившиеся домики – жилища большинства витебских евреев. Художник Марк Шагал, земляк Иммануила Великовского, с болью и любовью изобразил Витебск. Редкие чахлые деревца на фоне обшарпанных стен. Привязанные к колышкам козы озирают окружающую их убогость почти так же испуганно, как и их хозяева, втиснутые российским антисемитизмом в сдавливающую горло черту оседлости. И хотя маленький Иммануил рос в благополучии и достатке, натура шагаловского пейзажа запечатлелась в его сердце. В будущем это семя упадет на благотворную почву. Впрочем... Только ли от семян и почвы зависят всходы? Ту же убогость еврейского быта в Витебске видели Даниил и Александр. И воспитание в доме Шимона Великовского, воспитание еврейское и сионистское, в равной степени получали все дети. Тем не менее, пути их в будущем разошлись. Иммануил на всю жизнь остался сионистом, а Даниил и Александр поверили в то, что только социалистическая революция может разрешить еврейскую проблему.

...В Москве, куда переехала семья, дела купца первой гильдии Шимона Великовского сразу пошли в гору. Восстановились и сблизились отношения с банками и финансовыми домами. Имя Великовского зазвучало. Вскоре он стал одним из виднейших и наиболее уважаемых оптовых торговцев. Но одно обстоятельство омрачало благополучие семьи Великовских.

Когда Даниилу, а затем Александру пришло время поступать в гимназию, оказалось, что в православной Москве они лишены этого права. Еврейские дети были вне закона. В гимназию их не принимали, даже несмотря на то, что их отец, известный купец первой гильдии, имел право жительства в российских столицах Пришлось приглашать частных учителей, надеясь на то, что в будущем мальчиков удастся устроить во второй или третий класс гимназии. Частные учителя готовили для поступления в гимназию старших братьев, а затем – Иммануила.

Кроме учителей, преподававших гимназическую программу, был еще один, у которого одновременно учились не только дети, но и отец. Это был первый в истории Москвы преподаватель иврита. И первыми его учениками были члены семьи Великовских, среди которых самым способным оказался Иммануил.

И еще в одной области младший сын проявил заинтересованность и способности большие, чем его братья, – в изучении Торы и Талмуда. Отец с гордостью наблюдал за успехами Иммануила, вспоминал собственные – в мстиславльском хедере, а затем в ешиве Мир.

Ко времени, когда Иммануилу исполнилось 11 лет, финансовое положение Шимона Великовского, значительно пошатнувшееся в канун и во время русско–японской войны, вновь стало устойчивым. В московских торговых и финансовых кругах Великовский, купец первой гильдии, считался человеком умным, опытным, надежным и очень состоятельным. Популярность и широкие связи позволяли надеяться на то, что наконец–то ему удастся устроить младшего сына в гимназию. Если не в третий класс, в который он должен был быть принят по знаниям, приобретенным у частных учителей и самостоятельным трудом, то хотя бы во второй – по возрасту.

...С тревогой поглядывал Шимон то на часы, то на дверь кабинета директора гимназии. Давно уже истекло обычное для приемного экзамена время. Когда, наконец, его пригласили в кабинет, когда он увидел директора и двух учителей, с интересом рассматривающих то его, то смущенно ссутулившегося на своем стуле Иммануила, Шимону инстинктивно захотелось втянуть голову в плечи в ожидании очередного удара. Тем радостнее было услышать слова директора: «Мальчик поразил нас своими знаниями. Ему нечего делать в третьем классе. Это единодушное мнение – мое и обоих учителей. Но... Не будем в этом случае выходить за рамки установленных правил... Кроме того, господину Великовскому, вероятно, известно, что 9–я Императорская гимназия – одна из самых престижных в России. Так что пусть все идет своим чередом. Ваш сын зачисляется в третий класс...»

Высокий мальчик с крупными чертами лица, деликатный, воспитанный и вместе с тем такой неуступчивый, когда спор шел о его убеждениях, Иммануил считался признанным авторитетом и заводилой, хотя был моложе своих одноклассников. Первый по знаниям ученик в течение шести гимназических лет. Его память, сообразительность и образованность – были предметом удивления и восхищения как учеников, так и учителей. Возможно, именно поэтому в 9–й Императорской гимназии города Москвы Иммануил не ощущал антисемитизма.

 

 

3. СОЦИАЛИЗМ И СВЯТОСТЬ СУББОТЫ

 

Московский дом Великовских, несмотря на религиозность хозяина, справедливо считался весьма либеральным. Но суббота соблюдалась строго по еврейским законам – это было обязательным для всех членов семьи. В пятницу до захода солнца мать зажигала свечи. Семья собиралась вокруг праздничного стола, отец, стоя, произносил благословение и отпивал глоток вина из красивого серебряного кубка. В благоговейной тишине каждый выпивал свое вино. Отец приподнимал белоснежную накрахмаленную салфетку, покрывающую две свежеиспеченные халы, благословлял хлеб и, отламывая куски халы и обмакивая их в соль, молча передавал сидящим за столом. Неторопливая трапеза сдабривалась интересной беседой, в которой повседневные события перемежались с историями из Торы и Талмуда. Здесь, за субботним столом, Иммануил впервые услышал рассказ о том, как началось материальное благополучие отца.

...Бедный двадцатидвухлетний еврей приехал в Москву с рекомендательным письмом сомнительной ценности и несколькими копейками в кармане. В пятницу он был принят одним из финансово–торговых тузов Москвы – Юлием Марком.

Непродолжительная беседа явно носила характер экзамена. По–видимому, Шимон произвел на своего собеседника благоприятное впечатление.

– Ну что ж, молодой человек, приходите завтра подписать договор.

Перед Шимоном открывалось будущее, жизнь. Но завтра – суббота. Еврейский закон не разрешает ему подписывать договор в субботу. Шимон понимал, что, возможно, сейчас он упускает единственный и неповторимый шанс устроить свою судьбу. Но он не мог нарушить субботу. С робкой надеждой спросил, нельзя ли договор подписать в понедельник. Юлий Марк долгим насмешливо–испытующим взглядом окинул Шимона и сказал:

– Быть по–вашему. Подождем до понедельника.

Три тревожных дня Шимон скрывался в жалком подобии гостиницы, сомневаясь, останется ли в силе сделанное ему предложение. К счастью, в понедельник договор был подписан. По этому договору банки и торговые дома Москвы предоставляли Великовскому почти неограниченный кредит. Перед ним открывались неслыханные возможности. В договоре были такие льготы, о которых Марк даже не намекал в пятницу, при первой встрече.

– Не знаю, чем это объяснить, – продолжал отец. – Говорили, что Юлий Марк – крещеный еврей. Возможно, его крещение было только способом приспособления к антисемитской среде, а в душе он оставался евреем. А, может быть, он просто решил, что если для молодого человека вера важнее карьеры и денег, то на него можно положиться. Не знаю...

Рассказ отца не просто запомнился он был впитан Иммануилом. Для него отец всегда был не только объектом сыновней любви, но и личностью, достойной подражания.

Шимон Великовский был сдержан и деликатен в отношениях с людьми. Десятки евреев обращались к нему за помощью и советом. Он охотно помогал. Он советовал. Но советы никогда не бывали категоричными. Обычно Шимон только намечал направление. Принять решение должен был сам обращавшийся за советом. Даже в отношениях с подчиненными он придерживался этого правила. Детей, привыкших к российским нравам, по которым сильный и богатый только требовал и повелевал, несколько удивляла такая манера отца.

– Почему ты не приказал ему? Разве он не был неправ? – как–то спросил отца Александр.

– Конечно, он неправ. Я попытался объяснить ему это. И если он поймет, то найдет правильную дорогу. Все мы, увы, ошибаемся.

– И ты ошибаешься? – с недоверием спросил Иммануил.

– К сожалению, ошибки случаются и сейчас. А в отрочестве и юности я прошел сквозь тяжелый период колебаний.

– Отец, расскажи о своих колебаниях.

– Обязательно. При случае...

И такой случай представился.

После революции 1905 года Россия была охвачена самой оголтелой реакцией. Юдофобская черная сотня наводила ужас на еврейское население страны. Пуришкевич и прочие представители черной сотни в Государственной думе непрерывно возбуждали низменные инстинкты не только у простых людей, но даже в среде, так называемой, либеральной интеллигенции. Значительная часть просвещенной еврейской молодежи единственным выходом из столь тяжелого положения считала социальную революцию. Предельным выражением радикальных взглядов было убийство премьер-министра Столыпина киевским студентом – еврейским юношей Багровым.

Среди молодого поколения Великовских не было единодушия по поводу участия евреев в решении политических судеб России. Даниил и Александр колебались между необходимостью социальных реформ и активными действиями, подобными акту Багрова. Иммануил, которого старшие братья не хотели принимать всерьез, несмотря на его не по годам развитость и одаренность, не сомневался: дело евреев – исход в Эрец–Исраэль и построение там своего суверенного государства, российские же вопросы пусть решают сами великороссы.

Однажды, когда спор между братьями особенно накалился, Шимон Великовский развел в стороны разгоряченных сыновей и сказал:

– Успокойтесь. Не хочу навязывать вам своего мнения, как сделал однажды мой отец – ваш дед Яков. Но рассказать об этом случае стоит. Это и есть история моих колебаний.

После полутора лет учения в ешиве я должен был вернуться домой. Здесь, как и в хедере, я снова сблизился с Шимоном Дубновым. В ту пору он самостоятельно изучал русский язык. Я стал его догонять. Достал русско–еврейский словарь Штейнберга и учился языку, читая классическую литературу. Когда мне исполнилось девятнадцать лет, я впервые прочитал статьи Лилиенблюма и других видных сионистов. Идея возвращения евреев в Эрец–Исраэль увлекла меня, как и многих юношей. Но устоявшееся мировоззрение у меня еще не сформировалось.

Именно в это время вернулся из Палестины старший брат Шимона Дубнова. Он яростно выступал против Талмуда. Один из моих товарищей стал поговаривать о переходе в христианство. Не для приспособления – действительно из религиозных соображений. Я возражал. Я считал, что выходом из положения может быть соединение Торы с просвещением. Мечтой моей в ту пору было поехать в Вильно и поступить учиться в бейт–амидраш, готовящий раввинов. Но просьбу вашего деда Якова о выдаче мне паспорта не удовлетворили местные власти. Не могу сейчас сказать определенно, под влиянием ли этой обиды, просто ли видя вокруг себя нищету и бесправие, я стал крайне левым: тайком приносил домой запрещенную политическую литературу на русском языке и журнал на языке иврит «аШахар» («Заря»).

Однажды отец случайно обнаружил этот журнал. Никогда раньше я не видел его таким разгневанным. Он порвал журнал, и русские листовки, а заодно – и русско–еврейский словарь. Я очень болезненно перенес эту сцену. Всю ночь не спал, взвешивая достоинства и недостатки известных мне идейных течений в нашем еврействе. Ничего определенного не понял и не решил. Единственное, что стало абсолютно ясным, – евреи не должны иметь ничего общего с левыми движениями. Эта мысль немного приглушила обиду на отца. Но только немного. Я покинул отцовский дом в поисках собственного пути.

Мое мировоззрение вам известно. Я – сионист. Но навязывать вам что–либо насильно не намерен. И рвать ваших книг не стану. Каждый должен выбрать свой путь самостоятельно. А если на этом пути жизнь вам закатит несколько оплеух, как закатывала мне, ну что ж, оплеухи помогают преодолевать колебания.

 

 

4. ЗЕМЛЯ ИЗРАИЛЯ И МОСКОВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

 

В июне 1912 года Иммануил Великовский закончил

9–ю Императорскую гимназию. Его золотая медаль не была сюрпризом

ни для учителей, ни для одноклассников. В семье тоже на это надеялись. Но это не уменьшило радости – золотая медаль Иммануила стала истинным праздником в семье. Ведь она давала бесспорное право поступления в Московский университет в счет пятипроцентной нормы

для евреев.

Увы, даже с такой наградой Иммануила не приняли в Московский университет. Пришлось всерьез подумать о получении образования за пределами черносотенной России. Благо у отца были на это деньги.

В августе 1912 года семнадцатилетний Иммануил Великовский приехал в Монпелье, живописный город на юге Франции, и поступил на медицинский факультет университета. Недалеко от Монпелье – Ним, Арль, Авиньон, Марсель. Рядом – Средиземное море, омывающее и берега Эрец–Исраэль. Жаркое солнце Средиземноморья распаляло все еще кровоточащую рану обиды, нанесенную российским антисемитизмом.

В ту пору в университетах и политехнических институтах юга Франции – от Тулузы до Марселя – обучалось много еврейских юношей из России. В подавляющем большинстве это была талантливая трудолюбивая молодежь. Многие, как и Великовский, закончили гимназии и реальные училища с золотой медалью. Все они находились здесь потому, что в России двери университетов были перед ними закрыты. Буквально с первых дней учения Иммануил стал в этой среде лидером, внушая своим товарищам сионистские идеи. Семена попадали в благоприятную почву. Пройдут годы, и Великовский в Эрец–Исраэль встретит своих товарищей по университету в Монпелье.

...На юге Франции еще царило лето, когда Иммануил вернулся в осеннюю Москву с твердым намерением немедленно уехать в Эрец–Исраэль. Проще, конечно, было поехать пароходом прямо из Марселя, но он хотел получить инструкции от отца, связанные с делами московских сионистов.

На земле, купленной в Эрец–Исраэль евреями Москвы, предстояло организовать сельскохозяйственный кибуц. Дело это было весьма сложным по многим причинам. Прежде всего, земля находилась в пустыне Негев. Освоение Негева было давней мечтой Шимона Великовского. Он же был и основным капиталовкладчиком, организовал московских сионистов и внушил им идею создания первого свободного сельскохозяйственного производства в Негеве. Он придумал кибуцу имя – «Рухама».

Сельскохозяйственное производство в пустыне само по себе было колоссальной трудностью. Но не единственной. Предстояло найти руководителя хозяйства, составить сметы, определить наиболее приемлемые и рентабельные культуры. Необходимо было решать и многие другие весьма сложные организационные и бытовые проблемы. Шимон Великовский справедливо считал, что поездка Иммануила окажется необходимым погружением в практическую жизнь и отличной школой сионизма.

Трехдневное путешествие поездом до Одессы. Целый день до самого вечера, пока пароход не отошел от причала, Иммануил с любопытством рассматривал своеобразный и очень живописный город. С таким же интересом рассматривал он потом Констанцу, Варну, Константинополь, Афины...

В Акрополе он не оставил без внимания ни одной развалины, ни единого укромного уголка. С площадки у Парфенона он смотрел вниз на современный европейский город. А за спиной высились колонны древних Афин. В один и тот же миг он жил в двух временных измерениях.

Иммануил, казалось, уже до насыщения был наполнен впечатлениями от путешествия по Черному, Мраморному, Эгейскому и Средиземному морям, когда пароход пришел в Яффо. Начало свидания с Эрец–Исраэль вряд ли можно было считать приятным. Уже на причале, у двуколок с запряженными в них печальными осликами, арабы в куфиях и арабы–христиане, пронзительно перекрикивая друг друга, зазывали к себе пассажиров. Колокола на звоннице греческой церкви «отрабатывали» свою мелодию так же старательно, как в церквушке неподалеку от их дома ранним московским утром. Из тонкого минарета мечети доносились истошные вопли муэдзина. Ветер, жаркий, как из печи, гонял по узким улочкам дурно пахнущую пыль и обрывки грязной бумаги.

Зато на расстоянии двух–трех километров севернее порта Яффо Иммануил нашел совершенно другой мир. Тель–Авив – первый полностью еврейский город после почти 1900 лет рассеяния – поразил юношу прежде всего своей атмосферой. В городе жили, город строили, город украшали идеалисты, уверенные в том, что они начинают новый этап истории еврейского народа. Тель–Авив, маленький скромный город тружеников, рассылал своих эмиссаров в различные уголки Эрец–Исраэль создавать очаги национального дома – будущего возрожденного еврейского государства.

В одном из таких очагов – в кибуце Мерхавия – состоялась встреча юного Великовского с Библией. Кибуц был первым поселением в пустынной заболоченной долине. После дня каторжного труда кибуцники собрались на поздний обед в бараке – единственном помещении. На расстоянии нескольких километров вокруг не было не только строений, но даже живой души.

Видя подавленное настроение Иммануила, молодой кибуцник сказал ему, с аппетитом уминая еду:

– Ничего, друг, возрождение этого гиблого места к жизни – чудо поменьше того, которое произошло недалеко отсюда, в долине Аялон. Вон там, за этими холмами (кибуцник показал на юг, туда, где в быстро сгущавшихся сумерках уже ничего нельзя было разглядеть) Иошуа Бин–Нун приказал Солнцу и Луне остановиться, чтобы продлился день. Сыны Израиля могли не успеть победить своих врагов до наступления темноты. И Солнце остановилось. Нам ли не возрождать эту землю к жизни? Разве мы не потомки тех самых сынов Израиля?

Ночью, лежа на своей постели прямо на земле, рядом с палаткой – жилищем кибуцников, Иммануил смотрел в невероятно высокое небо – на звезды, которые никогда раньше не видел такими большими и яркими, на полную луну, которая по библейской легенде стояла неподвижно именно над этой долиной, и думал. При всей глубокой вере в Творца, он не мог допустить существования такого чуда. Не могут солнце и луна неподвижно застыть над долиной. Для этого должно прекратиться вращение Земли. Это невозможно. Нельзя буквально воспринимать метафору автора книги Иошуа.

...Встреча с Иерусалимом буквально ошеломила юного Великовскoгo. Ничего подобного он и не мог себе представить. На каждом повороте улиц он натыкался на древнюю историю, на живое напластование эпох, на истоки трех религий. В сердце его запали навсегда фантастические рассветы над Мертвым морем и Иудейской пустыней; неземные закаты, превращавшие иерусалимский камень в золотые слитки; а главное – свет, непонятный, неописуемый, невиданный нигде, кроме Иерусалима.

Весной 1915 года Иммануил вернулся в Москву возмужавшим, прожаренным солнцем Израиля. Он привез отцу обстоятельный отчет о делах в Рухаме. Не уставал рассказывать о земле Израиля, о кибуцах, Тель–Авиве, Негеве и, конечно же, об Иерусалиме. Он вернется туда. Вернется на свою землю врачом.

В прошлом году он поехал в Монпелье, потому что владеет французским языком – французскому и немецкому еще до гимназии детей обучила мама. Братья Великовские владеют этими языками свободно, как и русским. Но не следует идти по пути наименьшего сопротивления. Надо изучать медицину в Англии, чтобы заодно овладеть еще одним языком.

Осенью 1915 года Великовский начал учиться на медицинском факультете Эдинбургского университета. Окончив первый курс, он уехал на летние каникулы к родителям в Москву. Продолжить учебу в Эдинбурге ему уже не удалось. Началась мировая война.

Осенью 1914 года Великовский был зачислен студентом Вольного университета в Москве. Многие профессора Московского университета в знак протеста против дискриминационной политики царского правительства организовали свой университет в противовес официальному – Императорскому. Два семестра Иммануил слушал курс юриспруденции, истории и экономики.

В 1915 году ему удалось поступить на второй курс медицинского факультета Московского университета, продолжая гуманитарное образование в Вольном университете. Российское правительство чуть–чуть приоткрыло двери для евреев. Но это не было симптомом либерализации – шла война, и армия нуждалась во врачах.

При всей предвзятости к Московскому императорскому университету, нельзя не отметить глубины и основательности преподавания, которое там осуществлялось, тем более, что лекции читали выдающиеся русские медики и ученые.

Русско–японская война и революция 1905 года взволновали застоявшиеся воды университетского омута. Была даже создана студенческая дружина. Однако после революции студентов быстро успокоили. В университете воцарился покой. События внешнего мира, казалось, не коснулись медицинского факультета. Студенты–медики, в отличие от студентов других факультетов, до предела были загружены повседневной академической рутиной: анатомический театр, аудитории, лаборатории, клиники. А после занятий в университете – долгие часы работы в библиотеке или дома, бессонные ночи в переполненных до неправдоподобия больницах. И снова – работа, работа, бесконечная работа, если хочешь стать действительно врачом, а не просто обладателем врачебного диплома.

Великовскому было легче, чем большинству студентов медицинского факультета. С младенческих лет, приученный к систематическому учению, обладая незаурядными способностями и феноменальной памятью, он схватывал и запоминал изучаемый материал быстрее и легче многих его однокурсников. Благодаря этому у него оставалось время для стихов, публицистической деятельности. И для углубленного изучения Библии.

С тревогой наблюдал он за очень немногочисленными студентами–евреями Московского университета. Оживление политической активности, обусловленное войной, обстановкой в стране, слухами о поражениях на фронте, коррупции и воровстве в тылу, влекло некоторых из них в различные партии, благо в партиях тогда не было недостатка. Наиболее привлекательными для них казались леворадикалы – большевики, меньшевики, эсеры. Этой патологии, как считал Великовский, еще можно было найти объяснение. Но как понять вот такое: Великовский знал еврейского парня, студента юридического факультета, который шумно поддерживал крайне реакционную и откровенно антисемитскую монархическую партию. Несколько студентов–медиков были даже приглашены на грандиозную церемонию его крещения в храме Христа–спасителя.

С удивительной для юноши прозорливостью Великовский улавливал во всем этом тревожные симптомы надвигающегося несчастья. Спору нет, Россия нуждается в социальных переменах. Но это – не дело евреев. В черте ли оседлости загнивающей империи, приобретя ли гражданские права, если победит революция, евреи, как и прежде, останутся на русской земле инородным телом.

Более того, как и на протяжении всей трагической истории их рассеяния, евреи окажутся в роли этакого «козла отпущения» в любом случае. Если победят реакционеры, евреев легко будет обвинить в том, что они затеяли революцию. Если победит революция, во всех неизбежных экономических и социальных бедах можно будет опять–таки обвинить евреев. Глупый и несчастный народ! Какого черта они ввязываются в чужие, чуждые им дела, вместо того, чтобы заняться своими?

 

 

5. «ТРЕТИЙ ИСХОД»

 

Великовский много думал об этом, и незадолго до февральской революции 1917 года написал яркую высокоэмоциональную брошюру «Третий исход». Издана она была спустя десять месяцев под псевдонимом Имануэля Рамио.

Сразу же после краткого предисловия студент, которому было тогда лишь чуть больше 20 лет, писал: «Четыре устоя, на которых утверждено всякое начало культуры, – это: человечество, нация, семья, личность. Удаляя любой из этих устоев, мы выходим из равновесия. В иудаизме замечательно совершенно сочетаются все четыре начала. Широкий кругозор номадов, кочующих между Месопотамией и Египтом, отличается ощущениями не только универсальными, но даже космическими. Библия – это история еврейского народа, но в то же время – это и история человечества. Начинается эта история не с какой–либо династии, не с каких–либо законов, не с каких–либо походов и не с призвания чужеземных правителей, а с сотворения мира и создания человека.

Еврейские пророки говорят не только об усовершенствовании личности, не только о развращенности народа и его будущих судьбах, но и о других народах, не только о своих соседях, но и о целом мире. Судьбы мира – почти в каждом слове пророка, хотя он и посвящает обыкновенно свои речи своему народу. Надо быть великим фантастом всечеловечества, чтобы в маленькой Иудее простому пастуху объявить суд народам или начать говорить так: «Слушайте, народы, внимайте, страны!» Это в то время, когда сохранить и распространить эти слова должны не пар, электричество и типографский станок, а исключительно дух энтузиазма и правды.

Примером того, как с исчезновением идеи всечеловечества теряется равновесие потерявшего этот устой, может служить любой народ древности: Египет, Вавилон, Греция, Рим, несмотря на то, что каждый из них мечтал о мировом господстве и даже в определенный момент, может быть, и достигал его. Даже больше: всякий народ, мечтающий о мировом господстве, не имеет – уже или еще – идеи всечеловечества».

Великовский считает Наполеона разрушителем идей пророков, повторенных французской революцией. В словах немецкого гимна он пророчески замечает стремление к мировому господству. Он обращает внимание на интересную деталь: еврейский народ, представление которого о его Богоизбранности не говорит о недостатке самомнения или веры в себя, никогда свои политические пределы не представлял себе дальше границ, обещанных Богом.

Великовский, рассматривая исторический процесс создания нации, замечает: «...ни одна нация не нашла безумства сказать о себе то, что сказал о себе еврейский народ. Он стоит лицом к лицу Бога. Поэтому его сила другая, его идеология неизменна, как неизменна вера в Единого Бога. Идеологии других наций могут видоизменяться, исчезать; с их исчезновением могут исчезать нации».

Великовский рассуждает о семье – о ее не только биологическом, но и метафизическом значении. Говоря о бессмертии половых клеток, в отличие от соматических, Великовский пишет: «...биология лишь объясняет то, что иудаизм понял без лабораторий и опытов... У еврейства был осознанный культ предков и столь же осознанный и отсутствующий у других народностей культ потомства. Еврей называет Израилем весь народ, потому что во всем народе есть «семя» Израиля. Семя, которое носил Авраам, теперь ношу я, как и всякий еврей». Дальше подробно развивается этот тезис, подводящий автора к причине сохранения самобытности еврейского народа, даже находившегося в рассеянии. Горечь звучит в фразах, противопоставляющих евреев окружающим их народам и, прежде всего, – народам Европы: «Законов милосердия ты не знала, начала справедливости тебе чужды, пророков Бога среди тебя не было. Европа – это антипод иудаизма».

Великовский утверждает, что в начальных школах от Гренады и Кордовы до Багдада и Шираза детей обучали на глобусах, когда Европа еще представляла себе Землю плоской. Он говорит о гуннах и вандалах, объявивших себя наследниками христианства, о том, как Европа была поражена идеей свободы, равенства, братства через 25 столетий после того, как эту идею не только проповедовали, но и осуществляли в городах Иудеи и Самарии. У евреев раньше, чем у других народов, исчезло рабство. В цивилизованном мире оно еще существовало во второй половине XIX века (Россия, Америка). «У евреев не было плебеев и аристократов; были только аристократы духа и невежды». Но у первых не было никакого преимущества, кроме внутреннего превосходства.

Великовский пишет о необходимости и радости труда. Он не понимает, как можно прожить всю жизнь и есть хлеб за «критикования чужих литературных произведений». Он высказывает и несколько наивные мысли о необходимости работы на земле, независимо от основной профессии. «Под своею смоковницею будет сидеть каждый человек. Так только я могу представить себе конечное счастье и покой для странствующего Израиля». «В Библии, – подчеркивает юный автор, – почти нигде не говорится о труде, потому что труд был наслаждением для людей, и говорить «трудись» некому было. А христианам понадобилось создать особую религию труда (помимо религии церкви) – социализм, который отверг религию церкви». В данной фразе, думается, не вызывает сомнений вторая ее половина.

Основная идея брошюры, конечная цель, которую преследовал автор, – возвращение евреев в Землю Израиля. Великовский, фактически тогда юноша, не страшится возвысить свой критикующий голос против кумира сионистов – Теодора Герцля, не понимающего, по мнению автора брошюры, каким должно быть возрожденное еврейское государство. «Теодор Герцль хотел еврейский дух... сделать духом европейским. И ассимилировать он его хотел, правда, со всей любовью своего большого сердца». Он не может простить Герцлю его мечту о Иерусалиме, «где христиане, магометане и евреи (на третьем месте) имеют свои учреждения, где на храме написано "Nil humani a me alienum puto" – "ничто человеческое мне не чуждо". Латынь надписи говорит, что еврейское – чуждо».

Для Великовского очевидно: возвращение в еврейскую страну – это возвращение к Еврейскому Богу, а не просто создание страны для европеизированных евреев. С возмущением говорит юный автор о части ассимилированной еврейской интеллигенции, переставшей верить в Бога, – «ложный стыд среди этой интеллигенции и полуинтеллигенции, некое рабство, которое не позволяет рабам верить в то, во что не в ходу верить среди господ, некая глупость, которая как бы говорит – слишком долго мы в Него верили, или которая ничего не говорит, потому что говорить ей нечего». И дальше: «В наши дни сказать – «мы потомки Маккавеев» – это любезно нашей гордости, но берем ли мы себе лозунгом Имя Бога, как Маккавеи?»

Великовский заключает брошюру следующими словами: «Я выяснил, что еврейская нация создалась и обособилась, как нация, знающая Бога, а идея всечеловечества близка еврейской нации более, чем кому–либо; я выяснил, что еврейство ищет исхода из Европы, и теперь настало время ухода в Сион. Труд на земле, здоровая любовь, глубокая культура иудаизма, разумная цивилизация – все это не ново, но еще не осуществилось. Осуществиться это должно в еврейской стране».

Есть в брошюре места наивные, противоречивые, незрелые.

Не следует забывать, что автору ее, студенту–медику, исполнился лишь 21 год.

И, тем не менее, глубокий анализ, страстная убежденность и вера сохраняют ее актуальной даже в наше время. Жаль, что об этой работе Великовского ничего не знают в Израиле. Изданная на русском языке небольшим тиражом, она уже давно стала раритетом.

 

 

6. ПРИГОВОР, НЕ ПРИВЕДЕННЫЙ В ИСПОЛНЕНИЕ

 

Сионисты России никогда не выступали против революции или против советской власти. Единственная их вина заключалась в концепции, что евреи не должны иметь ничего общего ни с революцией, ни с советской властью, что дело евреев – иммиграция в Эрец–Исраэль и воссоздание там своего государства. Но в глазах большевиков, пришедших к власти, концепция эта была смертным грехом, который необходимо искоренять физически. Так определил их вождь Ленин. Претворение в жизнь этих указаний – фактически физическое искоренение еврейской нации в России – осуществлял «карающий меч» революции – Дзержинский.

..В феврале 1918 года ЧК арестовала группу московских сионистов, в том числе – технического секретаря организации, при обыске которого был обнаружен список жертвователей на покупку земли в Палестине. Шимона Великовского успели предупредить об опасности. Он не вернулся домой и уже никогда не видел ни дома, ни своего имущества, накопленного годами неустанного труда. Однако ему удалось избежать ареста. Три недели он скрывался у надежных людей, прежде чем представилась возможность выбраться из Москвы с женой и младшим сыном – Иммануилом.

Наиболее логичным путем в Палестину семье Великовских казался путь через Украину. Но о какой логике можно говорить во время революции и гражданской войны? Дорога на юг была сопряжена со смертельной опасностью. Кого только не было в тех местах! Немцы и поляки, белые армии Деникина и Врангеля, украинские гайдамаки и армия Петлюры, банды Григорьева и другие.. У каждой из этих армий и банд была своя политическая платформа, своя программа. Но в одном они были едины – в оголтелом антисемитизме.

Долгие месяцы скиталась семья Великовских по пылающей Украине, пытаясь пробиться на запад. Иногда по нескольку дней оставались без куска хлеба. Иногда в течение одного дня подвергались опасности попасть в лапы трех сменяющих друг друга режимов, одинаково ненавидящих евреев. Не был исключением «в этом вопросе» и таращанский полк под командованием Боженко, входивший в состав Красной армии.

...Случилось это в начале зимы 1919 года на Дону. Иммануил пошел в станицу в надежде раздобыть хотя бы какую–нибудь еду. Высокий юноша с интеллигентным лицом и волевым подбородком, юноша, в котором безошибочно можно было распознать еврея, почему–то показался казакам генерала Шкуро большевистским агитатором. Допрашивавшему Иммануила есаулу попросту лень было выслушивать объяснения какого–то жида. Мало их, что ли комиссарит в Красной армии? Приговор был скорым и безапелляционным — расстрелять!

Казак средних лет повел Иммануила на окраину станицы, к яру, в котором расстреливали пленных. Великовский шел не оглядываясь, время от времени ощущая прикосновение штыка к спине. Жидкая грязь чавкала под ногами. Первые снежинки неуверенно парили в сером свете рано угасающего дня. Какое–то непонятное состояние, какое–то неясное ощущение безмерности отсекло и страх, и даже тревогу о родителях, ничего не знающих о его судьбе. Неизвестно почему и зачем, он вдруг начал спокойный рассказ. Он говорил о том, что еще совсем недавно вспомнилось ему на Украине – на пепелище еврейского местечка, куда, в надежде на кров и еду семья Великовских пришла, к счастью, уже после погрома.

Он рассказывал о Диего Пиресе – рыцаре и маране начала XVI века, прекрасном юноше, любимце португальской королевы. Под влиянием выдумщика Давида Реубени, объявившего, что он пришел из чудесного царства, где счастливо живут десять исчезнувших колен Израиля, Диего принял иудаизм, обрезался, сменил свое имя на Соломон Молхо и стал изучать Каббалу. Католическая церковь обвинила его в ереси. В день аутодафе папа Климентий VII спрятал его, а на костре сожгли другого человека. Диего–Соломон и Реубени под знаменем Маккавеев направились к королю Карлу. Король выдал тридцатидвухлетнего Диего–Соломона. В день казни король направил своего посланника с предложением о помиловании, если Диего возвратится в христианство. Пирес отказался и был сожжен.

...Чавкала грязь под ногами. Казак слушал с интересом и удивлением. Он шел, уже не прикасаясь штыком к спине Иммануила. Когда они остановились у обрыва над яром, казак, внимательно вглядываясь в лицо пленника, сказал:

– Чудной ты какой–то... Хоть и жид, а человек. Ладно. Не стану я брать грех на свою душу. Спустись в яр, дождись темноты и уходи.

Два выстрела прогремели в мокрых сумерках. И снова тревожная тишина окутала мир.

Скрываясь в яру до темноты, охваченный нахлынувшим страхом, Великовский пытался проанализировать, что же произошло с ним по пути к расстрелу. Откуда взялось то непонятное и сейчас состояние безмерности, отсутствия страха и даже тревоги о родителях? Что это было? Стопор? Охранительное торможение? И почему он вдруг заговорил о Диего Пиресе?

Уже на Кавказе, глядя на мощную шапку Казбека, преграждавшего путь на юг, в Эрец–Исраэль, Иммануил Великовский написал поэму в прозе о рыцаре и маране, прекрасном юноше Диего Пиресе.

Пройдет еще пятнадцать лет, и эта поэма будет опубликована в Париже на языке оригинала – на русском языке: Эммануил Рам, «Тридцать дней и ночей Диего Пиреса на мосту Святого Ангела».

 

 

7. ДИПЛОМ ВРАЧА

 

Три года тяжких скитаний по горящему в пламени гражданской войны югу России. Тщетные попытки выбраться за границу. Неоконченный курс обучения на медицинском факультете университета. Неопределенное будущее. Таков был мрачный итог, с которым Иммануил Великовский приближался к своему двадцатишестилетию.

Возможность возвращения семьи в Москву даже не обсуждалась. Отец был слишком заметной фигурой. Здесь, на Украине, у него еще оставались шансы не быть обнаруженным агентами ЧК. Возвращение в Москву Иммануила тоже было рискованным предприятием. Во–первых, он был сыном не просто капиталиста, а видного сиониста – Шимона Великовского. Во–вторых, в ЧК могли быть сведения о том, что именно он – автор брошюры «Третий исход». Но даже если им известен автор, вина несколько смягчалась тем, что брошюра была написана не только до октябрьской, но даже до февральской революции. Кроме того, весной 1921 года несколько поутих террор периода военного коммунизма.

С убогой поклажей в руках Великовский вышел на заснеженную площадь перед Киевским вокзалом. Справа, за Москвой–рекой, в сумеречной дали проступали очертания Ново–Девичьего монастыря. Обшарпанный трамвай душераздирающе заскрежетал на повороте. Все такое знакомое и все такое чужое... Но через это надо пройти.

То ли по причине некоторой либерализации, то ли потому что Москва остро нуждалась в медицинских кадрах, особенно во врачах, восстановление Великовского в университете оказалось относительно легким делом. Тем более, что блестящего студента помнили уцелевшие на факультете профессора.

Летом 1921 года Великовский окончил университет и получил диплом врача. Еще несколько месяцев он работал терапевтом, прежде чем ему с колоссальным трудом удалось раздобыть разрешение на выезд за границу для себя и для родителей, все еще скитавшихся по Украине. Весной 1922 года Шимон Великовский с женой и младшим сыном покинули пределы России.

Голова Великовского–старшего всегда была полна идей связанных с возрождением еврейского государства. Собрать бы туда цвет научного мира, украшающий цивилизованные страны, – какой бы мог получиться университет! Мечта эта казалась даже не утопией, а так, чем–то эфемерным. Но почему бы не начать ее осуществление с создания многоотраслевого научного журнала, в котором будут публиковаться работы виднейших ученых–евреев? С этой целью Шимон Великовский, как только семья выбралась за пределы России, направил Иммануила в Берлин, а сам вместе с женой поехал в Эрец–Исраэль.

 

 

8. «SCRIPTA», ЭЛИШЕВА И ЭЙНШТЕЙН

 

Головокружительное чувство невесомости охватило Иммануила, когда он вышел из здания вокзала на просторную берлинскую площадь. Солнечное утро смягчало казарменный вид окружающих зданий. Солидный полицейский величественно дирижировал движением. Добропорядочные бюргеры дисциплинированно пересекали дорогу только на переходах. Во всем видны были основательность, законность, порядок. Можно было расправить плечи. Можно было идти, не таясь. Впервые за несколько лет Иммануилу было приятно просто вот так прогуливаться, тем более, что плиты тротуара сверкали чистотой, как паркет в их московской квартире. Можно было бесцельно бродить, не опасаясь ни петлюровцев, ни большевиков, ни деникинцев, ни зеленых. Еврейские фамилии над витринами шикарных ювелирных магазинов. Большие буквы еврейского алфавита – кошер – у входа в мясную лавку. Восторгаясь, как ребенок, Иммануил останавливался, чтобы рассмотреть на стенах домов отполированные до зеркального блеска медные таблицы еврейскими фамилиями врачей и адвокатов.

Берлин казался ему прекрасным. Цель его приезда была такой ясной а, главное, – такой легко осуществимой! Могут ли быть какие-нибудь затруднения в городе, где царят порядок и законность? Он медленно шел по Унтер ден Линден. Он ярко представил себе, как должен выглядеть журнал — издание пока еще не существующего еврейского университета в Иерусалиме. На обложке – справа налево – название журнала на иврите. Так же на иврите все статьи, но здесь же, в журнале, должны они быть опубликованы и на языке оригинала. Какая удача, что он владеет ивритом, английским, немецким, французским, русским. И даже латынью, которая, собственно говоря, будет только в заглавии и в специальных терминах. SCRIPTA UNIVERSITATIS ATQUE BIBLIOTHECAE HIEROSOLYMITANARUM.

Шимон Великовский справедливо считал, что журнал этот нужен не меньше, чем кибуц в Негеве. Можно ли жалеть на него деньги?

Кто знает, быть может, еще до возрождения Третьего храма в Иерусалиме воздвигнут величественный храм науки – еврейский университет, который должен стать одним из источников светочи еврейского государства, предсказанной в Библии.

«Стоп, Иммануил! – прервал ход своих мыслей Великовский. – Для издания журнала необходима крыша над головой, а не бесцельное болтание по Берлину». Во внутреннем кармане пиджака у него находились два адреса. Иммануил наугад вытащил одну из бумажек и обратился к полицейскому с вопросом, как проехать к нужному месту. Полицейский обстоятельно объяснил, где остановка трамвая, куда ехать и где надо сойти.

Уже сам фасад трехэтажного кирпичного дома, перед которым остановился Иммануил, свидетельствовал о добропорядочности и уюте. Хозяин в черной бархатной ермолке деликатно осведомился об источнике рекомендации и после непродолжительной вежливой беседы представил квартиранта своей жене, владелице пансионата.

За обедом Иммануил познакомился с очень серьезной и симпатичной девушкой, оставившей в углу, у вешалки, свою скрипку. Вскоре он узнал, что имя ее – Элишева, что она работает в струнном квартете и преподает музыку. В Берлине живет одна. У ее родителей в Гамбурге магазин религиозных книг. Сюда Элишева приходит обедать потому, что здесь, безусловно, кошерная кухня, вкусная пища и симпатичные хозяева. Она – вторая из пяти сестер Крамер. А еще есть у нее брат Зигфрид. Зигфрид и кошерная кухня? Да, она не находит в этом ничего странного. Тевтонское имя в семье Крамеров не мешает им быть религиозными евреями. Лично она строго соблюдает субботу. И если бы господин Иммануил не заговорил об этом, ей никогда не пришла бы в голову мысль о необычности такого сочетания. В Германии, во всяком случае, никто не считает это странным.

Старшая сестра Мирьям, а затем и остальные сестры заметили, что знакомство с Иммануилом как-то изменило Элишеву. Даже в ее игре появилось неуловимо новое, что, естественно, немедленно отметили ее коллеги по квартету.

Перемены в Элишеве замечали все, кроме наблюдательного Иммануила, мысли и помыслы которого были заняты изданием журнала «Scripta». Трудно даже представить, как один человек мог справиться буквально с горой корреспонденции. Он разослал письма во все концы мира выдающимся ученым–евреям. Посвятив их в цель предприятия, он объяснил, что из нового журнала, как из зерна, должен произрасти еврейский университет в Иерусалиме.

Уже 11 августа 1922 года он смог написать отцу в Палестину, что работа продвигается с каждым часом с исключительной быстротой. К этому времени физико–математический том был укомплектован статьями выдающихся ученых: Е. Ландау, X. Бора, Г. Лориа, И. Адамара, А. Лоеви, А. Френкеля, А. Эйнштейна, И. Громмера, Л. Орнштейна, Т. Леви-Чивита, Т. Кармана, С. Бродецки, И. Поппер–Линкойса. Но на этом Иммануил не остановился. И снова во все концы света полетели его письма, обращения, объяснения...

Единственным помощником Великовского на первых порах был Генрих Лёве. Несколько старше Иммануила, такой же интеллигентный и так же преданный идее сионизма, он стал ближайшим другом Великовского. А вскоре у них появился еще один помощник. Элишева стала незаменимой в организационной работе, отрывая для этого время не только от своего досуга, но даже от исполнительской и педагогической деятельности. Трудно сказать, что послужило тому причиной – красивая ли идея, приближающая ее к Иммануилу, или непреодолимая тяга к Иммануилу, частью которого была сионистская идея.

Судя по ответам на письма, разосланные ученым, можно было надеяться на успех. В портфеле были рукописи, которые могли сделать честь любому солидному журналу. Естественно, что фамилия редактора на титульном листе должна соответствовать авторитету авторов в мировой науке. Редактором выпуска «Математика и физика» Великовский решил пригласить Альберта Эйнштейна.

Направляясь на первую встречу с Эйнштейном, Великовский ощущал какой–то внутренний озноб. Ученическая робость сковала его в лифте, медленно поднимающемся к пятому этажу респектабельного берлинского дома. Но робость исчезла буквально после первых слов приветствия. Эйнштейн оказался совсем не небожителем, каким, случалось, представляли его люди. Не было в нем профессорской чопорности, так часто встречающейся в университетских кругах. Великовский рассказал о цели предприятия, о том, что он планирует издание трех параллельных выпусков «Scripta universitatis» – математика и физика; химия, биология и медицина; философия и психология.

Эйнштейн без колебания согласился взять на себя обязанности редактора выпуска «Математика и физика» и тут же предложил написать письма нескольким выдающимся ученым за границей, надеясь, что личная дружба с ним привлечет их к участию в новом издании. Последующие встречи носили еще менее официальный характер. Эйнштейн с интересом выслушивал концепции молодого врача, касающиеся еврейского вопроса. Смысл их почти не отличался от изложенного в брошюре «Третий исход» около шести лет тому назад. Только форма была более мягкой, даже осторожной, но это на первых порах.

Эйнштейн иногда возражал, не соглашался, но не подавлял своим авторитетом. Ему явно доставляло удовольствие общение с молодым врачом. И если его слегка шокировала сионистская непреклонность Великовского, то два других качества собеседника – колоссальная разносторонняя образованность и невероятная трудоспособность вызывали у Эйнштейна не только удивление, но даже уважение.

...Уже привычным путем шел в тот день Великовский на встречу с Эйнштейном. Было еще тепло, но липы начали терять листья. Великовский подошел к лифту, потом передумал и по лестнице поднялся на пятый этаж. Служанка отворила дверь и проводила знакомого ей молодого человека в кабинет профессора.

– Рад вас видеть, дорогой доктор. Садитесь. – Эйнштейн положил скрипку в футляр, застегнул на груди пуговицы сорочки и сел в кресло напротив Великовского.

– Вы увлекли меня, дорогой доктор, вашим предприятием. Но по здравому размышлению я усмотрел в нем, как бы вам сказать помягче, некоторые шовинистические тенденции. Не так ли?

– Нет, не так, господин профессор. Излишне вам напоминать, что для цивилизованного независимого государства наука важна не менее армии, промышленности и сельского хозяйства. Речь идет о возрождении нашего еврейского государства. «Scripta» – одно из предприятий на стадии возрождения. И только. Журнал – начало созданию университета в этом государстве. Так что при всем моем глубоком уважении к вам, мне трудно согласиться с вашим мнением.

– Дорогой мой доктор, вы – увлеченный молодой человек. Вы видите ваше утопическое государство в то время, когда его просто не может быть. В ближайшем обозримом будущем, во всяком случае. А в более отдаленном – в нем просто не будет нужды.

– Почему?

– Сейчас, после пережитой миром трагедии, цивилизованные народы приняли евреев в свое лоно. И мы становимся – уже стали! – интегральной частью этих народов. Мой коллега Леви–Чивита считает себя не евреем, а итальянцем, и ненавидит немецких евреев так же, как немцев. Это же относится к еврею Адамару. который больший француз, чем коренные французы.

– Известная мелодия. Я назвал бы ее колыбельной. Ею можно усыпить людей, нуждающихся в мобилизации для защиты. Этим она и опасна.

– Для защиты? От кого?

– Должен ли я напомнить вам, господин профессор, сколько раз в нашей истории процветающие еврейские общины, пользовавшиеся влиянием в своих странах, вдруг подвергались гонениям? Должен ли я напомнить, какие социальные или религиозные факторы служили причиной этих несчастий? Должен ли я напомнить, сколько раз существование или уничтожение нашего народа зависело от воли отдельных личностей, нередко патологических, преступных, но авторитарных? А разве сейчас в вашей Германии, принявшей вас как равного в свое лоно, не нарождается страшная сила, еще в эмбриональном состоянии обещающая немцам «освободить» их от евреев?

– Мой юный друг, если вы имеете в виду кучку крикунов в мюнхенских барах, то это лишний раз демонстрирует вашу тенденциозность или, я бы сказал, присущую сионистам неспособность адекватно оценивать реальную действительность.

Великовский сжал подлокотники кресла. Он чувствовал, что в споре с Эйнштейном уже перешел границы дозволенного. Он помнил о разнице в положении и возрасте. Здравый смысл подсказывал ему: необходимо прекратить дискуссию и вернуться к практическим делам, связанным со «Scripta». Но какая-то сила, неподвластная его сознанию, несла его, повелевая резко ответить Эйнштейну.

– Удивительные вы люди, немецкие евреи. Все вам ясно. Все вам очевидно. Причем, очевидное вытекает не из анализа фактов, а из того, что в вашем просвещенном высокомерии вы называете «здравым смыслом». Этим вы и опасны. Допускаете ли вы, господин профессор, ситуацию, при которой вы бы отвергли факты, полученные в результате эксперимента только потому, что они не соответствуют вашей красивой гипотезе? Немецкие евреи первыми ступили на стезю просвещения и считают, что это – дорога к ассимиляции. Кстати, просвещение и ум не обязательно взаимозависимы. Просвещенные ассимилянты – не первые, увы, невозвратимо отторгнутые и навсегда потерянные части еврейского народа, существование которого в течение почти двух тысячелетий без собственной страны беспрецедентно и имеет только трансцендентальное объяснение. В будущем еврейский народ обязан выполнить предназначенную ему миссию. Но я не хочу останавливаться на явлениях трансцендентальных. Испанские и португальские мараны тайно исповедовали иудаизм. Многие из них, удрав туда, где до них не могла дотянуться рука инквизиции, снова возвращались в иудаизм. Немецким просвещенным евреям не грозит инквизиция. Их отторжение от еврейства добровольно. Боюсь только, что и это не спасет их при очередном погроме. Не важно, кто следующий будет их уничтожать – кучка ли крикунов из мюнхенских баров, как вы их назвали, или другая банда, у которой шансы прийти к власти в Германии значительно выше, чем у профессора Эйнштейна и его просвещенных друзей. Я имею в виду даже не евреев, а стопроцентных немцев. И кто знает, не доберется ли грязная волна антисемитизма до вашего респектабельного пятого этажа.

– Мрачную картину вы, мой дорогой доктор, нарисовали.

– Увы, реалистическую...

Эйнштейн открыл футляр и извлек скрипку. Подержал ее, погладил деку и снова положил в футляр.

– Люблю скрипичный концерт Мендельсона, – тихо проговорил он.

Великовский улыбнулся. Скрипичный концерт Мендельсона! В этом концерте еврея–выкреста Феликса Мендельсона–Бертольди из немецкой романтичности упрямо выпирает несвойственное немецкой музыке начало. А ведь этот еврей так упорно старался перестать быть евреем и сделаться истинным немцем. Чувствует ли это Эйнштейн? А, может быть, не только чувствует, но даже знает?

Эйнштейн вопросительно посмотрел на Великовского:

– Чему вы так ехидно улыбаетесь?

– Приятно было увидеть ваше сомнение в непогрешимости немецких просвещенных евреев.

– О, вы опасный человек! При вас даже думать надо осторожно.

– Если вы позволите, господин профессор, я несколько углублю ваши сомнения. Когда составлялся список современных выдающихся математиков и физиков, мы с удивлением обратили внимание на невероятно большое количество евреев среди них. Ничего не могу сказать по этому поводу, не нахожу ему объяснения. Не знаю, имеет ли это значение для грядущей миссии нашего народа. Но я знаю, что у него есть будущее, так же, как было исключительное прошлое.

– Так уж исключительное?

– Безусловно. Древний народ с древней культурой. Народ, давший миру моральный кодекс, гражданский кодекс, гигиенический кодекс. Народ, сохранивший свою духовную монолитность в рассеянии. Можете вы назвать хотя бы еще один народ, подобный нашему?

– Все народы берут истоки от древнего корня.

Великовский встал и подошел к раскрытому окну. Внизу, выложенная циркулярным узором, серела брусчатка берлинской улицы.

– Посмотрите, пожалуйста, на эту брусчатку. Вы, надеюсь, согласитесь, что она вытесана из древнейшего камня.

– Естественно, – ответил Эйнштейн, не ожидая подвоха.

– Вот видите, древность, но ее почему–то не поместили в музей.

Эйнштейн весело рассмеялся и, с явным удовольствием посмотрев на освещенную сентябрьским солнцем большую фигуру Великовского, сказал:

– Не знаю, отчитываетесь ли вы о своей деятельности перед какой–нибудь организацией. Если да, то можете сообщить, что вы обратили Эйнштейна в сионизм. Почти обратили, если сказать точнее...

Возвратившись к своему креслу, Великовский ответил с внезапной торжественностью:

– Я отчитываюсь перед своей совестью и перед отцом, который тоже – моя совесть.

...Спустя два дня, 18 сентября 1922 года, в письме отцу Иммануил Великовский скромно упомянул о полуторачасовой беседе с Альбертом Эйнштейном.

 

 

9. ХАИМ ВЕЙЦМАН И ХАИМ БЯЛИК

 

Структура «Scripta» была весьма сложной с издательской точки зрения. Статьи в каждом номере должны быть напечатаны на языке оригинала, то есть, на одном из европейских языков, и в переводе на иврит. Учитывая это, даже выбор типографии представлял немалую проблему. Но еще труднее было найти переводчиков на иврит, которым предстояло осуществить весьма нелегкую работу, если учесть, что в древнем иврите не существовало терминов соответствующих современному уровню математики и физики.

В конце концов, Великовский остановил свой выбор на типографии в Лейпциге. Это еще больше осложнило его жизнь, так как значительную часть постоянно дефицитного времени занимали поездки из Берлина в Лейпциг и обратно.

Штат переводчиков был полностью укомплектован к началу сентября 1922 года.

Вскоре Великовский сообщил отцу: успешно продвигается работа по созданию второго тома «Сфатейну» – того самого, первый том которого Шимон Великовский издал еще Москве. И это – несмотря на невероятную загрузку, связанную со «Scripta».

Трудоспособности Великовского действительно не было предела. Работу ответственного секретаря, координатора и издателя крупного многоотраслевого научного журнала он совмещал с посещением лекций на биологическом факультете Берлинского университета. Несколько позже в дополнение к этому он стал слушателем исторического и юридического факультетов. Но и это – не все!

Редакция «Scripta», состоявшая из Великовского и помогавшего ему Генриха Леве, приступила к изданию монографий на иврите. В основном это были переводы с европейских языков. Однако вскоре появились и оригинальные работы. Ассистент Эйнштейна, доктор Громмер, предложил Великовскому написанную им на иврите, которым он владел в совершенстве, «Теорию относительности» – изложение теории Эйнштейна. Так постепенно пополнялась библиотека еще не существующего еврейского университета в Иерусалиме.

Производственным помещением редакции «Scripta» служила небольшая жилая комната, которую Великовский снимал в пансионате. Все чаще и продолжительнее в ней стала бывать второй помощник Великовского – Элишева Крамер. Сортировка писем, отправление корреспонденции, учет работы, выполняемой типографией, и многие другие обязанности легли на ее плечи. И все это – безвозмездно, в редкие свободные часы, а затем и в ущерб исполнительской и преподавательской работе. Тонкий психолог, Великовский на сей раз не разглядел истинной последовательности событий. Он считал, что общность идеи и интересов медленно приближает к нему Элишеву, потому что именно такое происходило с ним. Ему и в голову не приходило, что восхищение трудолюбием дорогого ей человека, желание помочь ему приблизило Элишеву к сионистской идее.

Как бы там ни было, но осенью 1922 года Великовский мечтал приехать в Эрец–Исраэль с женой Элишевой. Правда, сказать ей о своей мечте он никак не решался, не зная, как девушка отреагирует на это. Он боялся оказаться в положении отвергнутого молодого человека, претендующего на то, что ему не полагается «по чину».

Чиновники в почтовом отделении, расположенном неподалеку от пансионата уже привыкли к высокому широкоплечему доктору Великовскому. С поселением здесь этого симпатичного иностранца почти удвоился объем работы их отделения. Всегда корректный, спокойный, аккуратный, он пользовался неизменным расположением у служащих. Но никогда еще они не видели доктора таким возбужденным и светящимся, как в то утро одного из первых дней октября 1922 года, когда Велиовский вошел в почтовое отделение, буквально сгибаясь под тяжестью трех больших посылок.

Все пакеты содержали книги, отправляемые в Палестину. Книги были тщательно упакованы, и доктор доверил их, как большую ценность, только заказной почте. Еще бы! Ведь в посылках находились книги, подаренные тель-авивской гимназии Альбертом Эйнштейном. На каждой – его автограф!

Радости Великовского, действительно, не было предела. Мало того, что книги с автографом Эйнштейна сами по себе — драгоценный подарок, они – свидетельство того, что большой ученый не просто симпатизирует их идее, а сам становится одним из ее приверженцев.

В дополнение ко всему, в одну из посылок Великовский положил полученный из Москвы экземпляр первого номера журнала «Сфатейну», уже в ту пору ставший библиографической редкостью. Великовский представлял, как обрадуется этому подарку отец: журнал был его детищем в пору сионистской деятельности в Москве.

За полгода, проведенные в Германии, Великовский познакомился со множеством людей. Он встречался с выдающимися учеными, литераторами, еврейскими писателями и поэтами, сионистами и противниками сионистской идеи.

18 января 1925 года Великовский встретился с Хаимом Вейцманом, официальным главой сионистов — президентом Исполнительного комитета Всемирной сионистской организации. Вейцман, видный ученый–химик, сразу же оценил важность работы по изданию «Scripta», и одним из первых дал согласие на включение его в состав редакционной коллегии. И вот сейчас он впервые встречается с издателем, с тем человеком, который добровольно взвалил на себя столь сложную, но очень важную работу. Огромное впечатление на ученого произвела эрудиция Великовского и его организаторские способности. Идея создания в Иерусалиме не только университета, но и Еврейской академии наук вызвала у Хаима Вейцмана особое одобрение.

Во время этой встречи Вейцман предложил Великовскому стать официальным создателем и руководителем Еврейского университета. Вейцмана не смутила его молодость, — он был уверен в правильности своего выбора.

Великовскому, конечно же, польстило такое предложение, взволновало его. Но серьезные соображения были важнее эмоций. Он понимал, что, не будучи всемирно признанным ученым, не имеет права принимать столь почетную должность. Он не поделился с Вейцманом этими своими соображениями, только поблагодарил его и сказал, что взвесит собственные возможности и сообщит Вейцману в Лондон о своем решении. Спустя некоторое время Великовский действительно туда написал. Свой отказ он мотивировал большой загрузкой, связанной с работой над «Scripta».

Небольшая комната, которую снимал Великовский, стала тесноватой из–за все увеличивающегося количества бумаг. Заниматься редакционно–издательской работой здесь уже было невозможно. В течение дня рукописи, верстки, корректуры заполняли все вокруг, включая кровать. По утрам вход в комнату загромождали сооружения из пакетов с книгами, рукописями и письмами. Великовскому пришлось подыскивать другое, хотя бы небольшое помещение для редакции. Это удалось сделать в конце января 1923 года.

К этому времени выпуск «Математика и физика» был накануне выхода из печати, а в типографию полным ходом поступали материалы для гуманитарного выпуска «Scripta universitatis».

Беседуя со многими учеными–евреями, Великовский убедился в том, что их участие в «Scripta», их симпатия сионистской идее, их желание содействовать созданию в Иерусалиме Еврейского университета вовсе не означает, что они готовы уже сегодня приехать в Иерусалим и начать работать в университете. И только организация академии наук в Иерусалиме, о чем Иммануил уже подробно говорил с Эйнштейном и Вейцманом, могла бы объединить ученых–евреев всего мира даже в том случае, если они и не вернутся на свою землю.

Беседа с Эйнштейном осенью прошлого года, перед его отъездом в Японию, оставила у Великовского впечатление, что ему все–таки не удалось сделать этого большого ученого своим единомышленником. Вейцман же не скрывал энтузиазма. Создание академии он считал очень важным для сионизма. Но Иммануил понимал: нужна поддержка других авторитетов. В Берлине появился еще один человек, имя которого в еврейском мире звучало не менее громко, чем имена Эйнштейна и

Вейцмана. Благодаря вмешательству Максима Горького советские власти выпустили из России Хаима Бялика.

В гимназические и студенческие годы поэзия Бялика оказывала на Великовского огромное эмоциональное воздействие. Он помнит, как непроизвольно сжимались кулаки, как спазмы перехватывали горло, когда он читал поэму «Сказание о погроме» в изумительном переводе Владимира Жаботинского. И вот этот человек, имя которого для еврейского народа звучит так же, как Байрон – для англичан, Пушкин – для русских, Гете – для немцев, обосновался пока в Берлине.

Две цели преследовал Великовский, когда 12 марта 1923 года направился к Бялику, надеясь привлечь того к созданию Академии наук в Иерусалиме и убедить этого замечательного поэта в необходимости переезда в Эрец–Исраэль.

Бялик встретил Великовского с теплотой, необычной для этого едкого и не всегда доброго человека. Оказывается, еще в России он узнал о Великовском и его «Scripta universitatis». Человек огромного ума и еще большей интуиции, Бялик, как никто другой, оценил важность такого начинания. А потому, после первых слов приветствия, с некоторым пафосом он сказал:

– То, что вы затеяли, глубокоуважаемый доктор, это – строительство Иерусалима. Все, что делается в еврейском мире с шумом и криком, не стоит и частицы того, что совершается вами в скромной тишине. Я склоняю голову перед вашей работой.

Великовский поблагодарил Бялика за теплые слова и заговорил об академии.

 

 

10. СВАДЬБА В РЕДАКЦИИ «SCRIPTA»

 

В конце зимы 1923 года в адрес 237 университетов и академий был отправлен первый выпуск «Scripta». В обмен со всех концов мира в библиотеку еще не существующего Еврейского университета в Иерусалиме пришли тысячи томов научной литературы.

«Scripta» вызвала в ученом мире живейший интерес и самый положительный отклик. Никогда еще ни в одном издании не было одновременно подобного созвездия имен выдающихся деятелей науки.

В университетских кругах Дании и Скандинавских стран «Scripta» пробудила национальное самосознание евреев. В обстановке отсутствия антисемитизма профессора – евреи чувствовали себя полностью ассимилированными. Отголоски борьбы евреев за свой национальный дом доходили до них приглушенными, а потому и не находили никакого отклика. «Scripta» не только заставила многих из них задуматься над проблемами мирового еврейства, но и активно включиться в его дела. У Великовского были основания чувствовать себя удовлетворенным.

Кроме того, неожиданно, как он считал, сложились самым лучшим образом и его личные дела. Оказалось, его опасения по поводу равнодушия к нему Элишевы были безосновательными. Кто бы мог подумать? Эта удивительная, миловидная и талантливая девушка, как выяснилось, питала к нему нежные чувства, а он, погруженный в работу, даже не замечал этого.

О грядущих переменах в личных делах Иммануила родители догадались по скупым фразам в его письмах еще до того, как об этом догадался сам автор писем. В посланиях в Эрец–Исраэль содержался, в основном, отчет о его работе.

 

«...Очень печально, что не пришлось нам быть вместе в дни праздника. Я сидел за столом «седера» в Гамбурге, и было у меня такое ощущение, что оставил я вас, мои престарелые родители, без помощи и внимания среди трудностей многих, возникших, чтобы помешать тебе, отец, осуществить цель твоей жизни, начало ее в Эрец–Исраэль. Очень я соскучился по вас.

Единственное, что в какой–то мере успокаивает меня, это то, что мы остались здесь для работы во имя нашего народа. И работа успешно осуществляется и развивается. Мы стараемся завершить печатание двух томов; в их создании участвуют десятки авторов и десятки переводчиков, следует проследить, чтобы все было в порядке.

В эти дни завершена верстка большой и важной статьи из сборника «Древность и еврейство», написанной проф. Шварцем из Вены о логике в Талмуде. В ней он показывает, что Талмуд построен соответственно законам логики.

Я счастлив, что в ближайшие дни мне предстоит еще одна очень важная работа. Неделю тому назад проф. Эйнштейн вернулся в Берлин. Вчера я был у него, рассказал о работе над «Scripta». Он очень рад. По его мнению, в научном мире «Scripta» была воспринята как труд на очень высоком уровне. Я посоветовался с ним по вопросам создания академии.

Мне очень интересно сравнить его мнение с мнением Бялика и Вейцмана. Эти три человека уже сегодня находятся на вершине национального движения. Сперва идея академии показалась Эйнштейну странной – вероятно, потому, что была новой. Но постепенно он проникся ею. Он стал говорить не как посторонний, а как непосредственно причастный к ней. Он сказал мне, что эта идея очаровала его, и мы можем осуществить ее сейчас же, поскольку это соответствует нашим нынешним возможностям. Ученые есть у нас во всем мире, но нет ничего, что могло бы их объединить. Когда возникнет Еврейский университет в Иерусалиме, он не будет соответствовать мировому уровню по статусу и научному уровню, потому что еврейство дает науке значительно больше, чем сможет дать университет на первых порах.

Он был полон энтузиазма, спрашивал и отвечал, и я видел, что сейчас он более предан нам, чем был полгода тому назад. Тогда я видел в нем одного из тех сионистов, которых следует опасаться, которые пойдут с нами лишь тогда, когда что–нибудь произойдет. А сегодня, мне кажется, он один из нас, преданный сионист.

По возвращении в Берлин я собираюсь кое–что сделать для осуществления моей идеи. Сегодня уже есть соглашение по этому поводу между Вейцманом, Бяликом, Эйнштейном и мной, кроме того, я беседовал по этому поводу с большим немецким философом Эрнестом Касирером в Гамбурге, а также с проф. Подор, которого Вейцман привлекает к подготовительным работам для открытия химического института Еврейского университета в Иерусалиме. Идея академии поможет университету начать дышать, потому что свяжет прочными узами ученых–евреев с Иерусалимом и с еврейством».

 

Выход в свет первых выпусков «Scripta» и женитьба были счастливым завершением берлинского периода жизни Великовского. В четверг, 12 апреля 1923 года, в скромных комнатах редакции «Scripta» были сервированы столы для свадебной трапезы. А на следующий день новобрачные отправились в библиотеку изучать статусы академий наук и их изданий.

В одном из писем отцу из Берлина Великовский писал, что физически ощущает, как из него струится энергия. Вероятно, он действительно излучал какие–то флюиды. Ведь не только Эйнштейн под его влиянием проникся идеями сионизма. В семье Крамеров соблюдались еврейские традиции. Еврейские праздники отмечались по всем правилам. Элишева не работала по субботам. Но, как и большинству просвещенных немецких евреев, идеи сионизма были чужды этой семье до появления в их доме Великовского. Сейчас, в мае 1923 года, вместе с Иммануилом в Эрец–Исраэль уезжала Элишева, — жена сиониста и сионистка. Позже, оставив благополучный быт, уехали в Палестину сестры Элишевы – Мирьям, Трудель и Дора. И только Зельма и Зигфрид Крамеры, когда стало ясно, что евреям нельзя оставаться в Германии, эмигрировали в Америку.

 

 

11. ДОКТОР В ЭРЕЦ–ИСРАЭЛЬ

 

Парадоксальное состояние наблюдается у людей, приезжающих в Эрец–Исраэль. Чем выше у них накал сионизма, тем труднее им вживаться в окружающую действительность. Легко представить себе чувства романтичного юноши, вдруг обнаружившего, что обожаемое им «эфирное создание» – всего лишь обычная сварливая баба. Насколько лучше тому, кто, рассчитывая провести время с потаскушкой, неожиданно открывает в ней нежную понимающую душу.

...Рахель–Белла и Шимон Великовские радостно встретили и приняли молодую чету. Приезд сына с невесткой смягчал горечь обрушившихся на них невзгод. Некоторые из тех московских евреев, которые в свое время внесли деньги на покупку земли в Негеве и которые, не будь в России революции, не помышляли бы ни об этих деньгах, ни о Негеве, сейчас внезапно оказались в Эрец–Исраэль и потребовали у Шимона Великовского свой вклад. Причем немедленно и наличными. Они не хотели ждать, пока земля даст прибыль или когда кибуц «Рухама» сможет вернуть им деньги. Нет, не такими виделись Шимону истинные сионисты.

Молодые Великовские поселились в Иерусалиме. Иммануил занялся врачебной деятельностью, требующей от любого серьезного медика полной отдачи. Впрочем, ему не надо было привыкать к этому. Полная самоотдача стала постоянным свойством его характера, чем бы он ни занимался. Редкие часы свободного времени тратились, в основном, на самообразование, изредка – на общение с друзьями, самым близким из которых всегда оставался отец.

Элишева занялась концертной деятельностью. В кибуцах у нее была понимающая и благодарная аудитория.

Великовские считали, что только истинный профессионализм в сочетании с идеализмом в лучшем смысле этого понятия может принести пользу ишуву и послужить делу создания будущего государства. Великовские не имели ничего общего с политической деятельностью. Они не поддерживали профсоюзных боссов. Не стали сторонниками левого большинства в ишуве, с осторожностью относились и к правым, хотя лидер ревизионистов,— Владимир (Зеэв) Жаботинский, всегда вызывал у Великовского глубокую симпатию: он ценил в Жаботинском поэта и журналиста.

В конце 1939 года, увидев, как сбываются мрачные пророчества Жаботинского, Великовский встретится с ним в Нью–Йорке, чтобы попытаться помирить его с истэблишментом ишува, чтобы объединить все лучшее в сионизме. Но, увы, это случится слишком поздно, когда смерть уже будет подстерегать Жаботинского.

...Вероятно, не биограф, а социолог должен разобраться и найти причину того, что в нынешнем Израиле имена Великовских известны не больше, чем, скажем, имена бывших израильтян, ныне нью–йоркских таксистов или собирателей макулатуры в Лос–Анжелесе. Сейчас таблички с именами жертвователей можно увидеть на корпусах Еврейского университета в Иерусалиме на горе Скопус и в новом кампусе в Гиват–Раме, на здании библиотеки университета... Имени Великовского вы нигде не найдете.

Отсюда печальный вывод: журнал «Scripta», который стоял у истоков создания университета, для самого университета значит гораздо меньше, чем несколько тысяч долларов, пожертвованных американским или канадским миллионером. Но даже если современное общество все ценности измеряет в денежном выражении, то следовало бы подсчитать, сколько же сотен тысяч долларов стоят книги, присланные в адрес библиотеки из университетов и академий всего мира в благодарность за 237 томов «Scripta». Нет имени Великовских и в Еврейской энциклопедии, изданной в Израиле. Даже в книге о кибуце «Рухама», земля которого куплена на деньги, мобилизованные Шимоном Великовским (среди них – полтора килограмма золота внесены им лично), имя это упоминается вскользь, в сноске, к тому же с ошибкой: местом его рождения почему–то названа Москва.

...В те далекие времена о докторе Великовском говорили в Иерусалиме с уважением. Знания, а, главное, – сострадание к больному делали незаметным отсутствие опыта на первых шагах его врачебной практики. Интеллигентность и бескорыстие – качества, которые ценились, хоть и в разной мере, всеми слоями общества, – сделали доктора Великовского популярным в Иерусалиме.

Первого февраля 1925 года у Великовских родилась дочь — Шуламит–Фани. Через год и три месяца в семье родилась вторая девочка – Рут, или Рухама, как по имени кибуца в Негеве, называли ее родные.

В 1927 году семья переехала в Хайфу и поселилась на горе Кармель. Быт был тяжелым не только в сравнении с Берлином, но даже – с Иерусалимом. Воду доставали из колодца, пищу варили на примусе. Чтобы посетить своих пациентов, Великовский должен был преодолевать немалые расстояния. Иногда единственным транспортом оказывался покорный симпатичный осел. Хороший карикатурист, Великовский представлял себе, как выглядит он, длиннющий, на маленьком ослике: когда расслаблял уставшие мышцы, ноги волочились по земле, пыля, словно повозка на проселочной дороге.

И все–таки жизнь была великолепной. Девочки росли, не стесняемые бюргерским бытом, как часть окружающей их прекрасной природы. Жаль только, что Элишеве пришлось резко ограничить свою концертную деятельность. Но дома всегда звучала музыка. Среди учеников Элишевы в Хайфе был будущий большой скрипач Иза Гителис.

Как–то, между двумя визитами к больным, Великовский по делу зашел в Пастеровскую станцию на горе Кармель. Завязалась дискуссия об изменчивости болезнетворных микробов. Присутствующих поразило то, что врач, занимающийся общей практикой, в научных вопросах микробиологии оказался осведомленнее специалистов.

С той поры, вплоть до переезда Великовских в Тель–Авив, — Пастеровская станция на горе Кармель стала своеобразным клубом интеллектуалов Хайфы. Люди сходились сюда послушать увлекательные рассказы Чудака, как стали называть Иммануила, на различные темы.

Имя «Чудак» произносили с уважением и любовью. Невероятное бескорыстие и идеализм Великовского послужили тому причиной. Спустя несколько лет выдающийся психиатр профессор Вильгельм Штеккель, лучший ученик Фрейда, скажет о своем ученике Иммануиле Великовском: «...выдающийся представитель медицинской психологии... идеалист первого порядка».– А в письме к Хаиму Вейцману добавит: «...один из наиболее высоко одаренных психотерапевтов».

Таким уж вылепила Великовского природа — предельным во всем. И ростом он выделялся среди своих невысоких коллег по «клубу интеллектуалов», и разносторонностью интересов, И глубиной знаний, и скромной терпимостью в споре с менее образованным собеседником. Но в дискуссии со специалистом он был жестким, цепким, неуступчивым. Возможно, какие–то из этих качеств и послужили своеобразным поводом для рождения прозвища «Чудак». Хотя, конечно, Великовский заслужил его, в основном, за необычность своих рассказов на Пастеровской станции.

Необычным был подход Великовского даже к делам злободневным. Говоря об арабских предводителях и представителях английской администрации, Великовский представлял их поступки как проявление некоторого отклонения от нормальной нервной деятельности или явной психической патологии. Собеседникам Великовского в «клубе интеллектуалов» и в голову не приходило, что судьба целых стран и народов порой не меньше, чем от логики объективных условий, зависит от подсознания, от комплексов и их подавления у людей, занимающих ключевые позиции. Великовский иллюстрировал это положение яркими примерами из истории — от глубокой древности до текущих дней.

Рассказывая о работе головного мозга, Великовский образно называл его фантастическим переплетением десятков километров проводников электрических импульсов, с системой контактов и реле. Эпилепсию, например, он считал «коротким замыканием» в системе этих проводов. Он верил, что токи головного мозга будут обнаружены и записаны, равно как и «замыкание» при эпилепсии.

Говоря о пяти чувствах человека, Иммануил сравнивал их с потоками электрических импульсов от соответствующих рецепторов к центрам в головном мозгу. Он считал, что, если бы можно было создать устройство, в котором мозаика чувствительных элементов преобразовывала свет в электрические импульсы и эти импульсы поступали в соответствующие клетки зрительного анализатора головного мозга, безглазый человек мог бы видеть. Если бы создали аппарат, в котором колебания воздуха в звуковом диапазоне превращались бы в электрические импульсы, поступающие в нервные клетки слухового анализатора головного мозга, глухой мог бы слышать.

Чудак он, этот Великовский! В то время такие рассказы можно было считать лишь талантливой научной фантастикой.

Но пройдет чуть больше года, и в научном медицинском журнале появится первая статья об электроэнцефалографии — была записана электрическая деятельность головного мозга здорового человека. Пройдет еще чуть больше десяти лет, и с помощью электроэнцефалографа станет возможным диагностировать эпилепсию.

Рассказы Великовского сотрудникам и посетителям Пастеровской станции оказались не фантастикой, а научным предвидением.

 

 

12. МЕРТВОЕ МОРЕ

 

Осенью 1929 года Элишева и Иммануил отправились в пешее путешествие в долину Иордана. Позади, в пальмах, прятался Иерихон. Слева зеленела полоса деревьев над мутной рекой. За ней поднимались лиловые горы Моава. А под ногами изнывал от зноя лунный ландшафт – каменная голая пустыня, с подтеками лавы. Впереди, в мареве, едва угадывалась полоска сливающейся с небом лазури — Мертвое море.

Пешее путешествие по здешним местам в ту пору было предприятием не просто рискованным, но даже неблагоразумным. И не палящий зной был тому причиной. Осенью 1929 года еще не высохла кровь евреев Эрец–Исраэль, пролитая во время прокатившейся здесь недавно волны погромов. Арабы, косвенно поощряемые политикой властей английского мандата и обезоруживающим общину поведением «миролюбцев» – евреев–интеллектуалов, — учинили кровавые погромы в Хевроне, Иерусалиме и в других местах.

Штаб–квартирой «миролюбцев» оказался молодой Еврейский университет в Иерусалиме. Великовский все чаще задумывался над тем, не совершил ли он ошибку, отказавшись от предложения Хаима Вейцмана возглавить работу по созданию университета. А, собственно говоря, что бы это изменило? Ведь он не стал бы противодействовать «миролюбцам», пользуясь своей властью.

...Пешее путешествие, кроме отдыха и изучения родного края, в какой–то мере было вызовом общественному мнению, носило демонстративный характер и служило ярким доказательством того, что еврей может свободно передвигаться по своей земле. Конечно, абсурдно подвергать свою жизнь бессмысленной опасности. Но Элишева и Иммануил даже не обсуждали этого. Сейчас, приближаясь к устью Иордана, Великовский вспомнил, как его вели на расстрел в станице на берегу другой реки. Он отогнал от себя это воспоминание и, посмотрев налево, на горы, окаймляющие восточный берег Мертвого моря, сказал:

– Где–то там могила Моисея. Найдут ли ее когда–нибудь?

Элишева с интересом слушала рассказ о том, как на этом самом месте около 3500 лет назад воины колен Израилевых уже без Моисея, под водительством Иошуа Бин-Нуна шли в бой за обещанную им землю. Элишева отлично помнила описание этих событий в Библии. Но живой рассказ Иммануила, воочию представшие перед глазами та же опаленная пустыня, Иордан, Мертвое море, горы Моава на востоке и Иудейские горы на западе обострили ее чувства до предела. Элишева как бы перенеслась из сегодняшнего дня на три с половиной тысячи лет назад в стан женщин, оставшихся в лагере за Иорданом...

Потом Иммануил заговорил о праотце Аврааме, тоже кочевавшем по этим местам, и внезапно умолк. Какая–то, даже не мысль — что–то смутное, едва достигающее подсознания, нарушило плавный пересказ библейского текста. Что это? Элишева не помешала ему вопросом. Она привыкла к подобным паузам в его рассказах. Видимо, какая–то важная мысль или образ рождается сейчас в его мозгу. Он и сам. пожалуй, не мог бы объяснить, почему он вдруг замолчал.

Но пройдет десять с половиной лет, и эта давняя мысль вырвется из подсознания, как внезапный взрыв, чтобы стать идеей. Идеей, властно овладевшей Великовским.

...Густые фиолетовые тени пересекали лилово–розовую громаду гор, четко отражаясь в идеальном зеркале Мертвого моря. Сгущающаяся синева безоблачного неба лишь подчеркивала мягкость тонов... Дух замирал от этой красоты. Не надо было говорить. Не надо было думать ни о чем. Достаточно было смотреть и замирать от восторга перед картиной Великого Художника — природы.

 

 

13. ЕДИНОДУШИЕ ФРЕЙДА И БЛОЙЛЕРА

 

Рассказы Великовского в «клубе интеллектуалов» – на Пастеровской станции в Хайфе – о физических аспектах нервной деятельности не были случайной темой, так, между прочим, задетой в развлекательной беседе. Великовский все более и более обстоятельно размышлял об этом предмете.

В своей врачебной практике он повседневно сталкивался со случаями, в которых психический компонент являлся причиной тяжелых нарушений нормальной функции отдельных систем и всего организма. Нередко кажущиеся органическими нарушения были всего лишь плодом воображения больной психики.

Молодой врач страдал от своей беспомощности. Он понимал, что лечить таких пациентов должен опытный психиатр. Значит, необходимо изучить психиатрию.

Сравнивая различные школы в этой области медицины, Великовский все больше убеждался, что на нынешнем этапе развития психиатрии наибольших успехов добились Фрейд, его ученики и последователи. Именно поэтому изучать психиатрию Иммануил поехал в Вену к профессору Вильгельму Штеккелю. В эту пору он познакомился и с его учителем – Зигмундом Фрейдом, который выделил среди других и запомнил молодого врача из Палестины.

Летний отпуск 1930 года Великовский провел в Цюрихе, считая, что здесь самое лучшее место для обобщения полученного опыта, приобретения новых знаний. К этому времени у Иммануила была готова статья (написанная зимой 1929 года) «О физическом существовании мира мысли», в которой излагались давние «фантазии» о зрительном и слуховом анализаторах. В пору, когда в медицинской литературе была опубликована всего лишь одна статья об электроэнцефалографии, Великовский предлагал для диагностики эпилепсии с помощью электроэнцефалограммы метод вспышек. Этот метод был взят на вооружение годы спустя, применяется он и сегодня.

Сразу же по приезде в Швейцарию Великовский отправился в Кюснахт, чтобы нанести визит профессору Еугену Блойлеру, признанному главе европейских психиатров. Тому самому Блойлеру, который когда–то помог Фрейду стать знаменитым.

Великовский прочитал семидесятилетнему профессору свою статью, изложил некоторые положения, туда не включенные. Блойлер слушал молодого врача с вниманием, интересом и даже удивлением. Откуда у этого, по существу, начинающего врача из какой–то Хайфы такое глубокое проникновение в сущность вещей? Мысли о коллективном сознании на низших стадиях развития, о среде, о боли, почти так же сформулированные, иногда возникали и у него. Да, пожалуй, и о физических основах ощущений он стал в последнее время задумываться. Электроэнцефалография при эпилепсии? Об этом он никогда не думал. Но изложено все логично и убедительно, жаль будет убирать это из статьи...

Блойлер представил себе своих коллег, редактирующих журналы. Он мысленно улыбнулся, предвидя реакцию старых консерваторов на эту работу. Конечно, любой из этих ученых мужей посчитает идеи Великовского сумасшедшими и отвергнет его статью. А жаль! В этом молодом человеке легко разглядеть божью искру.

– Видите ли, коллега, – сказал потом Блойлер, – я предвижу затруднения, связанные с опубликованием Вашей работы. Возможно, мое вмешательство несколько облегчит этот процесс. Прямо сейчас, под свежим впечатлением от вашей статьи, я напишу к ней вступление...

Великовский возвращался в Цюрих поездом. За окном в огромном озере отражалось опускающееся к Альпам солнце. Черепичные крыши аккуратных домиков кокетливо выглядывали из зелени садов. Но Иммануил не замечал красот проплывающего мимо пейзажа. Снова и снова он перечитывал предисловие, написанное Блойлером. Мог ли он даже надеяться на это, когда сегодня утром направлялся к профессору? А, главное, – как точно тот уловил суть идеи:

«Из массы суеверий, иллюзий и обмана были восстановлены факты, для которых абсолютно не существовало так называемого естественного объяснения; эти факты достаточно многочисленны, чтобы заставить науку сделать их объектом очень тщательного изучения. Следовательно, попытка коррелировать их с известными законами природы очень полезна; она может не только стимулировать научное мышление, но также помочь преодолеть страх, несовместимый с наукой, – проникновения в новую и очень необычную область. Идеи автора представляются мне стоящими внимания. Я лично пришел к подобным, в существенных аспектах – идентичным концепциям, даже, если я не могу подписаться под каждой деталью. Если работа будет способствовать только тому, что об этих вещах можно будет говорить без боязни считаться сумасшедшим, или, по меньшей мере, неполноценным, она уже служит науке, независимо от того, как много содержащегося в ней будет подтверждено будущими исследованиями».

Автор предисловия – большой врач и ученый – зарезервировал себе пути к отступлению. Очень уж необычными и революционными по тем временам казались идеи, излагаемые в статье. Автор статьи был менее осторожным, вероятно, потому, что месяцами продумывал каждое ее положение. Можно только удивляться его научному предвидению. Блойлер считал статью полезной, «независимо от того, как много содержащегося в ней будет подтверждено будущими исследованиями».

Будущие исследования подтвердили все, написанное в ней!

Во время пребывания в Цюрихе Великовский познакомился с профессором Карлом Юнгом, бывшим ассистентом Блойлера и учеником Фрейда. Взяв на вооружение метод своего учителя, Юнг не только порвал с Фрейдом, но даже стал его научным противником.

Во время беседы с Юнгом и потом, читая его труды, Великовский определил в нем неприятие даже христианства, не говоря уж об иудаизме. Язычество гуннов, медь Вагнера и нордические идеи были более созвучны его душе. Не отсюда ли проистекала неприязнь Юнга к Фрейду?

...Почти каждый день Великовский посещал клиники, впитывая в себя все новое. Как следопыт, он разыскивал старое, но не описанное; способы и приемы, которых не будешь знать, если не соприкоснешься с ними лично, если не получишь их, как эстафету, из рук старых опытных врачей.

Почти каждый день, петляя по улочкам старого города, Великовский поднимался в гору к университету, чтобы поработать там в библиотеке.

Лишь на исходе дня он позволял себе расслабиться, посидеть на берегу Цюрихского озера. Лебеди подплывали к самому берегу, доверчиво брали хлеб из рук. Иногда эти большие грустные птицы внезапно пробуждали в нем что–то забытое. Ему хотелось, чтобы девочки – Шуламит и Рут – сейчас были рядом с ним и кормили лебедей.

Небо розовело над Альпами. Красива Швейцария, а дома все–таки красивее! Кармель – та же Швейцария. Правда, без озера. Зато какой неповторимый вид открывается на Средиземное море! В такие минуты Иммануил не мог дождаться окончания отпуска.

Осенью Великовский максимально сократил практику общего врача, все больше времени посвящая психиатрии. Метод психоанализа стал ведущим, если не единственным, в его врачебной деятельности.

Сразу же по возвращении в Хайфу Великовский отправил статью в журнал. Он имел некоторое представление о стиле работы редакций медицинских журналов. Врачу без имени и без протекции очень непросто опубликовать статью, содержащую нечто принципиально новое. Тем не менее, он был очень огорчен, получив свою статью обратно с обычной отпиской: «...мы прочитали с глубоким интересом... к сожалению, мы не можем ее опубликовать... надеемся на дальнейшее сотрудничество...»

Он уже решил положить статью в архив, но после нескольких дней колебаний, все же отправил ее в один из самых престижных медицинских журналов Европы «Zeitschrift fur die gesamte Neurologie und Psychiatrie».

Имя Блойлера, написавшего вступление к статье, на сей раз оказало магическое действие. Рукопись приняли и опубликовали в 1931 году. Само по себе это могло компенсировать огорчение, вызванное предыдущим отказом. Однако «компенсация» оказалась значительно большей. Великовский получил письмо, написанное рукой Фрейда:

 

«24 июня 1931 г.

Дорогой коллега!

Я полностью согласен с Блойлером по поводу содержания Вашей статьи («Energetik der Psyche»). Я тоже независимо сформировал мое собственное мнение по этому поводу, которое очень близко к Вашему и которое в некоторых частях полностью совпадает с ним. Именно у аналитика должно быть менее всего возражений против энергетической интерпретации процессов мышления. Мой собственный опыт привел меня к предположению, что телепатия является истинной сердцевиной мнимого парапсихологического феномена – и, возможно, только единственным Но по этому поводу я еще не испытал чего–нибудь неотразимого и не нашел его где–либо еще — даже в Вашей статье. Таким образом, ничего не остается нам, кроме ожидания объяснения этой, в основном, физической проблемы, как я надеюсь, не в очень отдаленном будущем. С дружескими приветствиями

Ваш Фрейд»

 

Великовский обрадовался письму ученого. Еще бы! Фрейд, сам Фрейд написал, что его мнение по некоторым вопросам очень близко, а в некоторых частях полностью совпадает с моим! Естественно, что он не нашел в статье подтверждения предположения о телепатии – нельзя объять необъятное. Да это и не было целью статьи. Письмо от Фрейда... А он хотел положить статью в архив!.

 

 

14. ТЕЛЬ–АВИВСКИЙ ПСИХОАНАЛИТИК

 

В 1931 году Великовские переехали в Тель–Авив и поселились в двухэтажном доме на улице Явне. Великовский полностью посвятил себя работе психотерапевта.

Частым гостем в его доме в тель–авивскую пору был Моше Алеви, двоюродный брат Иммануила по отцовской линии. Режиссер театра «Огель», Моше был отличным собеседником и удивительно чутко реагировал на оригинальные идеи Иммануила. Если не считать отца, Моше оказался в ту пору самым близким другом своего двоюродного брата.

Квартира на улице Шадель 6, которую вскоре сняли Великовские, не отвечала европейским требованиям. Не такая полагалась знаменитому психиатру. И, действительно, Великовский становился все более знаменитым. Но быт в Тель–Авиве был простым и демократичным. Не пышностью апартаментов определялась социальная значимость человека.

Почти такой же была их следующая квартира на улице Ахад Гаам 51, где они прожили всего несколько месяцев.

Элишева преподавала игру на скрипке. Здесь среди ее учеников был Цви Цейтлин – будущая знаменитость.

Шуламит уже училась в гимназии. Рут посещала начальную школу. Жизнь детей была простой и привольной. Недалеко от дома начинались пустыри и дюны, по которым так приятно было босиком пробежать к морю.

Жизнь взрослых была куда сложнее. А для тех, кто думал не только о хлебе насущном, кто не мирился в душе с британским мандатом, – еще более трудной.

Великовский отчетливо представлял, к чему приведут Европу парады гусиным шагом и антисемитское кликушество в Германии в сочетании с самоубийственной политикой неумных лидеров Англии и Франции. Евреям необходимо спасаться в Эрец–Исраэль. Но въезд сюда закрыт все теми же преступными лидерами Англии. Настроения, навеянные таким печальным развитием политических событий, пусть косвенно, но проецировались на научную работу Великовского.

В 1937 году он принял участие в Интернациональном конгрессе психологов в Париже. В ту пору его имя уже было широко известно в кругах психоаналитиков Европы. И среди учеников и последователей Фрейда, и в лагере его противников Великовский признавался вдумчивым психоаналитиком, возможности которого выходили далеко за пределы возможностей даже очень хорошего врача.

Через 10 лет, в 1947 году, когда в США заинтересуются прошлым необычного доктора из Тель–Авива и станут собирать о нем сведения, президент Венского психоаналитического общества доктор Пауль Федерн напишет, что Великовский «...гений — великий человек. Блестящий психоаналитик, к которому я посылал некоторые из самых трудных моих случаев».

Воспользовавшись своим присутствием на конгрессе, Великовский предложил издательству университета развернутую аннотацию своей книги по психологии с обильным материалом по биологии и философии – «Маски гомосексуализма». Аннотация представляла несомненный интерес, и издательство согласилось опубликовать книгу.

Но эта книга никогда не была издана. Только незначительная часть ее, оформленная в статью «Крейцерова соната Толстого и неосознанный гомосексуализм», увидела свет. Она была опубликована во фрейдовском журнале «Imago. Zeitschrift fur Psychoanalitische Psychologie» в 1937 году. Другая статья – «Психическая анафилаксия и соматическое определение аффектов», опубликованная в 1937 году в «The British Journal of Medical Psychology», — не включала в себя материал, который должен был войти в книгу.

Вскоре после возвращения Великовского домой из Парижа, в декабре 1937 года, скончался его отец. Это была страшная, невосполнимая утрата. Иммануил потерял не только отца, а самого большого друга. Более тяжелого кризиса не было в его жизни.

Пустота и безразличие овладели им, парализовали интересы и желание работать. Великовский знал, как можно вывести из состояния подобной депрессии пациента. Но врач не мог излечить самого себя. Внешне он был как всегда собранным и приятным в общении. У него хватало сил заставить себя добросовестно выполнять профессиональные обязанности медика. Но к научной работе потерял интерес на долгие месяцы.

Великовский часто приходил на тель–авивское кладбище к скромному надгробью на могиле отца. Настоящий памятник он создаст спустя четырнадцать лет. Это будет посвящение в его книге «Века в хаосе» (Ages in Chaos). Необычное для нашего времени посвящение – в стиле старинных авторов, столетия назад посвящавших книгу королю или меценату. Вот что говорилось в этом посвящении:

«Этот труд посвящается памяти моего покойного отца. Я хочу в нескольких словах рассказать, кто был Шимон Ихиэль Великовский.

Со дня, когда в тринадцатилетнем возрасте он оставил дом своих родителей и пешком пошел в один из центров талмудического учения в России, до дня, когда в декабре 1937 года в семидесятивосьмилетнем возрасте он почил в Земле Израиль, он посвятил свою жизнь, свою судьбу, свое спокойствие духа, все, чем он владел, реализации единой цели – возрождения еврейского народа в своей древней стране. Он способствовал возрождению языка Библии, развитию современного иврита, опубликовав (под редакцией д–ра И. Клаузнера) коллективный труд по ивритской филологии, и возрождению еврейской научной мысли; публикация основанной им Scripta Universitatis, в чем содействовали ученые многих стран, послужила основанием для Еврейского университета в Иерусалиме. Он первый, выкупивший землю в Негеве, доме патриархов; он организовал там коллективное поселение, названное им Рухама; сейчас это самое большое агрикультурное производство в северном Негеве. Я не знаю, кого мне благодарить за интеллектуальную подготовку к этой реконструкции древней истории, если не моего покойного отца».

Великий врачеватель – время – медленно рубцевало глубокую душевную рану.

Летом 1938 года Великовский несколько раз перечитал книгу Фрейда «Моисей и монотеизм». Все больше и больше он думал о фрейдовских героях – Эдипе, Эхнатоне, Моисее. Подход Фрейда к воссозданию личности Моисея позволил Великовскому обнаружить у автора книги те самые комплексы, которые Фрейд открыл и описал. Великовский стал психоаналитиком весьма необычного пациента – самого создателя метода психоанализа. В дополнение к тщательному анализу образа мышления Фрейда, в частности, его отношения к еврейскому народу и к своей принадлежности к этому народу, Великовский по методу Фрейда проанализировал шестнадцать его снов.

Интересная концепция новой книги – «Фрейд и его герои» – отвлекла Великовского от темы, предложенной издательству университета в Париже. Работать над рукописью было в высшей степени интересно. Вот только времени для этой работы, к сожалению, было мало. Врачебная практика почти не оставляла свободных часов. Кроме того, ни в Тель-Авиве, ни в каком-либо другом месте Эрец–Исраэль в ту пору не было библиотеки, в которой Великовский мог бы найти всю необходимую ему литературу.

Преуспевающий врач. Рядом любимые жена и дети. Жизнь на земле, о которой он мечтал с детства, о которой мечтали его отец и поколения предков. Общение с интересными людьми... Великовский – уже не чужак в европейских научных журналах. Статьи его принимают и публикуют. Чего еще желать? Тогда откуда это чувство неудовлетворенности?

Возможно, будь у него другая жена, она бы удержала его в тихой заводи, если вообще работу врача можно считать тихой заводью. Но Элишева была не такой. Она сердцем ощущала все, что волновало Иммануила. Даже потаенные мысли его проходили сквозь нее и, усиленные, возвращались к мужу, настоятельно требуя разрешения. Она считала, что Иммануил должен написать книгу «Фрейд и его герои».

Избранник, будь то поэт, художник, исследователь или композитор – словом, творец, – не может знать, что ему предстоит сотворить. Он только ощущает неясное томление в сердце, неопределенный зуд в руках или в душе, тягу к тому будущему творению, что ему суждено создать.

А время идет. Летом Великовскому минуло уже сорок четыре года. Уходят, считал он, самые продуктивные для занятий наукой годы.

А тут еще в мире неспокойно... Новая страшная война нависла над Европой. Уже сегодня этот континент – не место для научных занятий.

Психически ненормальный субъект безраздельно владычествует над Германией. Когда–то благоразумные добропорядочные бюргеры впали в состояние массового психоза. Безвольные недальновидные лидеры Англии и Франции, вместо того, чтобы набросить на психически больную Германию смирительную рубашку, дают возможность сумасшедшему диктовать свою волю. Европа в быстром темпе катится к страшной катастрофе. Если сейчас, убеждал себя Великовский, пока еще не вспыхнула война, не оставить на время врачевание и не поехать туда, где есть большие богатые библиотеки, конечно, подальше от очагов войны, то после будет уже поздно.

Поняв, что больше ждать нельзя, усиленно поощряемый Элишевой, Великовский решил поехать со всей семьей на несколько месяцев, необходимых для завершения книги «Фрейд и его герои», в Нью–Йорк.

 

 

15. ГОРАЦИЙ КАЛЕН — ПРОВОДНИК ПО КРУГАМ НЬЮ–ЙОРКСКОГО АДА

 

Июль 1939 года. Ленивый зной окутал пароход, и причал, и Лимасол – там, вдали, справа. Продавцы поджаренных на углях кукурузных початков лениво предлагают свой товар пассажирам. Девочки затеяли возню на палубе. Великовский смотрел на них, не вникая в смысл игры и слов, только впитывая звучание ивритской речи. Неясная тревога, назойливая, как эта кипрская муха, упрямо возвращающаяся после каждого взмаха руки, мешала ему думать. Только спустившись в каюту и присев рядом с женой, Великовский, наконец, сумел сформулировать свою мысль.

– Мрачное время накатывает на мир, – волнуясь, проговорил он. – Европа накануне войны. Этот подонок в бывшем твоем Берлине может начать ее буквально каждую минуту. Время ли сейчас уезжать из Эрец–Исраэль? Имеем ли мы право отрывать девочек от их земли, от их языка?

– Но ведь мы едем ненадолго. Ты закончишь свою работу, и мы вернемся в Тель–Авив.

Аргументы и контраргументы... Ему так хочется быть неправым, так хочется, чтобы Элишева продолжала убеждать его в необходимости поездки. В Нью–Йорке библиотеки, без них нечего и мечтать о завершении работы. А как летит время! Надо торопиться. Надо собрать воедино обрывки мыслей и образов, обгоняющих друг друга, пересекающихся, сталкивающихся в мозгу, создающих смутное и неприятное, как во сне, ощущение невысказанности. А, может быть, в нем просто бродят неугомонные гены Великовских – дедов, прадедов и прапрадедов, ощущавших потребность разобраться в мироздании, мироощущении и даже во взаимоотношениях с Богом? Разобраться и изложить на бумаге.

Какое счастье, что Элишева умеет быть такой деликатно-настойчивой!

Раскаленная желтизна становилась все мягче, серые тени все гуще и длиннее. Пароход медленно выбрался из бухты и, набирая скорость, поплыл вслед за огромным красным солнцем, быстро погружающимся в Средиземное море.

В среду, 26 июля 1939 года, задолго до причаливания парохода к берегу, Великовские вышли на палубу. Слева проплыл Стейтен Айленд и еще через несколько минут – островок со статуей Свободы, столько раз виденной на фотографиях, а сейчас задевающей струны сердца даже у них, не эмигрантов. Справа, словно горная гряда, высились небоскребы Манхеттена.

Пароход мягко коснулся причала Элис–Айленда. Здесь их встречал давний друг и коллега Великовского. Несколько часов заняло оформление необходимых документов. А после этого они поплыли на пароме к причалу на южном конце Манхеттена. Девочки рассматривали статую Свободы, вид на которую открывался по правому борту, а Великовский подробнее, чем в письме, рассказывал другу о цели поездки в Соединенные Штаты. В течение восьми месяцев он надеется завершить работу над книгой. Если к этому времени ему повезет с издателем, то в марте–апреле будущего года они надеются вернуться домой.

Друг выслушал его и мрачно заметил, что Америка — это не та страна, где можно строить оптимистические прогнозы.

– Ну что же, – ответил Великовский, – я сделаю то, что зависит от меня. Если дела пойдут, как я наметил, то в самом худшем случае мы можем задержаться здесь на два года.

Квартира на Риверсайд была очень скромной. Но из окна открывался вид на Гудзон и на Риверсайд–парк, находившийся рядом. Утром Великовский выходил из дома на 72–й улице и широким размеренным шагом шел по Бродвею до Тайм–сквер, дальше по 42–й улице до библиотеки на углу Пятой авеню. Четырехкилометровая прогулка была отличной разминкой перед долгим рабочим днем в библиотеке.

Жена друга, встречавшего их в порту, познакомила Великовского со своим отцом, профессором Францем Боазом, видным антропологом. Несмотря на разницу в возрасте, они быстро сблизились. Продолжительные вечерние беседы, во время которых выявилась общность интересов и позиций, доставляли удовольствие обоим.

После тихой провинциальной Эрец–Исраэль огромный Нью–Йорк обрушился на Великовских обилием театральных постановок, концертов, просветительских мероприятий. Но довольно быстро они убедились: очень немногое из этого изобилия действительно достойно внимания. Великовский предпочитал несколько дополнительных часов работы в библиотеке хорошо разрекламированным мероприятиям.

Одно из них особенно разочаровало его. Недели через три после приезда он решил посетить собрание в Карнеги–холл, темой которого было воспитание демократии. Собственно говоря, привлекла его не столько тема, сколько докладчик — бывший английский премьер-министр Стенли Болдуэн. У Великовского не было обывательского представления о том, что страной руководят личности выдающиеся. И, тем не менее, Болдуэн поразил его.

Великовский не хотел уезжать из Эрец–Исраэль. Он едва не вернулся домой из Кипра, отчетливо понимая, что война может начаться с минуты на минуту. Для понимания этого достаточно быть врачом, читающим газеты, а не политическим деятелем, располагающим многими другими источниками информации. Но вот Болдуэн, на вопрос кого–то из публики, не может ли вскоре разразиться война, вскинув подбородок, безапелляционно ответил: «Если бы в Европе вскоре могла начаться война, я бы не находился здесь».

Это было всего за две недели до начала войны. Великовский понял, что ему не следует тратить драгоценное время на посещение подобных мероприятий.

Болдуэн его разочаровал. А разве нынешние руководители европейских демократий — такие, как Даладье, Чемберлен и им подобные хоть чем–нибудь лучше?

Знакомство Великовского с Горацием Каленом, профессором–гуманитарием из Новой школы социальных исследований оказалось обоюдно полезным. Буквально с первых дней знакомства Кален стал для Великовского «Вергилием» – проводником по кругам «нью–йоркского ада». А для Калена Великовский был интеллектуальным родником, источником не просто новой информации и идей, а человеком, открывающим неизвестные свойства у, казалось бы, хорошо известных вещей. У этого тель–авивского доктора потрясающие дедуктивные способности. Конан Дойль и Сименон должны были писать своих детективов именно с него!

Последовательно, шаг за шагом изучая жизнь египетского фараона Эхнатона, распутывая трагедию Эдипа у Эсхила, Софокла и Еврипида, Великовский пришел к выводу, что Эхнатон послужил прообразом героя древнегреческой легенды, на основе которой написаны знаменитые трагедии. Даже имя героя — Эдипус — по-древнегречески значит «отечные ноги». Это именно то, что нашло свое отражение на многочисленных реалистических изображениях Эхнатона.

Сочетание глубоко профессионального проникновения в психологию

Эхнатона–Эдипа с историческим исследованием и филологическим разбором делало работу очень интересной. Каждую следующую главу Кален ждал с нетерпением, словно это были главы талантливого детектива, публикуемые с продолжением.

А что же сам автор? Великовского работа не удовлетворяла. Она не соответствовала задуманному плану. Только изучение двух фрейдовских героев — Эхнатона и Эдипа – давало результат даже больший, чем он мог надеяться. Зато Моисей... Слишком мало материала оказалось для изучения жизни этого выдающегося человека.

Глава, в которой Великовский анализировал сны Фрейда, писалась с большим подтекстом. Великовский обнаружил комплексы у выдающегося ученого. Они были связаны с еврейством, с трагической судьбой народа. В подсознании Фрейд обвинял себя за то, что не вступил в ряды активных борцов своего народа, — то ли заботясь о собственном спокойствии и благополучии, то ли опасаясь повредить будущему своих детей, живущих в антисемитской Вене.

Сейчас еще более отчетливо, чем прежде, проступал истинный смысл строчек из старого фрейдовского письма. Несколько лет назад Великовский пригласил Фрейда в Эрец–Исраэль. Тот ответил: «Мне очень хочется попутешествовать, и нет в мире места, которое мне бы хотелось увидеть больше. Но я инвалид, с усилием существующий в комфорте собственного дома».

Фрейд мечтал увидеть Эрец–Исраэль. Но единственное путешествие состоялось за год до его смерти – в изгнание, в Англию, прочь из нацистской Вены.

Еще по пути в Америку Великовский мечтал послать Фрейду интерпретацию его снов. Сообщение о смерти великого психоаналитика в сентябре 1939 года больно ударило Великовского.

Кален уверял друга, что книга будет отличной, что ее надо побыстрее завершить и опубликовать. Имея опыт общения с издателями, он сам пустился в поиски, стараясь помочь другу. Вскоре он действительно нашел издателя и сам отнес ему еще не полностью завершенную рукопись.

 

 

16. «ФРЕЙД И ЕГО ГЕРОИ» ВЫТЕСНЕНЫ НОВОЙ ИДЕЕЙ

 

Прошло восемь прежде намеченных месяцев. Больше в Нью–Йорке делать было нечего. Великовский очень соскучился по дому. Но еще сильнее это чувство проявлялось у девочек. Они буквально рвались в Эрец–Исраэль.

Еще одно предприятие, о котором Великовский не переставал мечтать, не удалось осуществить за эти восемь месяцев, проведенные в Америке.

В тридцатых годах в Эрец–Исраэль вышли два тома «Scripta academia». Один из них был полностью «химическим» – посвященным работам Хаима Вейцмана. Сейчас, в Нью–Йорке, Великовский хотел вернуться к своей старой идее о создании Академии наук в Иерусалиме. Здесь эту идею будет легче воплотить в жизнь, потому что большинство выдающихся ученых–евреев эмигрировали из Европы в Америку. Вместе с профессором Францем Боазом Великовский разослал письма многим ученым. От многих получил положительный ответ. Приятно было, к примеру, прочитать письмо от Эйнштейна. Он помнил совместную работу с Великовским над выпуском «Scripta». и ныне готов принять участие в создании Академии.

Великовский понимал, что в течение короткого времени, в основном, занимаясь книгой, ради которой он сюда и приехал, нельзя завершить такую большую организационную работу. Конечно, жаль. Но ведь можно продолжить ее, находясь в Тель–Авиве.

Утром 6 апреля 1940 года Шуламит и Рут пошли в школу попрощаться со своими одноклассниками. Завтра на итальянском лайнере семья Великовского отправится в Неаполь, оттуда — в Рим, а из Рима — самолетом в родной Тель–Авив. Завтра – суббота. В этот день в семье по традиции не начинают никаких дел. Поэтому на лайнер они погрузятся еще сегодня, до заката солнца. Мама заканчивала упаковывать чемоданы, а отец пошел в город утрясти кое–какие дела.

Прежде всего, предстояло получить билеты. Великовский не смог скрыть своего раздражения, не застав агента бюро путешествий в условленное время. К счастью, всего в нескольких десятках метров отсюда находилась контора издателя, которому профессор Кален передал рукопись книги «Фрейд и его герои».

Чтобы не тратить время на бессмысленное ожидание агента, Великовский зашел в контору издателя забрать свою рукопись, которая, как он полагал, еще не могла быть прочитана. Поэтому приятным сюрпризом для него оказались слова жены издателя, единственного человека в конторе, о том, что они в восторге от рукописи, и, если уважаемый доктор подпишет с ними договор, они будут счастливы издать книгу.

Несколько экзальтированная дама была ужасно огорчена, узнав, что доктор Великовский сегодня покидает Соединенные Штаты. Ее настроение улучшилось, когда доктор согласился с предложением о том, что договор от его имени может быть подписан профессором Каленом.

В приподнятом состоянии духа, воодушевленный неожиданным успехом, Великовский позвонил домой и сообщил Элишеве радостную новость. На вопрос Элишевы, не отменяется ли отъезд, ответил, что планы остаются неизменными, и сегодня до захода солнца они погрузятся на лайнер. А договор с издателем подпишет Гораций.

День выдался чрезвычайно жаркий для этой поры года. Великовский уже порядком вымотался в бегах по раскаленным нью–йоркским улицам. В Радио–Сити он получил итальянскую визу и снова позвонил Элишеве. Она сказала, что только что по телефону его разыскивал издатель. До этого он уже говорил с Каленом. Гораций считает, что после стольких усилий покидать Нью–Йорк за пять минут до успеха — не самое мудрое решение. Кален считает, что Великовский должен остаться на несколько недель и завершить дела с изданием книги.

Элишева говорила спокойным тоном, не придавая голосу какой–либо эмоциональной окраски. Она не подсказывала никакого решения. Но Великовский почувствовал, что жена согласна с мнением Горация. Взвесив все «за» и «против», он снова позвонил домой и сказал Элишеве, что решил отложить отъезд на две–три недели.

В среду, 10 апреля, Великовский пришел в контору издателя подписать договор. Вместо подписания договора первая (и последняя) встреча с этим издателем вылилась в весьма неприятную беседу. Издатель сказал, что, только получив рукопись в полностью завершенном виде, он сможет решить вопрос о подписании договора.

– Должен ли я напомнить вам, что я отложил отъезд из–за вашего телефонного звонка?

– Да, – ответил издатель, – мы действительно заинтересованы в издании этой книги. Но, если доктор считает, что возникло недоразумение, он может забрать свою рукопись.

Супруга издателя, которая пять дней назад в этой же комнате млела от избытка переполнявших ее чувств, на сей раз молча сидела и тупо жевала резинку, безучастная ко всему происходившему.

Едва сдерживая ярость, но внешне оставаясь корректным, Великовский оставил издателя, решив, что в любом случае книга не может быть опубликована раньше, чем он завершит рукопись.

В пятницу, ровно через неделю после того, как Великовские должны были выехать в Эрец–Исраэль, к ним пришел гость — видный ученый в области иудаики — передать Великовским привет от их общего друга. Теплые апрельские сумерки над Гудзоном смягчили сумасшедшую круговерть нью–йоркского дня. Плавная неторопливая беседа на библейскую тему. Субботние свечи, зажженные Элишевой. Мгновенная взаимная симпатия между собеседниками, взаимное уважение к глубине знаний предмета, о котором шла речь.

Во время беседы заговорили о географии и геологии района Мертвого моря. Интересно, что в первой книге Библии — «Бытие», где говорится о приходе Авраама в эти места, даже не упоминается о существовании Мертвого моря. Ни слова о нем при описании Содома и Гоморры – городов, находившихся именно в этом месте. Впервые Мертвое море упоминается в Библии в связи с приходом к его берегам евреев под предводительством Моисея, в связи с переходом через Иордан сынов Израиля, ведомых Иошуа Бин–Нуном.

Какая–то неуловимая мысль медленно выплывала из подсознания. Великовский внезапно вспомнил более чем легкомысленное пешее путешествие с Элишевой десять с половиной лет тому назад. Мертвое море, Иордан, горы Моава, горы Иудеи... Вздыбленные холмы застывшей лавы. Следы гигантских геологических катаклизмов. Когда они произошли?

Если во времена Авраама еще не было Мертвого моря, то не возникло ли оно во времена исхода евреев из Египта, во времена их скитаний по Синаю, когда плавились горы и странный Огненный столб служил ориентиром для кочующих сынов Израиля? Но в таком случае эти события должны быть также описаны в египетской истории. Каков возраст Мертвого моря? Как геологи определили его?

К сорокалетию со дня рождения отец подарил ему книгу Бар–Дрома о Негеве, изданную на иврите. В ту пору он перелистал, бегло просмотрел книгу, занятый своей текущей работой. Какая жалость, что он не проштудировал ее! Возможно, сейчас, с опозданием, у него появится материал для главы о Моисее?

Иммануил едва дождался открытия библиотеки. В «Географическом журнале» он нашел статью, в которой говорилось, что, если определять возраст Мертвого моря по наносам из единственного источника, Иордана, он не более 6000 или даже 5000 лет. А есть ли сведения о катастрофах в египетских источниках?

Первые поиски в книгах по египетской истории не дали никаких результатов. Ни одного упоминания о катастрофических явлениях в природе. Но однажды Великовский наткнулся на сноску, в которой было написано, что мудрец Ипувер скорбел о превращении вод Нила в кровь. Стоп! Ведь в Библии тоже говорится об этом. Превращение вод Нила в кровь – одна из десяти казней, обрушившихся на Египет. Кто такой Ипувер? Откуда эта цитата? Настойчивые поиски источника привели Великовского к переводу текста папируса из Лейденского музея в Голландии.

Текст папируса потряс Великовского. Речь шла не просто о катастрофах, а буквально о тех самых бедствиях, обрушившихся на Египет, которые описаны в Библии. Все десять бедствий.

Великовский не мог понять, как могло остаться для исследователей незамеченным не только такое совпадение событий, но и почти одинаковые выражения во фразах, повествующих о них.

Создание папируса относилось к концу Среднего царства, что, по представлениям историков, на несколько сот лет предваряло возможное время исхода евреев из Египта. «Одно из двух, – решил Великовский, – либо ошибочна хронология египетской истории, либо неправильна хронология Библии».

Одна очень важная деталь в тексте папируса привлекла внимание ученого. Кроме десяти бедствий, описанных в обоих источниках, в папирусе говорилось еще об одном – о вторжении в Египет аму, или гиксосов, пришедших из Азии. Если папирус и Библия описывают одно и то же событие, то евреи, уходившие на восток, должны были встретить на своем пути аму — гиксосов.

В Библии описана встреча и бой с амалекитами еще до того, как евреи пришли к горе Синай. Изучение книги об амалекитах и переводов арабских авторов позволило Великовскому заключить, что аму–гиксосы, описанные в папирусе, и амалекиты, о которых повествует Библия, – это один и тот же народ, вышедший из Аравийского полуострова.

Следующим этапом было изучение текста надписи на раке из эль–Ариша, хранящейся в музее в Исмаилии. В нем описывалось, как фараон, преследовавший врагов, погиб в водовороте в Пи–Хароти. Место, где вода расступилась, чтобы пропустить евреев, а затем обрушилась и утопила всю египетскую армию во главе с фараоном, в Библии называется Пи ха–Хирот.

Пройдет более двенадцати лет и, вспоминая эти дни, Великовский запишет: «Несомненно, я нашел египетский вариант истории, который всегда считался несуществующим (никаких упоминаний о порабощении исраэлитов не найдено в египетских документах). Я также нашел связь между двумя историями...»

Эдип, Эхнатон, Фрейд и его сны, психоанализ и философия, рукопись и издательство — все было забыто, все было подавлено одной идеей. Великовский видел только ближайшие очертания ее. Он еще не представлял себе многочисленности ее ответвлений. Он еще не задумывался над тем, сколько лет, сколько сил ему предстоит затратить для оформления этой идеи в теорию. Он еще не представлял себе, что у него не останется времени для осуществления мечты об Академии, что дней его жизни окажется недостаточно для завершения новой работы, что он останется привязанным к большим библиотекам, что его идея сделает невозможным его возвращение в Израиль — единственное в мире место, где ему хотелось жить.

Но уже тогда он отчетливо понял, что стал рабом этой идеи.

Кален требовал закончить и опубликовать книгу «Фрейд и его герои», или хотя бы главы об Эдипе и Эхнатоне. Великовский отвечал, что ему сейчас не до этого, что до Эхнатона еще далеко.

– Как далеко? – спросил Кален.

– Несколько сот лет. Я сейчас современник первых Судей Израиля.

– Но ведь это на несколько сот лет позже Эхнатона!

– Ты заблуждаешься. Кален. Вы все заблуждаетесь.

 И Великовский изложил изумленному Калену результаты своих находок.

Все реже он стал бывать в библиотеке на углу Пятой авеню и 42–й улицы. Все чаще местом его работы становилась библиотека Колумбийского университета. Через несколько недель Великовские сменили квартиру. Они переехали на 115–ю улицу – поближе к университету.

Великовский ни разу не позвонил и не написал издателю, с которым расстался через пять дней после предполагавшегося отъезда в Тель–Авив. Он забросил рукопись неоконченной книги «Фрейд и его герои». Незначительная часть ее была использована для статьи «Сны, которые снились Фрейду». Ее опубликовали в «Psychoanalytical review» в октябре 1941 года. Большая же часть рукописи будет использована для книги, которая увидит свет через двадцать лет...

Месяц за месяцем Великовский работал в библиотеках, выявляя синхронность в истории Египта, Израиля и Иудеи. Попутно, как детали мозаичной картины, отлично стыковались куски истории других стран восточного Средиземноморья и Ближнего Востока. Разгадывались загадки, все более очевидным становилось то, что заставляло многие поколения ученых недоуменно морщить лбы.

В тот день Элишева была с ним в библиотеке на 42–й улице. Она действительно приносит ему счастье: Великовский нашел достоверное доказательство, что царь Соломон и Хатшепсут, женщина–фараон Египта, – современники, что она действительно была в гостях у царя Святой страны, что она и есть знаменитая царица Савская. Какое изумительное подтверждение правильности его реконструкции давних событий!

Вместе с Элишевой они вышли на Пятую авеню и пошли в Центральный парк. Они не замечали толпы, запрудившей тротуары, потока торопящихся, обгоняющих друг друга автомобилей, не замечали обычного напряжения улицы в конце рабочего дня. Они были одни в огромном городе – Адам и Ева в раю.

Еще тогда, за обедом, впервые увидев Иммануила, Элишева открыла для себя, что он – личность необычная. Теперь она вновь убедилась в этом. Какое счастье, что Господь дал ей возможность помогать великому человеку!

 

 

17. РОБЕРТ ПФЕЙФЕР ВОСТОРГАЕТСЯ И НЕ МОЖЕТ ПОВЕРИТЬ

 

Чем бы Великовский ни занимался, «дежурный центр» в мозгу продолжал следить за отправной точкой его реконструкции – за событием трех с половиной тысячелетней давности, за Исходом. Вот и в это воскресенье, 20 октября 1940 года, сидя у окна своей столовой с Библией на коленях, Великовский одновременно как бы находился в двух различных измерениях.

Вверх по Гудзону, сердито гудя, медленно поднимался пузатый буксир, навстречу ему к устью плыл беззаботный прогулочный катер.

Великовский перестал наблюдать за ними и снова перечитал в Библии внезапно остановившее его место. Странно, как он раньше не замечал этого: «Господь бросал на них камни большие с неба, до Алейки, и они умирали; больше было тех, которые умерли от камней града, нежели тех, которых умертвили сыны Исраэля мечом... И остановилось солнце, и луна стояла, доколе мстил народ врагам своим».

Двадцать восемь лет назад, ночью, в кибуце Мерхавия в долине Израэль, он лежал на убогой постели невдалеке от деревянной стены барака и смотрел на полную луну, повторяя в уме эту фразу из книги «Иошуа»: «И остановилось солнце и луна стояла, доколе...» Он был уверен, что остановившиеся солнце и луна – метафора автора. Но сейчас неожиданная мысль пришла ему в голову.

Всего лишь одной фразой раньше упоминания об остановившихся солнце и луне пишется о камнепаде, уничтожившем значительно больше ханаанцев, чем их погибло в бою с евреями. Большие камни, падающие с неба... Необычное количество метеоритов могло упасть, если Земля прошла сквозь хвост кометы. Причиной феномена остановившегося солнца могло быть замедление вращения Земли или изменение угла наклона оси, вызванное сближением с кометой.

Автор книги «Иошуа» безусловно не знал о взаимосвязи этих двух феноменов. Чтобы описать подобные события, он должен был быть их очевидцем. Но в таком случае сведения о глобальной катастрофе не могли не сохраниться в записях и устных преданиях других народов, не только евреев.

Великовский едва дождался понедельника. В библиотеке Колумбийского университета он прежде всего обратился к китайским источникам. Поиски оказались безуспешными, зато в книгах, рассказывавших об истории индейцев, населявших территорию нынешней Мексики, Великовский нашел упоминание о солнце, застывшем на горизонте. Необычное явление это сопровождалось страшными катастрофами: океан хлынул на сушу, рушились горы, новые горы вздымались на бывшей равнине, горела земля, гибли люди... Индейцы считали: это заканчивается еще один «возраст» земли и в муках рождается новый...

Могли ли авторы этого описания «нафантазировать» – соединить воедино застывшее на горизонте солнце и страшные катастрофы на земле, не будь этих событий в действительности? Вряд ли!

В мексиканских источниках Великовский случайно обнаружил интересное упоминание, тщательная проверка достоверности которого в источниках древнего Китая, Индии, Вавилона, Иудеи, Египта, Греции и Рима позволила ему внести в реконструированную историю древнего мира еще один чрезвычайно важный элемент, ставший краеугольным камнем новой теории. Источником описанных глобальных катастроф была Венера – в ту пору еще не планета в семье планет Солнечной системы. Страшная комета Венера, дважды в течение пятидесяти двух лет сближавшаяся с Землей, чуть было не явилась причиной ее гибели.

Музыканты с улыбкой рассказывают об указаниях на нотных страницах Франца Листа: быстро, быстрее, очень быстро, как можно быстрее, предельно быстро. А на следующей странице Лист написал: «Еще быстрее, чем на предыдущей странице».

Вероятно, подобным образом следовало бы описать интенсивность исследовательской работы Иммануила Великовского. Пользуясь «терминами» Листа, работу над книгой «От Исхода до Изгнания» можно квалифицировать как «интенсивно до предела». Сейчас, начав собирать материал о глобальных катастрофах, Великовский работал «еще интенсивнее, чем на предыдущей странице».

Три раза в день – утром, после обеда и вечером – он приходил в библиотеку, разыскивал и реферировал источники, снабжавшие его материалом для двух книг – «Миры в столкновениях» и «От Исхода до Изгнания».

Материала накопилось так много, сопоставление истории Иудеи, Израиля, Египта и стран восточного Средиземноморья в рамках реконструированной хронологии шло так успешно, что вскоре Великовский решил продлить свою работу до времен Александра Македонского. Название «От Исхода до Изгнания» уже не соответствовало содержанию книги, и Великовский заменил его на «Века в хаосе».

Большой удачей для Великовского оказалось то, что уже на первых этапах работы у него появился отличный «адвокат дьявола». Доктор Вальтер Федерн, сын знаменитого венского психоаналитика Пауля Федерна, который первым назвал Великовского гением, был не только блестящим египтологом, высококвалифицированным знатоком иероглифов, но и библиографом, дававшим бесценные консультации при поисках источников по истории Египта.

Великовский рассказал Федерну о папирусе Ипувер. Федерну, как, вероятно, любому другому историку, было трудно отказаться от представлений, на которых он был вскормлен. Если Великовский прав, рушилась вся система, следовало пересмотреть и переписать все то, что он изучал в школе и в университете. Даже его докторская диссертация повисала в воздухе. Поэтому возражения чрезвычайно эрудированного, изобретательного и неопровержимо логичного ученого по поводу каждой новой ступени в исследованиях были не просто критикой невозможной, как ему казалось, реконструкции, а жизненно важной самообороной.

Для Великовского немедленное опровержение критики или поиски новых доказательств для ее опровержения были процессом утверждения правильности его теории. Чем успешнее продвигалась работа, тем труднее было решить, чему отдать предпочтение. Весной прошлого года все было таким определенным и ясным. В руках Великовского появился тот магический рычаг, с помощью которого можно было сопоставить смещенные глыбы истории Ближнего Востока.

Сейчас, полтора года спустя, когда книга «Века в хаосе» уже приобрела осязаемые очертания, ее дочерняя ветвь – книга о причине глобальных катастроф, – настойчиво требовала все большего внимания. Кален уже несколько раз задавал ему все тот же вопрос: «Что произошло в момент исхода евреев из Египта?» Каждый раз Великовский отвечал ему: «Подожди еще немного. Надеюсь, что я однозначно отвечу на твой вопрос. Ты узнаешь о причине катастрофы».

Кален — не просто профессор–гуманитарий. Он — гуманист в лучшем смысле этого слова. Какое счастье, что на жизненном пути появляются такие люди, как Кален! Во время двух последних встреч он даже не обмолвился о книге «Фрейд и его герои». Кален понимает, чему следует отдать предпочтение.

Тонкий и деликатный человек, он даже о войне не заговорил при последней встрече. Он знает, что в Москве живут два брата Иммануила Великовского. Живут ли? Немцы бомбят Москву.

Географические названия, которыми пестрят газеты, для Великовского — источник боли. Не только потому, что это места, с которыми связано его детство. Если русские не остановят немцев, миру грозит катастрофа, уже не космическая, а вполне земная, но такая же страшная.

В дождливые ноябрьские дни 1941 года только полное погружение в работу отвлекало его от мрачных размышлений. Он любил и жалел братьев. Он так хотел, чтобы они сейчас были рядом с ним, а еще лучше — в Эрец–Исраэль. Но они в Москве, которую бомбят немцы...

Пройдут годы, и Иммануил узнает, что именно в ноябре 1941 года в боях под Москвой погибла его племянница Елена Великовская, добровольно ушедшая на фронт.

Картины космических катастроф времен Исхода, времен боя Иошуа Бин–Нуна и времен гибели войска Сенехериба возникали в его сознании с такой реальностью, словно он был очевидцем этих событий. Незначительное раздражение, даже не вызывающее ассоциаций, могло усилить картину. Как врач он знал физиологический механизм этого явления – доминанта. Действительно, его работа доминировала над всем. Тем ярче доминанта проявила себя сейчас, когда грохот поезда метро, ассоциировался в его сознании с ужасным устрашающим шумом землетрясений, следствием космических катастроф.

И вдруг такая приятная неожиданность: в вагон, именно в этот вагон вошел Кален. К сожалению, они встречаются так редко. Не чаще двух–трех раз в год.

– Эммануэль, как продвигается работа? – слова едва пробивались сквозь дикий грохот.

– Спасибо, потихонечку.

– Если это «потихонечку Великовского», то тебя можно поздравить. Кстати, ты обещал рассказать мне о причине катастрофы во время Исхода.

Великовский решил, что сейчас он действительно расскажет.

– Гораций, какое чудо, описываемое в Библии, кажется тебе наименее вероятным? – он надеялся, что Кален ответит: «Солнце, остановившееся над долиной Аялона». Тогда он объяснит ему природу этого чуда.

– Пророк Элия, вознесшийся в небо в огненной колеснице.

По поводу этого чуда Великовский тоже мог бы высказать свои соображения. Но не хотелось кричать о вещах, излагать которые следует в спокойной обстановке. И о причине катаклизма рассказывать расхотелось.

– Придет время, и ты узнаешь, Кален. Узнаешь одним из первых, если не первым...

Кален был первым, кто прочитал главы из книги «Фрейд и его герои». Сейчас Кален первым читал главы из книги «Века в хаосе». Он не переставал удивляться и восхищаться. Ему уже перевалило за семьдесят. Он, слава Богу, повидал достаточно ученых на своем веку. Но такого историка, как Великовский, он встречал впервые. Собственно говоря, Великовский – не историк. Пришелец из медиков в их гуманитарной среде. Но какой удивительный человек, глыба!

В июне 1942 года Великовский послал две главы – «В поисках связи между египетской и исраэлитской историей» и «Гиксосы» профессору Гарвардского университета Гарри Вольфсону. Курс египетской и ассирийской истории в Гарвардском университете читал профессор Роберт Пфейфер, блестящий историк, крупнейший в мире специалист по Ветхому Завету. Естественно, что Вольфсон дал ему прочитать работу Великовского.

Пфейфер написал обстоятельную рецензию на две главы. Он отметил, что автор блестяще знает древнюю литературу и предпочитает пользоваться ею для собственных выводов вместо того, чтобы обращаться к выводам современных авторов, сделанных на основании старой литературы. Пфейфера глубоко заинтересовала идентификация гиксосов с амалекитами. Он написал, что слышит об этом впервые, потому что, насколько ему известно, ни одному историку не приходила на ум подобная идентификация. Работу, на основании которой сделаны эти выводы, Пфейфер нашел чрезвычайно искусной и оригинальной. Но, согласно существующей и принятой всеми хронологии, события, которые Великовский считает синхронными, и люди, которых он считает современниками, разделены пятьюстами годами. У Пфейфера не было ни малейших сомнений, что такому высокообразованному человеку, как Великовский, это тоже известно. Следовательно, автор собирается ревизовать существующую хронологию?

Вольфсон переслал Великовскому рецензию Пфейфера.

Встреча с Вольфсоном и особенно с Пфейфером представлялась Великовскому очень важной. Поездка в Кембридж (Массачусетс) оказалась неожиданным отдыхом. До самого Провиденса поезд шел вдоль океана, а дальше, до Бостона – по местности, напомнившей ему детство. В портфеле лежали еще две главы его книги – «Царица Савская» и «Иерусалимский храм».

А вот и Кембридж, и один из самых престижных американских университетов – Гарвардский. После непродолжительной беседы с Вольфсоном Великовский пришел к самому Пфейферу. Маститый ученый с нескрываемым интересом разглядывал крупную фигуру Великовского. Он уже знал, что доктор Иммануил Великовский вовсе не историк.

Когда Вольфсон рассказал ему биографию Великовского, Пфейфер был убежден в том, что коллега решил подшутить над ним. Вольфсон даже вынужден был показать ему статьи Великовского по психиатрии. Ну и ну! Доктор – и это не ученая степень по истории, а название медицинской профессии. Трудно представить себе что–нибудь более невероятное! Но какую глубину исторических знаний демонстрирует этот врач!

– Если я вас правильно понял, вы не согласны с конвенциональной хронологией?

– Совершенно верно, профессор. В этих главах вы найдете подтверждение и обоснование моего несогласия.

– Надеюсь, вы представляете себе, на что вы подняли меч?

– Профессор Пфейфер, я буду сердечно признателен любому, кто, представив аргументы, укажет, где и в чем я ошибаюсь.

– Дай вам Бог, дай вам Бог, — как–то очень неопределенно ответил маститый профессор.

Через несколько дней они встретились снова. Пфейфер был явно потрясен прочитанным. Он не скрывал своего восторга, хотя и не был убежден в правоте Великовского. Старому ученому очень нелегко было признать, что десятки тысяч историков в течение многих сотен лет ошибались, что все огромное здание их науки построено на хлипком фундаменте, что вдруг появился чужак в их среде – врач, а не историк, – и сразу определил, где она – истина, и развалил такое, казалось, надежное здание. Хотя, с другой стороны, у этого врача действительно непоколебимое построение и стальная логика. Найти бы хоть какую–нибудь слабину в его теории, чтобы ухватиться за нее и возразить! Посмотрим...

В любом случае, прав он или неправ, Великовский — выдающаяся личность. Очень ему захотелось оказаться полезным этому невиданному ученому. Он живо представил себе, как может отреагировать на него разворошенный истеблишмент.

– А не попробовать ли вам, дорогой доктор, продемонстрировать ваше утверждение на древнем искусстве?

Великовский сразу понял, о чем идет речь. Но Пфейфер на всякий случай добавил:

– Если владельцами предметов искусства, скажем, времен становления Афин окажутся фараоны минус тринадцатого века, это будет очень убедительным аргументом, доказывающим состоятельность вашей гипотезы.

Через месяц после второй встречи, 22 августа 1942 года, профессор Пфейфер прислал Иммануилу Великовскому письмо, написанное с большой теплотой. Ученый, все еще колеблющийся, все еще старающийся не встать на точку зрения Великовского, писал:

 

«С удовольствием я услышал, что есть определенный прогресс в планах публикации вашей революционной реконструкции древней истории и хронологии. Я искренне надеюсь, что какое–нибудь университетское издательство или почтенный издатель примет вашу рукопись для публикации. Я считаю вашу работу какой бы провокативной она ни была – фундаментально важной, будут ли приняты ее выводы компетентными учеными, или она принудит их к далеко идущим и тщательным пересмотрам принятой древней хронологии».

 

В отличие от деловых поездок в Кембридж, визит в Принстон носил совсем другой характер. Взяв с собой дочерей, Великовский навестил Эйнштейна. Пока девочки разглядывали коллекцию курительных трубок, взрослые беседовали, словно продолжали разговор, прерванный когда–то в Берлине.

Эйнштейн, оказывается, часто думал о предсказании Великовского. Можно ли было предположить, что в такой, казалось, добропорядочной Германии нацисты придут к власти? Действительно, евреям нужна их собственная страна. Сейчас в этом никто не сомневается. Идея создания академии интересна и актуальна. Он еще тогда оценил ее. Пусть не сразу, но оценил. Великовский сказал, что надеется вернуться к этой идее, но только позже, когда у него появится просвет в работе. Эйнштейн поинтересовался, о чем идет речь. Великовский очень коротко ответил, что его сейчас занимают некоторые вопросы смежной истории Египта и исраэлитов. Эйнштейн заметил, что его гость не хочет распространяться на эту тему и деликатно сменил предмет беседы.

Следующая встреча с Эйнштейном состоялась только через несколько лет, вскоре после окончания войны. Инициатором ее был Эйнштейн, а связующим звеном оказалась Элишева. У нее обнаружились незаурядные способности к скульптуре. Ее работы, изваянные в студии при Колумбийском университете, стали отмечаться на выставках. В буклете, в котором других лучших студийцев представили фотографией только одной работы, поместили сразу три фотографии скульптур Элишевы: студийная натура. Кариатида и портрет Великовского. В студии Элишева часто встречалась с дочерью Эйнштейна, — Марго.

Как–то раз Марго рассказала Элишеве о желании отца устроить вечер моцартовских квартетов. Не согласится ли Элишева играть партию первой скрипки? Эйнштейн сыграл бы партию второй скрипки. Элишева дала согласие. Вскоре Эйнштейн позвонил Великовским и пригласил их в Принстон. В тот вечер были сыграны все шесть миланских квартетов Моцарта. Для беседы почти не осталось времени. Да и говорили, в основном, о музыке.

Время неслось очень быстро. Сезоны сменяли друг друга почему–то значительно чаще, чем раньше. Девочки, которые, казалось, совсем недавно голышом бегали на горе Кармель, которые только–только пошли в школу в Тель-Авиве и буквально вчера затевали возню на палубе парохода в Лимасольском порту, сегодня – чуть ли не барышни. Шуламит уже учится на физико–математическом факультете Колумбийского университета. Рут заканчивает школу. Шуламит унаследовала тягу поколений Великовских к иудаизму. Несмотря на тяжелую программу физико–математического факультета, она занималась еще в Еврейской теологической семинарии.

Время — вот истинная ценность, самая верная, устойчивая и непреходящая валюта.

 

 

18. ТРУДНО НАУЧИТЬ СТАРОГО ПСА НОВЫМ ТРЮКАМ

 

До экзамена оставалось всего два дня. Поэтому с раннего утра Шуламит засела за учебники. Отец тихо подошел, посмотрел на длинный лист с рядами уравнений, положил свою большую руку на ее голову и спросил:

– Не успеваешь?

– Почти.

– А ты отдохни, поиграй в теннис. Ведь сегодня – суббота.

– У меня и так времени в обрез.

– Ничего, доченька. Уверяю тебя: успеешь! Соблюдение субботы – одна из десяти заповедей. И у меня времени в обрез. По логике вещей – даже меньше, чем у тебя. Но я в субботу все–таки не работаю. Поиграй, доченька, отдохни. Завтра со свежими силами ты не только наверстаешь, но даже окажешься в выигрыше. Поверь мне, суббота – это одно из великих благ, которые наш народ дал человечеству. Задумайся над значением субботы. Во времена расцвета рабовладельчества — день отдыха всему живому, даже скоту! Какой глубокий смысл в этом акте — в даровании субботы. И уж если ты соблюдаешь девять заповедей, даже почитаешь своих родителей, – Великовский хитро улыбнулся, – то почему бы тебе не соблюсти и десятую заповедь?

– Папа, но ведь ты же не ортодоксальный еврей?

– Нет, доченька, я просто еврей. Верующий.

– Верующий? Почему же ты пишешь в своей книге, что чудеса, происшедшие с нашим народом, вовсе не чудеса, а явления природы?

– Доченька, я ученый. Я описываю объективные явления, а не даю им теологическую оценку. Но я вовсе не отрицаю чудес. Разве это не чудо, что описываемые мною катаклизмы произошли именно в нужный момент? Я знаю, что произошло. Но мне, увы, не дано знать, почему это произошло...

Шуламит было над чем задуматься. Общение с отцом всегда давало пищу для размышлений.

Ранней весной 1943 года Великовский послал Пфейферу еще две главы своей книги – «Рас–Шамра» и главу о эль–амарнских письмах. В мире были не больше пяти–шести ученых, знающих этот предмет на уровне Роберта Пфейфера. Поэтому критика выдающегося историка, блестящего знатока Библии, была очень важна Великовскому. Если Пфейфер не найдет ошибок в его работе, значит реконструкция истории древнего мира верна. Великовский видел, что главы его книги восхищают этого большого ученого. Но и только! Пфейфер не был убежден в бесспорности выводов, к которым пришел Иммануил, ему трудно было отказаться от концепции, которой придерживался в течение долгой жизни в науке.

17 апреля 1943 года Пфейфер написал Великовскому, что присланные главы, как и предыдущие, потрясли его.

 

«Как и всегда, – писал Пфейфер,я был пленен вашей неслыханной идентификацией и датированием, восхищен вашим невероятным мастерством. Боюсь, однако, что есть доля истины в старой поговорке: «Трудно научить старого пса новым трюкам». Я могу только повторить слова царя Агриппы, сказанные им апостолу Павлу: «Ты меня почти убедил...».

 

Великовский несказанно обрадовался этим словам Пфейфера. Если он почти убедил его, значит тяжелый трехлетний труд получил признание. Он–то не сомневался в правильности своей хронологии. Но кто лучше психоаналитика знает, как трудно человеку быть не субъективным. А любой ученый — всего лишь человек...

У американской поговорки «время – деньги» оказался еще один смысл. Великовские планировали пробыть в Америке восемь месяцев. Их сбережений могло хватить на два года очень скромной жизни, если окажется, что для завершения работы необходимо остаться на этот срок. Прошло четыре года после их отъезда из Тель–Авива. Планы полностью изменились. За эти годы Великовский один выполнил работу, которая могла бы с избытком загрузить коллектив солидной кафедры, а то и целого института. Но денег на даже скромную жизнь эта работа не приносила.

Бог знает, каким образом Элишеве удалось растянуть имевшиеся в семье сбережения на все эти годы. Жили они, буквально отказывая себе во всем. Взрослые донашивали вещи, привезенные с собой. Значительно труднее было с девочками. Они быстро вырастали из своей одежды. Но одеждой, естественно, не ограничивались расходы на детей. Великовский был вынужден понемногу работать как психотерапевт. Количество пациентов он ограничил до минимума, дающего очень скромный заработок – для жизни на грани бедности.

В 1944 году Великовский завершил первую книгу – «Века в хаосе» и послал рукопись в университетское издательство. В течение четырнадцати месяцев решался вопрос о публикации. Сотрудники издательства очень хотели увидеть изданной эту книгу. Но рецензенты–историки, которые придерживались устоявшихся теорий, боявшиеся любого нового и свежего взгляда на события далекого прошлого, категорически возражали против издания книги.

Профессор Пфейфер был неоправданно оптимистичным, посчитав, что его коллеги отнесутся к работе Великовского так же, как отнесся к ней он: высоко оценят, даже не будучи согласными с ней. Но для этого этим коллегам надо быть на уровне Пфейфера. А Соединенные Штаты Америки, увы, не были наводнены учеными с широким кругозором, способными принять во внимание «чужую» точку зрения.

...Тем временем Великовский продолжал работать над книгой «Миры в столкновениях» и собирал материал для продолжения «Веков в хаосе».

 

19. ЗНАКОМСТВО В ОТЕЛЕ «КОМОДОР»

 

После окончания Второй мировой войны западный мир захлестнула повальная эпидемия «левизны». В домах состоятельных людей — у каминов, в уютных салонах интеллектуалов, модным было рассуждать о социальном равенстве. Писатели–коммунисты, режиссеры — социал–демократы, художники–анархисты, профессора–социалисты, и иже с ними, сидя в удобных креслах с бокалами дорогого коньяка или виски в руках, часами вели пустопорожние разговоры о необходимости радикального преобразования мира. Правда, все здесь ограничивалось лишь «сотрясением воздуха»: ни один из них лично почему–то не соглашался поступиться своим уютным салоном или перейти на более дешевые напитки.

Однако, воодушевляемая ими молодежь бушевала в университетских аудиториях и на улицах. Сотни тысяч одураченных людей гибли в джунглях. Миллионы подвергались террору со стороны мерзавцев, во всеуслышание провозглашавших идеи, взращенные в уютных салонах.

Конечно, можно было оставаться аполитичным, погруженным только в свою науку, в культурные ценности. Но уж если у тебя были какие–нибудь политические симпатии и антипатии, то не находиться «слева от центра» в университетских кругах значило подвергнуть сомнению свою порядочность.

Профессор Харлоу Шапли, директор обсерватории Гарвардского университета, был человеком высокопорядочным. Его имя часто появлялось в печати в связи с либерализмом, в связи с участием в различных мероприятиях, не имеющих ничего общего с астрономией, – лишнее свидетельство широты его интересов. Естественно, что Великовский неоднократно слышал это имя. И знал: положение директора обсерватории одного из самых престижных университетов – доказательство высокого научного уровня. Сведения, почерпнутые из газет, создавали впечатление, что, если профессор Шапли и ошибается в вопросах, не имеющих отношения к астрономии, то ошибается как порядочный человек.

Можно ли обвинить Великовского в том, что именно к Харлоу Шапли он решил обратиться, чтобы выяснить: правильна ли его гипотеза об атмосфере Венеры и Марса, что могло быть решающим доказательством или опровержением его теории? Настоящий ученый, к тому же – порядочный человек, как считал Великовский, сможет объективно оценить новую теорию, даже если она противоречит его собственным взглядам. Разве не так повел себя профессор Роберт Пфейфер, ученый из того же, кстати. Гарвардского университета?

На форуме, обсуждавшем вопросы о мировом правительстве, который состоялся в нью-йоркской гостинице «Комодор» 13 апреля 1946 года, профессор Шапли был главным докладчиком. Великовский попросил Шапли уделить ему несколько минут во время перерыва.

Спустя несколько лет Шапли вспоминал, что симпатичное лицо просителя и его интеллигентная речь произвели на него самое благоприятное впечатление и он милостиво согласился выслушать Великовского.

Они стояли в холе недалеко от входа в зал конференций. Шапли в своей обычно снисходительной манере погладывал на Великовского. Единственным неудобством в данной ситуации было то, что ему приходилось смотреть снизу вверх.

   - Доктор Шапли, - начал Великовский, - в течение последних шести лет я провел исследование и описал его результаты. На основании этого исследования я пришел к выводам, естественно, неортодоксальным, о том, что в историческое время произошли изменения в состоянии Солнечной системы.

   - Каким же образом вы пришли к такому заключению? Насторожено спросил Шапли.

   - В основном на основании изучения древних источников, но также на основании других материалов – например, геологических…

   - Вы отдаете себе отчет, - перебил его Шапли, что мы не можем строить подобную теорию на основании древнего источника, который может быть абсолютно неправильным?

   Я строил теорию, используя не один источник, а многие, анализируя легенды и летописи народов, отдаленных друг от друга. Таких, скажем, как ассирийцы, индусы и племена, населявшие территорию нынешней Мексики. Их сообщения, дошедшие до наших дней, соответствуют одно другому.

   - Если так, то это другое дело! Однако, вы представляете себе, что, если, как вы говорите, были изменения в строении Солнечной системы в историческое время, ваше исследование должно привести вас к конфликту с ньютоновской гравитацией?

   Великовский невольно поразился быстроте соображения своего собеседника. Работая над книгой, Иммануил не раз удивлялся тому, как чисто механическая система могла оставаться в астрономии неизменной с 1660 года, когда еще ничего не знали об электромагнитных полях. Чтож, сомнения Шапли имели пол собой почву. Но в данном случае он не прав. Революционная теория не приводила Великовского к конфликту с ньютоновской гравитацией. Ему следовало подумать и ответить своему собеседнику, что в рамках любой теории возникновения Солнечной системы были изменеия прежде чем установился нынешний порядок, регламентируемый законами Ньютона. Увы. Иммануил не ответил так. Да и потом он не раз повторит такую же ошибку.

   - Да, я представляю себе это. Но в настоящей работе я не делаю никаких физических интерпретаций описываемых событий. Я только пытаюсь установить факты. Могли бы вы согласиться прочитать рукопись? Если вы убедитесь, что мой тезис подтверждается источниками и нуждается в лабораторном исследовании, возможно ли будет произвести один или два относительно несложных спектроскопических анализа?

   - Я бы с радостью прочитал вашу рукопись, но я очень занят. Тем не менее, если кто-нибудь из моих знакомых прочтет ее и даст рекомендацию, я обещаю тоже познакомиться с ней.Что касается эксперимента, напишите мне на адрес обсерватории Гарвардского университета, или моему ассистенту , доктору Упли. Сошлитесь на наш сегодняшний разговор. Если будет возможность, мы это сделаем для вас.

   - Я вам очень признателен. Кого бы вы предложили, чтобы прочесть мою рукопись?

   - Вы знакомы с профессором Лиином Торндайком?

   - Лично я с ним не знаком.

   - Обратитесь к нему.

   - Если Торндайк не сможет прочитать рукопись, кому еще предложить сделать это?

   У вас есть своя кандидатура?

   - Что бы вы сказали, например, по поводу профессора Горация Калена? Он читал другую мою рукопись.

– Если профессор Кален прочтет и порекомендует мне вашу книгу, я тоже внимательно изучу ее...

 

Спустя два дня Великовский в письме профессору Шапли попросил произвести спектроскопическое исследование атмосферы Марса, предсказав, что в спектре будут обнаружены линии неона и аргона. Еще через два дня Великовский предложил исследовать спектральные линии атмосферы Венеры, в которой должны быть обнаружены газообразные углеводы, поскольку на планете много нефти.

Психоаналитик несомненно обратит внимание на интересную деталь. Великовского прежде всего интересовала атмосфера Венеры. Но он крайне осторожен. Шапли еще не читал его книгу. Поэтому основной объект — Венеру — следует немного затемнить, как бы поместить ее на второй план. И Великовский говорит об атмосфере Венеры только во втором письме.

Профессор Торндайк, которому Великовский позвонил и попросил прочитать рукопись, отказался, сославшись на большую занятость.

Кален в любом случае прочитал бы «Миры в столкновениях» одним из первых. Но сейчас это было просто необходимо. 13 мая 1946 года Кален получил рукопись первой части книги с сопроводительным письмом, в котором Великовский писал:

 «Почти пять лет назад я пообещал дать тебе ответ о природе катастроф в дни Исхода – и только сегодня я выполняю свое обещание».

 

Через два дня Кален позвонил Великовскому:

– Эммануэль, у меня не хватает слов! Книга произвела на меня еще большее впечатление, чем «Века в хаосе», хотя, когда я читал «Века в хаосе», я считал, что ничего более совершенного создать нельзя.

Великовский отправил Калену вторую часть рукописи. В тот же день он получил письмо от секретаря профессора Шапли:

 

«Д–р Шапли просил меня написать вам, что ваши неуточненные утверждения или аргументы об атмосфере планет не имеют достаточного основания для астрономов, чтобы исследовать вашу заявку».

 

21 мая 1946 года Кален написал Великовскому:

 

 «Сейчас я докончил читать оставшуюся часть твоей рукописи. Сила научного воображения, которую ты продемонстрировал, смелость твоего построения наполнили меня восхищением. Выводы, сделанные из очень простой и психологически корректной предпосылки, что пророки и летописцы сообщали о своем опыте, а не употребляли метафоры, изложены настолько четко, что вряд ли у кого–нибудь вызовет сомнение их неоспоримость».

 

В письме к Шапли от 23 мая 1946 года Кален напомнил ему о встрече с Великовским и о данном ему обещании. Проверка утверждения о том, что в атмосфере Венеры должны быть обнаружены нефтяные газы может доказать или опровергнуть обоснованность теории Великовского.

 

«Я только что закончил читать его манускрипт, – писал Кален. – Взяв в руки, я не мог оторваться от него. С точки зрения идей и социальных отношений, мне представляется, что он построил серьезную теорию, заслуживающую внимания ученых, демонстрирующую степень научного воображения, котоpoе вообще необычно в наше время. Если будет доказана состоятельность этой теории, не только астрономия, но также история и целое множество других антропологических и общественных наук будут нуждаться в пересмотре как их содержания, так и объяснения. Если не будет доказана ее состоятельность, она все еще останется одним из великих предположений, которые возникают очень нечасто в истории человеческой мысли.

Я лично так поражен тем, что написал д–р Великовский и путем, которым он пришел к своей гипотезе, что испытываю острейшее желание узнать результаты ключевого эксперимента. каким может быть спектроскопический анализ.

 Я очень надеюсь, что вы сможете сделать это исследование...»

 

Великовский отправил письмо Шапли 26 мая 1946 года. Он писал, что самое большое его желание — обосновать заявки, содержащиеся в письмах от 15 и 17 апреля. Это именно тот материал, который содержится в его рукописи. Доктор Шапли обещал прочитать ее, если профессор Кален порекомендует.

Великовский не получил ответа на это письмо. Зато 27 мая 1946 года Шапли ответил Калену:

 

«Дорогой Кален!

Сенсационное заявление д-ра Иммануила Великовского не заинтересовало меня, как должно было бы, несмотря на удивительно приятную личность его и явную искренность, потому что его выводы были вполне очевидно основаны на некомпетентных данных. Он собрал неподтвержденные наблюдения и утверждения из истории и литературы прошедших времен, которые современная наука либо проглядела, либо заметила и игнорировала, либо отвергла на основании более достоверного материала — наблюдений.

Заявление д–ра Великовского, что в историческое время были изменения в структуре Солнечной системы, имеет скрытый смысл, который он, очевидно, не продумал; возможно, он не сумел донести его до меня во время нашей короткой беседы. Если в историческое время были изменения в структуре Солнечной системы, несмотря на факт, что наша небесная механика в течение множества лет была в состоянии определить без сомнения позицию и движения членов планетарной системы на многие тысячелетия вперед и назад, тогда законы Ньютона ошибочны. Ошибочны законы механики, которые действуют, чтобы держать аэропланы на лету, управлять приливами, трактуют мириады проблем ежедневной жизни. Другими словами, если д–р Великовский прав, то мы, все остальные, – сумасшедшие».

 

Шапли несколько смягчил свой тон в конце письма, сообщив, что его обсерватория не имеет оборудования, необходимого для спектроскопии атмосферы планет, и сообщил адреса двух обсерваторий, куда можно обратиться.

Кален был шокирован письмом Шапли. Во–первых, тот говорил о работе Великовского с такой уверенностью и категоричностью, словно Кален не имеет о ней ни малейшего представления, а Шапли внимательнейшим образом проштудировал ее. А между тем, Шапли не только не читал рукописи, но даже не знает, о чем там идет речь. Во–вторых, очень странная позиция для серьезного ученого – считать, что, если прав человек, обнаруживший какое–нибудь новое явление, которое не укладывается в рамки известных законов, то все остальные – сумасшедшие. Может быть, сперва следует разобраться в этом явлении и выяснить, действительно ли оно противоречит законам природы? В–третьих, конечно, Великовский – не специалист в астрономии. И все же он не так примитивен, как это следует из ответа Шапли. И, в четвертых, – и это вообще необъяснимо! – джентльмен пообещал; как же тогда джентльмен может отказаться от своего слова? Шапли пообещал Великовскому прочитать его рукопись, если получит соответствующую рекомендацию. Кален не просто горячо рекомендовал, но даже лично попросил его, попросил значительно более эмоционально, чем мог позволить себе и чем сделал это Великовский. Где же слово джентльмена?

Кален был не просто обижен – уязвлен. Но ему так хотелось помочь Великовскому, что, затаив обиду, он снова написал Шапли и настоятельно попросил его прочитать рукопись. Шапли отказался.

С горечью Кален читал письмо Эммануэля к нему от 16 июня 1946 года. Каждая фраза находила в нем отзвук и поддержку, потому что и сам он думал так же.

«Не странная ли это позиция в научном мире, – писал Великовский,что мы «все сумасшедшие», если одна из планет изменила свою орбиту в результате контакта с кометой или другой планетой? Если ньютоновские законы, астрономия и механика построены на презумпции, что в историческое время не может быть больших нарушений, хотя малые нарушения мы наблюдаем ежедневно, тогда астрономия и механика диктуют историкам, что им дозволено наблюдать в прошлом. По–моему, исторический факт не может быть отвергнут физической теорией, и если такой факт установлен, физическая теория должна соответствовать факту, а не факт – теории».

Великовский снова не заметил, что исторический факт вовсе не вступил в противоречие с физическими законами. Просто Шапли вступил в противоречие с Великовским. Но только ли с Великовским?..

Роберт Пфейфер и Харлоу Шапли. Два профессора Гарвардского университета. Два видных представителя науки – каждый в своей области. Оба – люди преклонного возраста. Оба ощущали неустроенность, несовершенство нашего мира. Пфейфер глубоко изучил историю, поэтому знал, к чему ведут радикальные изменения. Он боялся их. Он видел, насколько улучшились социальные отношения в Америке даже в течение его жизни, и с оптимизмом предвидел будущее. Единственное, что он лично мог предложить обществу как вклад в настоящее и будущее – это свой высокопрофессиональный труд. И он продолжал трудиться – изучать историю и обучать студентов.

Шапли уже давно был знаменитым астрономом. Он заведовал университетской обсерваторией. Оттуда выходила научная продукция. Не выдающаяся, к слову, не фундаментальная. На хорошем среднем уровне. А честолюбие Шапли требовало большего. К тому же мир оставался ужасно неустроенным: все в нем не так, как надо. И тогда Шапли погрузился в общественную деятельность.

На пути Пфейфера и Шапли появился неведомый им до этого Великовский. Пфейфер внимательно прочитал его работу, ломающую привычные представления старого ученого, мешающую спокойно продолжать преподавание устоявшихся положений, требующую реконструкции сложившихся годами стереотипов. Старый ученый пытался найти ошибки в работе Великовского, чтобы спастись от реконструкции. Но он служил Истине. Не найдя ошибки, он... начал помогать Великовскому, стал его другом.

Шапли в двух словах услышал от Великовского, что в историческое время Солнечная система претерпела ряд изменений. Каких? Каким образом? Заинтересовался ли он этим? Захотел ли прочитать труд Великовского? Существующие космологические теории уже многие годы не удовлетворяли его. Где–то глубоко в подсознании непрерывно тлел очаг сомнений. Может быть, невозможность погасить очаг или раздуть его в яркое пламя требовала компенсации и стала причиной общественной деятельности астронома Шапли? Может быть, краткая беседа с Великовским в холле гостиницы «Комодор» разворошила угли тлеющего очага, и мозг, в течение многих лет притерпевшийся к привычной температуре, обожгло нежеланным жаром?

Пфейфер стал другом Иммануила Великовского. О роли Шапли в судьбе Великовского нам еще предстоит узнать. Нет, исторический факт не вступил в противоречие с законами физики.

 

 

20. О'НЕЙЛ И НЕЧТО НЕОЖИДАННОЕ

 

Рукописи двух книг – плод шестилетнего труда – уже сегодня были в таком состоянии, что доработать их можно было в процессе издания. Изложение материала в первой книге («Века в хаосе») к этому времени заканчивалось седьмым веком до нашей эры. В папках накопилось такое количество выписок, результатов исследований, что можно довести изложение событий до царствования Александра Македонского, со времени которого хронология в истории уже не вызывает сомнений.

Великовский в какой–то мере был даже доволен тем, что университетское издательство не приняло рукопись к печати. Он сомневался, стоит ли издавать «Века в хаосе», пока не написана вторая часть книги. И больше того — в последнее время он все чаще думал о том, что сначала следует опубликовать «Миры в столкновениях». Рукопись хоть сегодня можно было вручить издателю.

Ему не нужны были рекомендации или поддержка астрономов. Не для этого он обратился к Шапли. Астрономы были нужны ему для проверки гипотезы об атмосфере Венеры и Марса, что могло явиться ключевым экспериментом, подтверждающим правильность его теории. Реакция Шапли показала, насколько основательны его опасения, что ортодоксальная астрономия не устроит «торжественный прием» новой теории. Что ж, не для парадов и лавровых венков трудился он шесть лет – для Истины. Ей одной служит ученый.

Спустя семь лет он сформулирует эту мысль и закончит ею свою лекцию, адресованную молодым ученым Принстонского университета: «Удовольствие, которое вы испытаете при обнаружении истины, оплатит вам ваш труд; не ожидайте другой компенсации, потому что ее может не быть».

Он надеялся, что итог шестилетнего труда подвергнут объективной критике, отбрасывая возможные ошибки и заблуждения, чтобы установленное и подтвержденное стало достоянием науки.

Итак, надо публиковать «Миры в столкновениях».

За годы жизни в Америке Великовский не приобрел опыта общения с издательствами. Поэтому обращение его в Эплтон Сенчури было почти случайным. Он помнил, что этот издательский дом в далеком прошлом опубликовал революционную по тем временам книгу.

Великовский не беседовал предварительно ни с одним из редакторов или директоров издательства. Сугубо официально он вручил рукопись чиновнице, ведающей приемом.

Вскоре Великовский получил любезное письмо, в котором его извещали, что издательство не может опубликовать его чрезвычайно интересную, высоконаучную, отлично документированную книгу. Они рекомендуют уважаемому доктору обратиться в издательство «Макмиллан», имеющее широчайший список публикуемых книг во всех отраслях знаний.

Отказ огорчил Великовского. Он даже не подумал воспользоваться данным советом, сразу же отбросив его как нецелесообразный. Издательство «Макмиллан» было одним из самых больших в Америке. Значительную часть его продукции составляли учебники. Здесь публиковались труды уже известных ученых. Вероятность того, считал Иммануил, что они издадут его явно неортодоксальную книгу, к тому же написанную неизвестным автором, близка к нулю.

Не показать ли книгу какому–нибудь опытному научному редактору, тем более, что в законченном виде никто, кроме Калена, ее не читал? Перебирая в уме научных редакторов, он вспомнил О'Нейла из «Геральд трибюн» и его отлично написанную содержательную книгу о Николае Тесла, большом изобретателе с нелегкой судьбой. Книга произвела когда–то на него очень сильное впечатление.

Не позаботившись о каких–либо рекомендациях, Великовский позвонил в «Геральд трибюн». На его счастье, в то летнее yтpo О'Нейл оказался в редакции. Великовский попросил его о встрече, и О'Нейл предложил приехать сейчас же. Схватив две увесистые папки с рукописью «Миры в столкновениях», Великовский направился в редакцию.

Читая книгу о Тесла, Великовский почему–то представлял себе ее автора таким же рослым, как он сам. О'Нейл – и это было первым сюрпризом – оказался тщедушным аккуратным седым мужчиной, воспитанным, вежливым, но соблюдающим дистанцию между собой и собеседником. Великовский попросил его прочитать рукопись.

– Видите, доктор, у меня на столе высится Эверест непрочитанных рукописей. Не обещаю, что смогу прочитать вашу работу раньше, чем через два–три месяца.

– Благодарю вас и за это.

На следующий день Великовские покинули душный город, чтобы провести неделю в туристском лагере на берегу озера Магопак, примерно в часе езды от Нью–Йорка. Спустя четыре дня Великовский приехал домой на несколько минут, чтобы взять нужный ему для работы материал. Не успел он отворить дверь, как зазвонил телефон.

 Доктор Великовский? Вас беспокоит личный секретарь мистера О'Нейла. Я беспрерывно звоню вам с утра до вечера в течение нескольких дней, – прозвучал в трубке приятный женский голос. – Одну минуту, я свяжу вас с боссом.

– Доктор Великовский? – на сей раз это был О'Нейл. – Не могли бы вы быть настолько любезны, чтобы сейчас встретиться со мной?

Решив, что он вернется к Элишеве на час позже, Великовский пошел к О'Нейлу. Но в тот день Великовский не вернулся в туристский лагерь.

О'Нейл встретил его с распростертыми объятиями. Он очень смешно рассматривал Великовского снизу вверх, словно видел перед собой необычное, диковинное.

– Доктор, произошло нечто неожиданное, чего со мной никогда не происходило. Я пришел домой с вашим манускриптом, сел на скамейку в садике, чтобы в течение примерно пяти минут просмотреть, о чем идет речь. Впервые в жизни я не мог оторваться от книги. Я читал ее до ночи, пока не закончил. Это – грандиозно!

Всегда занятый О'Нейл на сей раз потратил на Великовского время до позднего вечера. Они беседовали о науке, о новых находках и открытиях, о данных, которые противоречат ортодоксальным представлениям. О'Нейл, как гурман, упивался разговором с человеком, равного которому он еще не встречал. Виднейший научный редактор Америки не представлял себе, что в настоящее время могут быть такие универсальные ученые.

– Дорогой Великовский, мне бы очень хотелось в моем очередном обозрении сослаться на вашу работу. Вы позволите мне сделать это?

Два противоречивых чувства столкнулись в сознании Великовского. Обозрение О'Нейла могло отворить перед ним многие двери, а, главное, – двери издательств. Поэтому его не могло не обрадовать предложение О'Нейла. С другой стороны, он боялся, как бы в статье научного редактора не появились сенсационные нотки, намек на рекламу, что могло бы дискредитировать в будущем его научную работу. Он уже было решил попросить О'Нейла показать ему статью перед опубликованием. Но боязнь обидеть недоверием этого замечательного человека сдержала Великовского, и он согласно кивнул головой.

 

 

21. КОМПАНИЯ МАКМИЛЛАНА ПРИНЯЛА КНИГУ

 

Великовский очень скучал по Эрец–Исраэль. Но научную работу, которая полностью подчинила себе все его интересы, можно было осуществить только здесь, в США, вблизи больших библиотек, каких, увы, еще нет на его родной земле. Приходилось оставаться в Нью–Йорке, отсюда с болью и надеждой наблюдать за освободительным движением евреев, возмущаться преступной по отношению к ним политикой Великобритании.

Элишева полностью разделяла симпатии и антипатии мужа и так же, как он, понимала, что гигантский труд, осуществляемый Иммануилом, требует их пребывания в Америке.

Великовский с грустью цитировал замечательного еврейского поэта Иегуда Алеви: «Сердце мое на Востоке, а сам на Западе я».

Другое дело Шуламит. Увезенная из Эрец–Исраэль четырнадцатилетним ребенком, она все время рвалась на родину. И сейчас, в 1946 году, когда уже можно было безопасно пересечь Атлантический океан, она, закончив колледж, уехала в Хайфу. Младшая дочь, Рут, осталась с родителями в Нью–Йорке.

Отъезд Шуламит супруги Великовские восприняли как нормальное течение событий. Естественную грусть расставания с дочерью, отец попытался замаскировать шуткой, которую потом, в будущем, будет часто повторять: «Со мной остаются мои сыновья – мои книги».

В этом же году в «Scripta Academia» Великовский опубликовал тезисы книги «Века в хаосе». Внимательный читатель мог понять, что речь идет о реконструкции древней истории и ее хронологии.

Профессор Пфейфер был доволен этой публикацией. Конечно, лучше, если бы вышла из печати вся книга, но и это – серьезная заявка. Мало вероятно, что кто–нибудь в мире мог опубликовать подобную работу раньше Великовского. Просто было желательно, чтобы научный мир побыстрее узнал о новой революционной теории.

В воскресенье, 11 августа 1946 года, в «Геральд трибюн» появилось большое обозрение О'Нейла, в котором теория Иммануила Великовского, впервые провозглашенная миру, занимала основное место. Автор обозрения писал, что Земля — не такая спокойная и безопасная планета, как мы привыкли считать. «Наша заблуждающаяся философия – результат относительно спокойного периода космической активности». О'Нейл подчеркивал, что эта философия была создана людьми, считавшими, что жизнь, мир и Вселенная существуют на основании строгого порядка. Все большие научные открытия последних пятидесяти лет указывают на то, что такая точка зрения абсолютно безосновательна. Планеты могут не занимать постоянной позиции в системе, и смена позиций могла совершаться неоднократно в течение длительного отрезка времени.

«Вероятность, что события такого масштаба имели место в историческое время, представлена в ныне завершенных исследованиях д–ра Иммануила Великовского... Он собрал в монументальный труд доказательства из летописей всех древних цивилизаций о том, что в первом и во втором тысячелетии до рождества Христова на Земле имели место ужасные катастрофы...»

О'Нейл назвал труд доктора Великовского великолепным. Упоминая, какую работу провел ученый, он нигде не излагал содержания рукописи.

«Потрясающие мир события» – это не просто литературный образ в труде д–ра Великовского». В двух словах О'Нейл говорит об изменениях в календаре, в наклоне земной оси и о связанном с этим изменении климата. «Несомненно, астрономы и физики дадут несколько другую интерпретацию причинам и эффектам, чем та, которая на их основании была написана и заключена ранее. Работа д–ра Великовского, хотя она еще не опубликована, представляет изумительную панораму земной и человеческой истории, которая станет призывом для ученых создать реалистическую картину космоса».

Великовский дважды перечитал статью. Как толково она написана! Вряд ли кто–нибудь другой мог написать лучше О'Нейла! Этот умный, тактичный человек нигде не перешел границ дозволенного, не разгласил вещей, о которых не следует говорить до выхода книги в свет, не допустил в статье элементов сенсационности или рекламы. Он значительно облегчил ему предстоявшие переговоры по поводу опубликования книги.

Вооружившись статьей из «Геральд трибюн», Великовский с большей уверенностью стал обращаться в издательства. Но рукопись обычно возвращалась через несколько дней после отсылки. Было совершенно очевидно: ее даже не показывали внешнему рецензенту, в лучшем случае манускрипт просматривал кто–нибудь из редакторов издательства. Ясно, что они не хотят публиковать сугубо научную книгу с колоссальным количеством сносок, с обширным списком литературы в конце каждой главы, с научным аппаратом, который не может быть интересен рядовому читателю. В издательствах, видимо, считали, что у этой книги не может быть коммерческого успеха. Зачем же ее издавать?

До конца октября 1945 года книгу отвергли девять издательств.

Великовский вспомнил совет, данный ему в Эплтон Сенчури по поводу издательства «Макмиллан». Вероятность того, что это издательство примет рукопись, была ничтожно малой. Но ничего иного делать не оставалось.

В дождливый ноябрьский день он позвонил в знаменитое издательство и изложил причину своего желания обратиться к ним. Ему назначили время для встречи с главным редактором Гарольдом Латамом. Но утром назначенного дня из издательства позвонили и сообщили, что мистер Латам должен срочно уехать и предлагает либо перенести свидание на другой день, либо обратиться к его помощнику Джеймсу Путнэму. Великовский предпочел второй вариант.

Трудно сказать, что он был в хорошем расположении духа, входя с залитой дождем Пятой авеню в фешенебельное здание издательства «Макмиллан».

Джеймс Путнэм был не просто сотрудником, а, образно говоря, частью издательства. Он прослужил здесь более двадцати лет. За несколько лет до войны он стал помощником президента компании. Эту должность оставил по причине весьма уважительной: ушел на войну. Возвратился Путнэм в «Макмиллан» сразу после демобилизации на должность помощника главного редактора.

Буквально с первых минут общения Великовский и Путнэм почувствовали взаимную симпатию.

Путнэм дал рукопись постороннему не редакционному рецензенту. Великовский никогда не узнал, кто был этот человек, настоятельно рекомендовавший опубликовать книгу и давший в своем отзыве очень ценный совет автору.

Вторым рецензентом оказался О'Нейл: издательство получило от нero восторженный отзыв о книге.

Еще один отзыв написал Гордон Этвотер, директор астрономического отдела Музея естественной истории в Нью–Йорке и куратор Гайденского планетария. Рецензия была более, чем положительной. Она отмечала необычность работы Великовского и необходимость ее опубликования с тем, чтобы современная наука могла быть пересмотрена в соответствии с представленной теорией. Этвотер остановился не только на объекте рукописи, но также на философских проблемах, связанных с ней. Он упрекнул Великовского в том, что категорически заключая каждый свой аргумент, он «хватает» науку в стальной капкан, не оставляя ей пути к отходу.

«Наука — это продукт честного исследования и искреннего личного усилия. Истинный ученый восприимчив к новым свойствам и будет тяжко работать, чтобы установить их прочность или слабость». Это то, считал он, что приведет к сотрудничеству с Великовским лучших представителей современной науки.

У Этвотера была, можно сказать, личная заинтересованность в том, чтобы «Миры в столкновениях» были опубликованы как можно быстрее. Куратор планетария хотел показать драматизированную программу, основанную на описанных в книге событиях, предвидя, какой успех может она иметь.

Спустя двадцать пять лет, 30 августа 1972 года, Великовский получит письмо от Джона Нешна, директора астрономического отдела музея истории и науки в Форт Уорт (штат Техас), содержавшее следующие строки:

 

«...программа "Миры в столкновениях: теории Иммануила Великовского" имела самый лучший прием, который видело это заведение. Посещаемость превзошла все следующие программы. В воскресенье, после полудня, например, мы имели три полночасовых программы, а иногда и четыре, в сравнении с двумя в обычный день. Будние дни были также заполнены до предела. Реакция была очень благоприятной. Многие спрашивали, где можно достать книгу, другие просто выражали свое удовольствие... Представление этой программы было особым наслаждением. Мне бы хотелось поблагодарить вас за то, что вы предоставили нам возможность сделать это».

 

Подобные программы демонстрировались и в других планетариях. Но Этвотер, первый, кто мечтал об этом, так и не осуществил своего замысла.

После появления статьи в «Геральд трибюн» к Великовскому и О'Нейлу обратились два редактора с предложением опубликовать «Миры в столкновениях» в их журналах. Обращения были неоднократными и весьма настойчивыми. Великовский категорически отказывался от этих предложений. Уже после того, как в мае 1947 года был заключен необязательный договор об издании книги компанией «Макмиллан», Великовский дал «Миры в столкновениях», а затем «Века в хаосе» одному из редакторов – Клифтону Фадимэну, но только, чтобы узнать его профессиональное мнение о книгах. Как и О'Нейл, Фэдимэн не мог оторваться от рукописей, пока не дочитал их до конца. Он посоветовал Великовскому отточить язык книг. Все–таки чувствовалось, что английский – не родной язык автора.

Находкой оказалась для Великовского мисс Марион Кун. Филолог, закончившая Смитовский колледж, она тонко чувствовала язык и умело обращалась со словом. В детстве она перенесла полиомиелит, приковавший ее к креслу–коляске. Корректированию и перепечатыванию рукописи она могла посвятить значительно больше времени, чем ее коллеги. Очень удобным оказалось то, что она жила по соседству с Великовским.

Первые страницы «Веков в хаосе», вернувшиеся к автору после «правки языка», проведенной Кун, несколько смутили и разочаровали Великовского. Это действительно были его мысли, даже его фразы, но написаны они были рафинированным языком изысканного салона. Великовскому хотелось, чтобы в книге звучала его живая образная речь. Мисс Кун должна была понять это. Ей просто следовало очистить его английский от «кальки», от неточных слов и, разумеется, от ошибок.

Мисс Кун учла эти пожелания, став вскоре именно тем человеком, которого искал Великовский. В течение семи месяцев они работали над рукописью «Веков в хаосе». Пока мисс Марион печатала, Великовский готовил сноски и выверял цитируемый материал. К рукописи «Миров в столкновениях» ему хотелось приступить, когда совместная работа приобретет автоматизм.

В октябре 1947 года Великовский взвалил на себя дополнительную работу. Как бы он ни был занят, как бы ни был загружен своими исследованиями, не оставлявшими, казалось, микроскопической щели, в которую могли проникнуть посторонние интересы, даже мимолетные мысли, – ощущение родины, своей земли, Сиона, оставалось таким же постоянным, как биение сердца. Сейчас, когда Организация Объединенных Наций занялась вопросом британского мандата в Палестине, ощущение это стало еще острее.

Великовскому безумно хотелось принять активное участие в судьбе своей страны. Нет, он не воин. Даже не потому, что ему перевалило за пятьдесят два. Несмотря на то, что Бог не обделил его силой, с раннего детства в нем превалировала интеллектуальная сила. Сейчас она могла оказаться полезной его народу, его стране.

В то тяжелое для евреев Эрец–Исраэль время – сразу после принятия в ООН решения о разделе Палестины и создании государства Израиль и во время войны израильтян за независимость – в газете «Нью–Йорк пост» регулярно публиковались объективные статьи о положении на Ближнем Востоке. Подпись «Обозреватель» ничего не говорила читателю, черпающему информацию, которая вызывала симпатию к израильтянам даже у антисемитов. Большинство читателей газеты считали, что статьи написаны редактором. Истинный автор оставался анонимным. Да и потом, когда имя Великовского зазвучало не только в Америке, никто не связал более пятидесяти статей о Ближнем Востоке в «Нью–Йорк пост» с автором революционных теорий

Ни один политический обозреватель не мог бы создать подобной серии статей. Кроме массы фактического материала, статьи были пронизаны глубоким подтекстом, имеющим два источника. Психоаналитик Великовский нашел в арабо–израильском конфликте подтверждение некоторым своим мыслям, изложенным в научной статье «Крейцерова соната Толстого и неосознанный гомосексуализм».

В течение столетий у арабов сложилось представление о евреях как о подавляемой и преследуемой нации. Себя они чувствовали «мужской» нацией. И вдруг «подавляемые» и «преследуемые» поднимают свой голос, ущемляющий «мужское начало» арабов. Великовский отлично понимал, что никакие уступки никогда не успокоят арабов, что только проявление силы – чем более внушительное, тем лучше! – сможет заставить арабские страны – от Марокко до Ирака и Судана – уважать еврейское независимое государство, сможет, если не излечить, то хотя бы залечить неосознанную гомосексуальность.

Ученый, первым обнаруживший, что гиксосы – это амалекиты, Великовский как никто другой, знал, откуда проистекает взаимная ненависть амалекитов и евреев, не угасающая три с половиной тысячи лет. Потомки амалекитов не могут простить евреям убийства их царя Агога, их решающих поражений и уничтожения их влияния в Египте и на всем Ближнем Востоке. Злейшего своего врага в любом конце света евреи называли «амалеком». Что же говорить, когда речь идет действительно о потомках Амалека?

Современные события, описываемые Великовским, на газетной странице приобретали трехмерность, именно потому они читались с таким интересом. Для редактора «Нью–Йорк пост» сотрудничество Великовского с газетой оказалось «даром небес». Он понял: такие журналисты рождаются нечасто!

В свою очередь Великовский был рад знакомству с редактором Тедом Теккереем, человеком острым, несколько более левых взглядов, чем, возможно, следовало бы, но честности и порядочности необыкновенной. Сотрудничая в «Нью–Йорк пост», Великовский не подозревал, что спустя несколько лет Теккерей должен будет проявить свою честность и порядочность именно по отношению к нему, к тому же, в области, не имеющей ничего общего ни с газетой, ни с журналистикой вообще.

 

 

22. ГОСУДАРСТВО ИЗРАИЛЬ И ГРАНКИ КНИГИ

 

Май 1948 года стал для Великовских месяцем двух важнейших событий. Ровно через год после подписания необязательного предварительного договора, издательство «Макмиллан» заключило с Великовским договор на публикацию книги «Миры в столкновениях». Пятого ияра – 14 мая 1948 года – было провозглашено государство Израиль. Тридцать лет назад, в брошюре «Третий исход» Великовский писал не только о праве евреев на создание независимого государства, но и моральной обязанности народов возвратить евреям их землю.

С ноября 1947 года, когда члены ООН проголосовали за создание государства Израиль, Великовские жили в постоянной тревоге за судьбу Шуламит и за судьбу своей страны. Сейчас напряжение стало еще большим. На только что провозглашенный Израиль при молчаливом попустительстве безучастного мира, а иногда — с его благословения, напали семь арабских государств.

В декабре прошлого года Великовский прекратил работу над книгой «Века в хаосе» и стал интенсивно готовить рукопись «Миров в столкновениях», доводя ее до состояния, при котором она сможет быть напечатана в желаемом для него виде. Все, можно было отдохнуть после почти девяти лет напряженного непрерывного труда.

Начальная часть отдыха – трансатлантическое путешествие Нью–Йорк – Марсель на корабле «Мавритания». В каюте Великовских ждал приятный сюрприз – большая корзина с фруктами. На визитной карточке Путнэма было пожелание счастливого путешествия. Из Франции они полетели в Тунис. Оттуда — в Афины. Самым утомительным оказался перелет из Афин в Хайфу на маленьком самолете.

...Встреча взволновала Великовских. Более двух лет назад они расстались с Шуламит, отказавшейся жить не в своей стране. Сейчас их старшая дочь, повзрослевшая не по годам, принимала их как представитель нового поколения Израиля. Более девяти лет назад они расстались с Эрец–Исраэль, частью которой Великовский ощущал себя всю жизнь.

Сейчас это – независимое государство, как и было обещано в конце третьей книги Пятикнижия. Более восемнадцати лет назад Великовские расстались с Хайфой, очаровательным городом их трудных и счастливых лет в Эрец–Исраэль. Встречи со старыми друзьями, волнующие рассказы людей, воевавших в подполье против англичан за создание государства и в недавних боях с арабами. В Нью–Йорке каждый день был наполнен информацией, добываемой в библиотеках, здесь же каждый день был насыщен эмоциями, которые, казалось, вдыхались вместе с воздухом. Посещение могил родителей в Тель–Авиве...

Как светится небо в Иерусалиме! Нигде в мире нет подобного света. Еще юношей он писал об этом в своей поэме о Диего Пиресе, ставшим Шломо Молхо после принятия иудаизма. Но разве придуманы слова, чтобы описать небо над Иерусалимом?

Начался период дождей. Они поехали поездом из Тель–Авива в Хайфу. За окном вагона виднелись окаймленные кипарисами цитрусовые плантации, деревья, густо увешанные цитрусовыми плодами, ухоженные ярко-зеленые поля кибуцев и мошавов, заросли бананов. А слева – море, спокойное в эту пору года. Справа, там, вдали, виднелась гора Кармель, на которой они прожили четыре года, где он, волоча порою по земле длинные ноги, разъезжал на покорном ослике к своим пациентам, где Элишева, и он доставали воду из колодца, а девочки, в ватаге таких же шумливых сверстников, были частью окружающей их красоты. Все было таким родным, таким необходимым.

Великовский вспомнил могилу своего отца, своего самого большого друга. И снова, как одиннадцать лет назад, тяжкая тоска сжала его в своих объятиях.

Почему, собственно говоря, он должен возвращаться в Нью–Йорк? Завершить работу? Но ведь он отлично знает, что нескольких человеческих жизней недостаточно для ее завершения. Продолжение «Веков в хаосе». Догомеровская история Эллады – смутные века Греции. Геологическое и археологическое подтверждение его теорий, астрофизические исследования... У этой работы нет и не может быть границ. Где–то когда–то надо остановиться. Гораций Кален снова упрекает его за то, что он не опубликовал книгу «Фрейд и его герои» или хотя бы только часть ее, повествующую об Эхнатоне и Эдипе. Как можно завершить эту работу? Родной Израиль – земля его мечты, страна мечты его отца. Нет, он не покинет Израиль. Хватит разлуки. Шуламит, несмотря на юность, достаточно тактична, чтоб ни словом не обмолвиться на эту тему. Но ведь он отлично читает ее мысли.

Вместо радостного отпуска потянулись дни тяжелой депрессии. Шуламит была убеждена, что причина ее – предстоящая разлука с Израилем. Элишева считала, что фоном для депрессии послужила внезапная остановка чрезмерно интенсивного труда, резкая смена ритма жизни, а решающим фактором было посещение могилы отца. Поэтому надо немедленно вернуться в Америку, где Иммануил снова погрузится в работу, и для депрессии не останется ни времени, ни места.

Две диаметрально противоположные силы буквально раздирали Великовского. Но, как и десять лет тому назад, воздействие Элишевы оказалось решающим.

В среду, 9 февраля 1949 года, Великовские вернулись в Нью–Йорк, в свою квартиру на 113–й улице. Элишева оказалась права. Иммануила ждало великолепное лекарство против депрессии – гранки его книги «Миры в столкновениях». Наконец–то! Книга приобретала зримые черты. Ее уже можно было осязать. Он радовался так же, как тогда, в Берлине, когда держал в руках пахнувший типографской краской первый том «Scripta». Даже больше. Он был похож на ребенка, не имеющего сил оторваться от полюбившейся игрушки. Но «делу время, — потехе час», как говорил когда–то их московский дворник. Надо работать: тщательно вычитать верстку и подумать об эпилоге.

Подумать об эпилоге... Он думал об этом уже несколько лет. По совету одного из рецензентов он убрал первую часть книги, в которой говорилось о более ранних катастрофах, о Потопе. Осталось описание двух последних катастроф. Описание...

Его ли дело давать физическую интерпретацию этих событий? Еще до короткой беседы с Шапли он понимал, что астрономы усмотрят в описываемых событиях противоречия теории, лежавшей в основе ньютоновской небесной механики. Но если тела Солнечной системы электрически не нейтральны, то, кроме гравитации и инерции, речь должна идти об электромагнитном воздействии, о котором Ньютон, естественно, не имел представления. Развитием этой мысли ему хотелось закончить книгу.

Рыцарь шел на противника с открытым забралом.

Великовский обратился к нескольким физикам Колумбийского университета с просьбой подсчитать силу электромагнитного взаимодействия электрически заряженных тел Солнечной системы, хотя считал, что в любом случае в эпилоге не будет никаких цифровых данных, только постановка проблемы в целом.

Мысли Великовского были полностью заняты физикой и астрономией. Может быть, именно поэтому он забыл ответить на письмо главного редактора «Харпер'с Мэгэзин» Фредерика Аллена. Главный редактор одного из самых престижных американских журналов обращался с настойчивой просьбой разрешить опубликовать книгу сериями прежде, чем она выйдет в издательстве «Макмиллан», или в одной–двух статьях изложить ее содержание. Аллен писал, что несколько лет назад он услышал о книге от Путнэма, а недавно Путнэм дал прочитать верстку книги. И он, и другие сотрудники журнала были потрясены. А один из них, мистер Лараби, вдохновленный мыслями Великовского, даже подготовил материал для журнала и хотел бы получить у автора книги разрешение опубликовать его. Аллен предлагал очень высокий гонорар за публикацию книги «Миры в столкновениях» в их журнале.

Письмо Аллена пришло еще в марте. И вот сейчас, в сентябре, Путнэм попросил Великовского встретиться с мистером Лараби.

 

 

23. ЖУРНАЛИСТ ИЗ «ХАРПЕР'С» И ЖУРНАЛ«КОЛИЕР'С»

 

Эрик Лараби пришел к Великовскому вместе с Путнэмом. Как только Лараби переступил порог скромной квартиры на 113–й улице, он сразу почувствовал что–то необъяснимое, что отличало этот дом от домов знакомых ему американских интеллектуалов. Атмосфера еврейской традиционности в сочетании с просвещенным европейским либерализмом царила здесь. Но более того – непонятно, каким образом, сегодня здесь можно было безошибочно определить, что вчера здесь слушали классическую музыку – словно звуки трансформировались в запах. И запах музыки наполнял этот дом.

Лараби принес с собой список, содержавший двадцать тщательно продуманных вопросов. Великовский подробно, нередко выходя за рамки опубликованного в книге, ответил на каждый из них. Он мысленно улыбался, видя, как Путнэм «подает» его новому человеку, к тому же – восходящей звезде на журналистском небосводе. Путнэм действительно гордился Великовским, как честолюбивый отец гордится гениальным ребенком.

Скептичный по натуре, Лараби заранее настроил себя соответствующим образом – не удивляться, не поддаваться обаянию человека, о котором он был наслышан, и, конечно же, не восхищаться. И, тем не менее, личность Великовского произвела на него колоссальное впечатление, даже большее, чем книга, которую он прочитал несколько раз подряд.

Слава Богу, ему приходилось общаться даже с китами американской науки. Но ничего подобного он не встречал. Перед ним сидела живая «энциклопедия», мгновенно «выдававшая информацию» из различных далеких друг от друга областей науки. Дело было не только в феноменальной памяти. Великовский не просто обладал невероятным запасом знаний. Все, о чем он говорил, было прочно взаимосвязано. Для него не существовало границ между гуманитарными, естественными и точными науками. Здание знания у Великовского было единым, как и окружающий нас мир. Даже обладая скептическим складом ума, трудно было не удивляться этому.

Лараби постеснялся прочитать свою статью и сказал, что еще раз прочитав книгу, напишет другую. Великовский попросил его ограничиться проблемами, которые возникают в связи с его теорией, и, главное, не упоминать Венеру.

Спустя десять дней Лараби принес Великовскому второй вариант статьи. Хотя Венера и не была названа, Лараби не скрыл в своей статье многих положений, которые Великовский не хотел оглашать, не подтвердив документально. Видя старание этого симпатичного молодого человека, Великовский решил не отвергать статью и ограничился только исправлением некоторых неточностей. Статья принадлежала Лараби, выражала его точку зрения и была подписана его именем.

Кроме «Харпер'с» еще два журнала собирались поместить статьи о «Мирах в столкновениях».

В конце ноября Путнэм напомнил Великовскому о его праве опубликовать книгу по частям в журналах накануне ее издания «Макмилланом». Через контору литературного агента Великовский получил предложения от журналов «Ридерс Дайджест» и «Колиер'с». Первый не вызвал у Великовского никаких возражений. Другое дело «Колиер'с» – журнал с большим тиражом для массового чтителя, гоняющийся за сенсацией. Как и обычно, когда дело касалось публикаций, Великовский решил посоветоваться с Каленом. Гораций обругал его за сомнения, за то, что до сих пор не стал американцем, что он сам был бы счастлив получить предложение от «Колиер'с», назвал его снобом и заключил разговор сообщением, что президент Рузвельт тоже опубликовал свою статью в этом журнале.

Скрепя сердце Великовский согласился с предложением «Колиер'с» дать в трех номерах сжатое изложение книги. Совсем необычным при этом было то, что материал к печати готовил лично главный редактор.

Статья, написанная старшим редактором «Ридерс Дайджест» Фултоном Оурслером, вполне удовлетворила Великовского. Он прошелся пo ней, исправив неточности, и они расстались друзьями.

Прочитав статью, принесенную двумя редакторами «Колиер'с» (один из них был главным). Великовский ужаснулся. Он старался быть максимально терпимым, но то, что он прочитал, не лезло ни в какие ворота. Создавалось впечатление, что автор статьи просто не понимает, о чем идет речь в его книге.

После продолжительного спора Великовский предложил, что он сам напишет для них статью. Он отложил все дела и популярно изложил содержание книги.

Во время следующей встречи главный редактор, едва взглянув на статью и вряд ли успев прочитать даже один абзац, заявил, что статья их не устраивает. Если доктор хочет, он может подчистить неточности в его материале, в противном случае статья пойдет в нынешнем виде, потому что завтра в девять часов утра – последний срок сдачи материала в номер.

Великовский попытался объяснить, что подчистить неточности – это выбросить всю статью, потому что вся она – сплошная неточность; что он не может рисковать своей научной репутацией и дискредитировать результаты десятилетнего труда. Все было тщетно. В конце концов, он оставил статью у себя и договорился встретиться с редакторами вечером.

В самом премерзком расположении духа он пошел к Путнэму. Тот сочувственно выслушал Великовского, пообещал вечером поговорить с редакторами: ведь с «Колиер'с» у него были добрые отношения.

Великовский позвонил редакторам и переправил их к Путнэму. Они совещались до поздней ночи. Несколько раз Путнэм звонил, исполняя обязанности парламентера. В шесть часов утра редакторы пришли к Великовскому. В девять часов утра статья должна быть в редакции. В таких условиях Великовский исправил максимум того, что можно было исправить. Эх, Гораций, Гораций, зачем он последовал его совету?! В довершение ко всему «Колиер'с» нарушил соглашение и поместил рекламу в «Нью–Йорк таймс» и в «Геральд трибюн», против чего Великовский категорически возражал.

А в самом журнале, вышедшем 25 февраля 1950 года, ровно через пять недель после этого злополучного утра, в напечатанном яркими красками заголовке значилась фамилия Великовского, не имеющего отношения к написанию этой статьи, и мелким шрифтом фамилия истинного автора. У читателя могло создаться впечатление, что этот опус создал не главный редактор «Колиер'с», а Великовский.

Чуть ли не в деталях события повторились при подготовке второй статьи, которая вышла 25 марта 1950 года. Третья статья, за которую журнал заплатил гонорар, хотя Великовский и не требовал этого, к счастью, не была опубликована.

...Но все это произойдет позже. А сейчас, в январе, мысли его были заняты эпилогом.

Великовский отчетливо представил себе, что его книга даст обильную пищу критикам, представлявшим ортодоксальную науку. Он долго колебался, включать ли в книгу эпилог, в котором будут затронуты вопросы небесной механики. Его ли это дело? Он реконструировал события на основании истории и фольклора. Пусть астрофизики займутся объяснением этих событий со своей точки зрения. Но ведь ему понятна природа описанных им глобальных катастроф. Следует ли это скрывать? И зачем? Только, чтобы не стать более уязвимым для критики? Не в его характере подобная позиция. Пусть критикуют. Тем больше вероятность добраться до истины. Конечно, его могут обвинить в некомпетентности. Книга, действительно, не имеет отношения к медицине. Но все в ней высокопрофессионально.

Сейчас для эпилога ему понадобились величины возможного электромагнитного взаимодействия в Солнечной системе. Консультация у нескольких физиков Колумбийского университета ничего обнадеживающего не принесла: результаты подсчетов не только не совпадали, но были весьма далеки друг от друга. Поэтому Великовский обратился к профессору Ллойду Мотцу, астроному из того же Колумбийского университета.

Ортодоксально настроенный Мотц отталкивал от себя доказательства Великовского об электромагнитных взаимодействиях во Вселенной.

– Как вы додумались до этого?

– Дедуктивным путем, на основании исторических данных.

– Знаете ли, доктор, это несерьезно. Так современная астрономия не делается!

– Вы правы, профессор. Исторические данные и дедуктивный метод были необходимы только, чтобы понять, что гравитацией и инерцией не ограничиваются взаимодействия в Солнечной системе. Затем последовало изучение данных, создающих современную астрономию.

– Что вы имеете в виду?

– Начнем хотя бы с сообщения сэра Эпльтона о радиошумах Солнца, коррелирующих с солнечными пятнами. Он считает солнечные пятна наиболее сильными из всех известных в настоящее время ультракоротковолновых радиостанций. Их сила больше миллиона киловатт. Вам, безусловно, известны работы вашего соотечественника Дональда Менцеля из Колорадо?

– Что вы имеете в виду?

– Поведение солнечных протуберанцев. Они поднимаются на огромную высоту на все возрастающей скорости, а затем не падают на Солнце по кривой траектории, как должны были бы на основании гравитационной теории, а возвращаются в ту же точку, словно привязанные на резиновом шнуре. Более того, снижаясь, они не ускоряются, как следовало бы при падении. Вы не находите, что это нарушение гравитационной механики?

Великовский привел еще несколько примеров. Опытный психоаналитик, он с интересом наблюдал, как профессор Мотц внутренне сопротивлялся доказательствам уязвимости его ортодоксальной позиции. Но истинный ученый оказался в нем сильнее косного профессора. Оставаясь на своих позициях, Мотц согласился помочь Великовскому. Великовский не хотел, чтобы Мотца обвинили в причастности к «еретической» теории и предложил, что он примет эту помощь как частные оплачиваемые консультации.

В январе появился «Харпер'с» со статьей Эрика Лараби, первым предвестником книги «Миры в столкновениях», которая вскоре должна выйти из печати. Резонанс во всей Америке, да и за рубежом, был необычным. (Заметим: многое, связанное с именем Великовского и его теорией, выходило за рамки обычного). Местные газеты помещали большие цитаты из статьи Лараби на своих страницах. Многие полностью перепечатали статью, украсив ее иллюстрациями на библейские темы.

В это время Великовский вычитывал гранки книги и составлял индекс. В конце января и начале февраля он еще не принял окончательного решения, включать ли в книгу эпилог. Даже консультации профессора Мотца не прояснили ситуации.

 

 

24. ГАРВАРДСКИЙ АСТРОНОМ НАЧИНАЕТ АТАКУ

 

Однажды в морозный февральский день к Великовским пришел Путнэм. Он был явно озабочен. Путнэм дал Великовскому прочитать два письма профессора Шапли, полученные компанией «Макмиллан», и его ответ на первое письмо.

 

«18 января 1950 года.

Джентльмены:

До меня дошел слух из достоверного источника, что, возможно, компания «Макмиллан» не приступит к публикации книги «Миры в столкновениях» д–ра Великовского. Этот слух первое разумное в деле Великовского. Конечно, не мое дело, что вы публикуете; и, конечно, в этом случае я мог бы полагаться на суждения ваших экспертов больше, чем на свои чувства. Но я полагаю, что было бы уместно сообщить вам, что несколько ученых, с которыми я говорил по этому поводу (включая президента Гарвардского университета и всех сотрудников Гарвардской обсерватории), немало удивлены, что великая компания «Макмиллан», известная своими научными публикациями, собиралась отважиться влезть в черную магию без внимательного рецензирования рукописи.

Утверждение, или гипотеза, или кредо, что Солнце остановилось, – наиболее отъявленный нонсенс в моей практике, а я встречал достаточно помешанных. Факт, что цивилизация существует в настоящее время, самое глубокое свидетельство, которое я знаю, что ничего подобного не случилось в историческое время. Земля не прекратила вращаться в интересах толкования (Святого писания).

Настоящее письмо, конечно, не для публикации или какого–либо дальнейшего использования, а лишь для того, чтобы сообщить, что для одного читателя научных книг издательства «Макмиллан» вышеупомянутый слух – большое облегчение.

Искренне ваш

 Харлоу Шапли».

 

Великовский прочел ответ Путнэма от 24 января 1950 года, в котором тот писал, что слух, о котором говорит профессор Шапли, не обоснован, так как книга по плану должна быть опубликована 28 марта сего года. Он писал, что книга публикуется не как научное издание, а как представление теории, на которую ученым в различных областях стоит обратить внимание. Поскольку представляемая теория весьма необычна, издательство уже давно готовилось к тому, что реакция на нее будет очень различной. Что касается личности д–ра Великовского как ученого, то профессору Шапли, вероятно, будет интересно познакомиться с краткой научной биографией, которая прилагается к этому письму. Статья Эрика Лараби вызвала большой интерес. Но книга заинтересует значительно больше и, надо полагать, отношение к ней профессора не останется тем же, что до прочтения книги. Вероятно, в начале марта издательство сможет прислать профессору Шапли экземпляр. Путнэм заключал свое письмо словами: «Я ценю дух вашего письма, но мне трудно поверить, что издание этой книги, представляемой нами как теория, ущемит ваши чувства по отношению к нашим публикациям в научной области».

– Путнэм, не понимаю, почему вы так встревожены и почему вы так расшаркиваетесь перед Шапли. Я бы просто оставил это письмо без ответа, – сказал Великовский, возвращая оба письма.

– Очень жаль, что вы не понимаете этого. Компания получила письмо, содержащее неприкрытую угрозу. Никакие слухи до Шапли, конечно, не доходили, потому что никаких слухов не было. Он посчитал, что это наиболее удобная и выглядящая наиболее интеллигентно форма угрозы. Мол, прекратите иметь дело с Великовским.

– И компания «Макмиллан» испугалась этой угрозы, если судить по вашей реакции?

– Естественно, испугалась. Да еще как!

– Ничего не понимаю.

– Основное дело компании – учебники и научные издания. Нам грозят бойкотом. Прочтите внимательно второе письмо, и вам станет понятно, почему мы встревожены.

Путнэм протянул Великовскому письмо с грифом обсерватории Гарвардского университета.

 

«29 января 1950 года.

Дорогой Путнэм:

Спасибо за ваше подробное письмо от 24 января.

Будет интересно услышать от вас через год, ущемлена ли репутация компании «Макмиллан» благодаря публикации «Миров в столкновениях». Возможно, вы уже публиковали подобные «теории» и вам известно, что реакция публики ни профессионально, ни финансово не безразлична? Сейчас мой главный интерес в публикации вами этой книги только лишь увидеть, будет ли реакция благоприятной – эксперимент в психологии ученых и публики.

Лараби, вероятно, не был в состоянии судить, но с позиции, занимаемой мною, небесная механика д–ра Великовского — абсолютный нонсенс. Возможно, в книге он рассматривает некоторые последствия, которые должны быть результатом описываемых им небесных манипуляций.

Если я не ошибаюсь, несколько лет тому назад (вероятно, три или четыре) по рекомендации Горация Калена или другого моего знакомого, д–р Великовский встретил меня в гостинице, в Нью–Йорке. Он искал моего одобрения его теории. Я был изумлен. Я оглядывался, чтобы убедиться, нет ли рядом с ним санитара. Он отказался от чая или коктейля; но он был очень привлекательной особой в манерах и речи. Я пытался, но безуспешно, объяснить ему, что, если бы Земля могла остановиться в течение такого короткого промежутка времени, это опрокинуло бы все, что сделал Исаак Ньютон; это уничтожило бы всю жизнь на поверхности планеты; это опровергло бы старательные беспристрастные находки палеонтологии; это сделало бы невозможной нашу встречу в здании в Нью–Йорке менее чем через тысячи лет после этих ужасных планетарных событий.

Д–р В. выглядел очень печальным. Я почувствовал, что ему очень жаль меня и тысячи других американских ученых в области физики, геологии и истории, которые так глубоко ошибаются

Вас не должно удивлять, что я искал санитара. Но, конечно, если он и компания «Макмиллан» правы, то я должен искать миллионы санитаров для нас, не желающих изменить факты и тщательные наблюдения природы в интересах толкования (Святого писания).

Естественно, как вы видите, меня интересует ваш эксперимент. И, откровенно, без того, что вы сможете убедить меня в том, что вы часто делали подобные вещи в прошлом без ущерба, я не смогу публиковаться в компании «Макмиллан». Но это тривиально.

Один из моих коллег по заказу пишет комментарии на статью Лараби, и, будучи классицистом, по–видимому, переживает веселые минуты. Я не надеюсь, что будет шанс послать мне для моего коллеги ранний экземпляр пробных листов, чтобы можно было дискутировать с д–ром В., а не с м–ром Лараби?

Да, это будет интересный эксперимент. Кстати, я надеюсь, что вы проверили достоверность рекомендаций на д–ра В. Действительно, у него блестящая и разносторонняя карьера и она замечательно многосторонняя. Вполне возможно, что только этот эпизод с «Мирами в столкновениях» – интеллектуальное мошенничество.

Искренне ваш

Харлоу Шапли».

 

Уважаемый читатель! Пожалуйста, остановитесь и прочтите снова страницы, документирующие встречу Великовского с Шапли в холле гостиницы «Комодор» в Нью–Йорке три года и девять месяцев назад, 15 апреля 1946 года.

Великовский ни словом не обмолвился о событиях, описанных в книге. Он только сказал, что в историческое время в Солнечной системе произошли изменения.

Не только к Шапли — к своим друзьям Великовский не обращался за одобрением. Единственной целью встречи с Шапли была просьба о спектроскопическом исследовании атмосферы Венеры и Марса. Только для этого Великовский предложил Шапли прочитать его рукопись. До появления статьи Лараби Шапли не имел представления ни о содержании книги «Миры в столкновениях», ни об «остановке Земли в течение такого короткого времени». Это совершенно очевидно даже из ответов Шапли на письма Горация Калена.

Шапли не читал книгу, против публикации которой он яростно выступал. Оба его письма – не только неприкрытая угроза издательству «Макмиллан», но и к тому же явная ложь и неспровоцированное оскорбление Великовского как личности. Издательство «Макмиллан» имело возможность убедиться в достоверности рекомендации и биографии доктора Иммануила Великовского. Причем, доктор Великовский сообщил о себе только сухие факты: дата и место рождения, где и когда учился, где работал, где и что опубликовал. Компания «Макмиллан» получила рекомендации от многих ученых, в том числе от председателя Венского психоаналитического общества, назвавшего еще молодого Великовского гением.

Угрозы, ложь, оскорбления (вскоре мы убедимся, что этим не . ограничивается «арсенал» приемов профессора Шапли) как–то не сочетаются с образом прогрессивного американского ученого, либерала, борца против маккартизма. Вероятно, о человеке следует судить не по тому, за кого он себя выдает тщательно продуманными и выставляемыми напоказ поступками, а по его поступкам импульсивным, не рассчитанным на демонстрацию, но определяющих неприкрытую сущность.

Даже выслушав объяснение Путнэма и прочитав второе письмо Шапли, Великовский не представлял себе истинного значения происходящего. Если бы он мог предвидеть, как эта история отразится не только на его судьбе, но также на судьбе Путнэма, он не оставался бы таким спокойным.

Путнэм тоже не представлял себе, что ждет его в ближайшем будущем, хотя о происходящем он знал больше Великовского и, в отличие от него, читал ответ на второе письмо Шапли, написанное 1 февраля 1950 года самим президентом компании – Джорджем Бреттом.

Бретт благодарил Шапли за то, что он помахал перед издательством красным флагом, как машет стрелочник, предупреждая об опасности. Он известил Шапли, что, как только книга будет скомплектована, издательство пошлет ее на дополнительную рецензию трем видным ученым.

Снова необычное в деле Великовского. В пору, когда американские «охотники на ведьм», пытаясь оказать давление на прогрессивных ученых, вызывали их в «комиссию по расследованию», когда Маккарти, установив цензуру, душил каждую свежую мысль, уже подписанная к печати книга подверглась цензуре. Не по инициативе реакционеров, нет, а с «подачи» считавшегося прогрессивным ученого.

 

 

25. «РАЗОБЛАЧИТЕЛИ ТЕОРИИ» И ТЭД ТЕККЕРЕЙ

 

Великовский не знал этого. Снова и снова он мысленно возвращался к последней беседе с Мотцем. Он договорился встретиться с молодым немецким физиком Карлом фон Вайцзекером, который поразил всех своим выступлением по поводу космогонической теории Канта–Лапласа на годичном собрании Американского физического общества, состоявшемся в Колумбийском университете.

Время Вайцзекера было расписано по минутам Они встретились в поезде. Вайцзекер ехал в Кембридж, в Гарвардский университет. Великовский проводил его до Нью–Хевена. Физик с интересом выслушал гипотезу Великовского об электромагнитном взаимодействии тел Солнечной системы. Тут же в вагоне он подсчитал напряженность магнитного поля, необходимую для остановки ротации Земли. Результат удивил его: напряженность оказалась не очень большой. Он несколько раз проверил расчет. Нет, ошибки не было. Действительно, нужна не очень большая напряженность магнитного поля.

– Знаете, доктор, если Солнце – настолько заряженное тело, что воздействует на орбиты планет и комет, то небесная механика дефектна. Я в это не верю. На вашем месте я не стал бы включать в книгу это положение.

В Нью–Хевене они тепло попрощались: физик продолжил свой путь, а Великовский вернулся в Нью–Йорк.

Он рассказал Мотцу о своей встрече с Вайцзекером. Мотц внимательно прочитал эпилог и, хотя не был согласен с теорией Великовского, не нашел в тексте ничего, что противоречило бы физике. Нет, убеждал он своего собеседника, астрономы не смогут придраться ни к одному слову эпилога.

Великовский не знал, что сейчас, когда выход его книги в свет уже был объявлен, один из трех цензоров высказался против ее опубликования. Два других предложили публиковать. Судьба книги была решена...

День 25 февраля 1950 года оказался малоприятным для Великовского. Вышел в свет «Колиер'с» со статьей, которая так претила ему. А в «Саенс Ньюс летер» в этот же день появилась статья «Теории разоблачаются», содержавшая мнения нескольких ученых из разных областей науки о книге, которую ни один из них... не читал, потому что книга еще не вышла из печати. Но более того. Там, где эти ученые не обходились общими, ничего не говорящими фразами, они демонстрировали невежество.

Например, доктор Дэвид Дело из американского геологического института заявил, что все горы были сформированы миллионы лет назад и с тех пор не было случаев возникновения новых вершин, а Великовский, мол, игнорирует все научные наблюдения множества геологов, сделанные за последние сто лет. Странно, как геолог мог не знать, что в течение нескольких десятков лет мировая геологическая литература была полна доказательств, свидетельствующих о возникновении всех основных горных систем «невероятно недавно».

Перлом «разоблачения» было заявление антрополога и археолога доктора Генри Фильда о том, что книга неверна, так как исраэлиты не пересекали Красное море. Только не имея ни малейшего представления о книге, можно было сделать подобное заявление.

Но самое «веское» утверждение в статье принадлежало астроному, которым как бы случайно оказался доктор Харлоу Шапли. Тот подчеркивал: теория д–ра Великовского о комете Венере, якобы остановившей Землю на несколько дней, является «глупостью и вздором». Он «подтвердил» это заявление двумя фразами: планета Венера наблюдалась от 500 до 1000 лет до Исхода, и масса Венеры примерно в миллион раз больше массы любой кометы. Оба утверждения ведущего американского астронома – такая же «истина», как и мнение Дело в этой же статье, или, как описание самим Шапли встречи с Великовским в письме Путнэму.

Таким оказался прогрессивный либерал: он беззастенчиво лгал в частном письме и, ничуть не смущаясь, обманывал несведущего читателя в открытой научной печати. Может быть, во втором случае, в отличие от первого, Шапли не лгал, а попросту не знал предмета? Но как может истинный ученый высказываться в научной печати о предмете, которого он не знает?

Действительно, Венера наблюдалась примерно за 500 лет до Исхода. Но наблюдения эти, описанные в вавилонских таблицах, свидетельствуют о том, что в ту пору она была странствующей кометой. В книге «Миры в столкновениях» этому посвящена целая глава. Но Шапли не читал ее, как, вероятно, не читал и книг о вавилонских таблицах, описывающих Венеру. Увы, профессора так мало читают...

Спустя несколько лет Великовский напишет: «Я заметил, что в большой библиотеке Колумбийского университета с множеством отделов собрания книг я редко встречал людей, которые по возрасту или по внешнему виду принадлежали бы к преподавательскому штату. И когда я узнал, что преподавательский штат этого университета исчисляется тысячами, мне стало ясно, что немногие из них продолжают свое обучение после того, как сели в профессорское кресло. Конечно, в их частных офисах и дома есть избранные книги и, тем не менее, я не мог понять, как процесс исследования может идти без частых визитов к полкам библиотеки, без волнующей охоты от сносок в одной книге к отрывкам в другой, затем к какому–нибудь литературному справочнику, снова к ящикам каталога и снова к полкам».

Да, Шапли не относился к таким «охотникам за истиной». Зато в оркестре «разоблачителей теории» он оказался не только дирижером и первой скрипкой, но и создателем самого оркестра. И еще одна важная деталь: президентом «Саенс Ньюс летер», где была опубликована эта лживая и злостная статья, оказался... сам Шапли.

...Великовский несколько удивился, обнаружив среди своей почты увесистый пакет от Теда Теккерея. Они были в добрых отношениях еще с той поры, когда Теккерей редактировал «Нью–Йорк пост», а Великовский публиковал у него статьи о Ближнем Востоке. В прошлом году, как он слышал, Теккерей, возмущенный разгулом реакции в Соединенных Штатах, оставил «Нью–Йорк пост» и организовал свою более чем прогрессивную газету «Компас». Недели три назад, когда к ним в гости пришла молодая чета Лараби, Эрик рассказал, что Тед Теккерей решил перепечатать у себя в «Компасе» его статью из «Харпер'с». И вдруг сейчас этот пакет.

Великовский извлек короткое сопроводительное письмо Теккерея, два письма Шапли Теккерею, его ответ Шапли на первое письмо и размноженную на мимеографе статью под шапкой обсерватории Гарвардского университета. Автором статьи была профессор Сесилия Пайн–Гапошкин. Это имя ничего не говорило Великовскому, хотя, судя по титулу, она и была той самой коллегой Шапли, о которой тот писал Путнэму, а статья, следовательно, предназначалась журналу «Рипортер».

Великовский начал читать письмо Шапли Теккерею:

 

«Дорогой Тед:

Кто–то сделал тебе подлость. Они побудили тебя перепечатать статью Лараби из январского номера «Харпер'с». «Колиер'с» тоже дал этой причуде широкую дорогу, и многие другие предположительно респектабельные издания поддержали эту ерунду бойким пером.

В моем довольно долгом опыте в области науки это наиболее успешное мошенничество, которое совершено по отношению к ведущим американским изданиям. Эта статья настолько прозрачна для меня, что я удивлен, как «Харпер'с» и «Макмиллан» могли ее взять. Я не вполне уверен, что компания «Макмиллан» все–таки пойдет до конца с публикацией, потому что эта фирма имеет, по-видимому, высочайшую репутацию в мире в обращении с научными книгами.

Представитель журнала Макса Асколи «Рипортер» позвонил мне несколько недель назад и попросил меня написать опровержение или критику. Моя коллега миссис Сесилия Пайн–Гапошкин написала такую статью для «Рипортер», и, я полагаю, она вскоре выйдет в свет. Прилагаю копию. Мне представляется, что «Компас» может захотеть перепечатать (с разрешением) эту критику американского астронома наивысшей репутации.

Несколько лет назад д–р В. прислал мне копию своей брошюры «Космос без гравитации». Я подшил ее с другой причудливой литературой, которая поступает в научную лабораторию. Мы можем выкопать несколько подобных псевдонаучных писаний, чаще всего публикуемых за счет автора. У нас есть публикации Общества плоской Земли, отчаянно искренние. У нас есть теория возникновения Солнечной системы Фуллера Браша из Флориды. У нас есть писания людей, которые, к сожалению, не были в состоянии даже пойти в школу, но при сем опровергающие теории Эйнштейна (как д–р В. опроверг Дарвина, Ньютона и всех остальных).

В нескольких астрономических группах обсуждалась эта история, их грустное заключение таково: мы живем в век упадка, когда абсурд ценится выше опыта и учения.

Конечно, не стоило бы к этому относиться всерьез и я бы определенно не стал этого делать, если бы «Компас» не перепечатал, явно с невозмутимым лицом, статью Лараби.

Этот человек, д–р В., пришел ко мне в Нью–Йорке несколько лет назад и попросил меня одобрить его работу, чтобы он мог ее опубликовать. Я указал ему, что, если бы он был прав, то все, что когда–либо сделал Исаак Ньютон, было неверно. Однако, мы построили цивилизацию и гостиницу, в которой мы стояли, благодаря Ньютону и другим подобным ему.

Ты знаешь, конечно, что я лично отношусь с сочувствием к потерпевшим крушение и умалишенным и не имею большого почтения к формализму и абсолютно – к ортодоксии, но эта ерунда – «Солнце остановилось» – чистейший вздор на уровне астрологического фокуса–мокуса, если не считать, что д–р В. прочитал так же много, как и поверхностно, и может щеголять множеством технических терминов, которые он, определенно, не одолел...

Искренне твой,

Харлоу Шапли.»

 

 

«Дорогой Харлоу: 7 марта 1950 г.

Я задержал ответ на твое письмо от 20 февраля, пока не почувствовал себя достаточно выздоровевшим от первоначальной реакции на его содержание.

Я бы не считал, что нашу дружбу стоит сохранить, если бы не был в своем ответе так же откровенен, как ты, несомненно, был откровенен со мной.

В первую очередь, я считаю, что должен резко отчитать тебя за серию абсолютно ничем не оправданных и необоснованных характеристик д–ра Великовского, так же, как я сделал в том случае, когда твои политические убеждения привели почти к таким же ничем не обоснованным атакам и обвинениям тебя в нечестности.

Перечитав твое письмо, я до основания потрясен эпитетами, которыми ты характеризуешь д–ра Великовского, человека необычайной честности и учености, чье усердное отношение к науке, по меньшей мере, не ниже твоего.

...Твое дальнейшее предположение, очевидно, благодаря твоим усилиям, сойдет ли с рук компании «Макмиллан» эта публикация, не только признание прямого ущерба, но также некоторое доказательство того, что ты успешно вредил работе д–ра Великовского...

...У меня было достаточно возможностей проверить из большого числа безупречных источников сведения об учености д–ра Великовского и его высокой цельности как личности. Что касается данных им сведений об учебных заведениях, прошлом и степенях, они были последовательно и без исключений скромны.

Мне кажется, что ты совершил как личную, так и профессиональную ошибку, чрезвычайно серьезную и опасную, — абсолютно ненаучным и эмоционально–злым характером твоих атак на д–ра Великовского и его работу.

Я пишу это немедленно, так как очевидно: в пароксизме серии атак, адресованных, несомненно, не мне одному, как против доктора Великовского, так и против его работы, ты даже не позаботился проверить или даже взглянуть на объективные исследования, которыми она сопровождается.

Я представляю себе, что ко времени написания твоего письма ты не читал рукописи д–ра Великовского «Миры в столкновениях», ни даже единой капли свидетельств в его поддержку. Максимум, возможно, ты поверхностно просмотрел популяризацию очень малой части этой работы, опубликованной Эриком Лараби в журнале «Харпер'с».

Было бы абсолютно бесцеремонным, если бы я предпринял малейшее усилие поддержать научную ценность заключений, которые д–р Великовский сделал как пробные тезисы, выросшие из исторических свидетельств, накопленных им. Но я думаю и это так очевидно! – что в настоящее время ты, несмотря на твое научное положение, еще в более уязвимой позиции в споре по поводу доказательств и заключений д–ра Великовского, поскольку ты не позаботился проверить их. Действительно, я не могу не быть встревожен интенсивностью и характером атак, которые так всецело основаны на молве и эмоциональной реакции. Я уверен, что ты поколебался бы прийти к заключению о природе планеты без тщательного изучения всех возможных доказательств. А сейчас ты не поколебался провозгласить видного ученого обманщиком, шарлатаном и мошенником и охарактеризовать его работу как абсолютный вздор.

Если бы я даже не изучил права, относящегося к устному оскорблению и клевете, мне было бы абсолютно очевидно, что линия твоего поведения — фактически порочащая и клеветническая, как морально, так и в уголовном отношении.

Определенно, не исключено, что свидетельства, представленные д–ром Великовским, научно недоказательны, но утверждать, что это вздор только потому, что они, возможно (хотя и не очевидно), противоречат другой рабочей гипотезе, без малейшей попытки проверить эти доказательства, мне представляется явным абсурдом, даже если этот абсурд высказан личностью, достигшей таких выдающихся ответственных позиций в астрономии, как ты.

Прошу тебя со всей серьезностью: пересмотри линию своего поведения в этом деле и сопоставь ее с высоким стандартом, который ты выдвигаешь перед своими студентами прежде, чем делать следующие шаги в твоей кампании по уничтожению человека, которого ты не знаешь, и ругать теорию, о который ты, определенно, не имеешь представления.

Я потрудился прочитать статью, которую ты приготовил с помощью миссис Сесилии Пайн–Гапошкин. И снова, хотя у меня нет сомнений в ее научных знаниях в ее области и нет оснований принять или отбросить научные теории, изложенные в ее статье, у меня есть возражения по поводу главного направления статьи, а именно:

1. Статья представляет собой атаку на книгу, которую автор статьи не читал.

2. Минимум в двух местах автор сама выдвигает «соломенное чучело» – довод, который легко опровергнуть. Другими словами, статья приписывает д–ру Великовскому утверждения, которые не были сделаны им и которых нет в манускрипте, а затем пытается вступить в спор с этими предложениями, как будто они аутентичны. Это, мягко выражаясь, наименее научный метод критики.

Хотя это и не относится к обсуждаемому делу, за исключением того, что это незначительный пункт, задетый в твоем письме, я едва ли могу воздержаться и не упрекнуть тебя за насмешливо–покровительственное упоминание о необученных и неполучивших формального образования ( о д–ре Великовском, разумеется, речь не идет). Определенно, не надо быть даже любителем, подобным мне, чтобы напомнить тебе, например, о таких вкладчиках в науку, как Левенгук, необразованный церковный привратник, который обнаружил и проверил существование микробов, возбудив беспокойство у деятелей медицины того времени.

Искренне

Тед. О. Теккерей

Копия д–ру Великовскому.»

 

«8 марта 1950 г.

Конфиденциально

Дорогой Тед:

Прошу извинить меня за то, что написал такие пренебрежительные замечания по поводу твоего знакомого. Мое удивление остается в силе.

Кстати, на прошлой неделе «Саенс Ньюс летер» включил заявления представителей различных областей – людей, как мне кажется, очень известных, по поводу статьи Лараби, и эти заявления представляются мне неблагоприятными. «Тайм» на этой неделе тоже мрачно отреагировал на нее.

Я лично в том, что пишу, не реагирую ни на д–ра Великовского, ни на Лараби, ни на кого–либо другого. В сущности, единственной острой реакцией было мое письмо к тебе. Определенно, я написал его не тому, кому следовало бы.

В полудюжине групп, в основном, гарвардских профессоров (не все они плохо воспитаны, неблагоразумны или глупы) я не нашел ни одного без исключения, чье мнение по поводу обозрения книги в «Ридерс Дайджест», не говоря уже о статье Лараби, отличалось бы от моего. Многие, подобно Айкс из «Нью Репаблик», восприняли эту историю как шутку...

Возможно, я писал тебе, что вице-президент Американского астрономического общества считает, что... следует послать протест компании «Макмиллан», знаменитому издателю научных книг самой высокой репутации; но я немедленно сказал, как и многие другие, что подобное действие только создаст большую рекламу писаниям д–ра Великовского. Свобода публиковать – основная свобода...»

 

Великовский рассмеялся, прочитав этот абзац. Ай да Шапли! Куда до него знаменитому лицемеру из «Школы злословия» Шеридана! Свобода публиковать... Где же она? Он вернулся к письму.

 

«...Наше беспокойство по поводу «Макмиллан» и «Харпер'с», если это можно назвать беспокойством, заключается в том, что такие публикации бросают тень на тщательность, с которой они реферировали другие рукописи... Здесь нет страха, как бы не быть введенными в заблуждение взглядами д–ра Великовского.

В заключение: я помню, что д–р Великовский был очень приятной особой, спокойным, скромным и определенно глубоко сожалеющим, что я и мне подобные были так глубоко введены в заблуждение Исааком Ньютоном, Лапласом, Лагранжем, Симоном Ньюкомбом, лучшими национальными обсерваториями во всех ведущих странах. В сущности, он был весьма очаровательным, как мне припоминается.

Несомненно, судя по тому, что ты говоришь, он глубокий ученый в некоторых областях. Я еще не видел заключений ученых по этому поводу и, вероятно, ты не оценишь их высоко, если они будут враждебны. Они вздорят между собой — эти философы античных времен и фрагментарных записей. Но трудно спорить с дифференциальным уравнением или с числами; и поэтому опытные астрономы и физики, почти все до одного, будут настаивать на ошибочности небесной механики д–ра Великовского. Даже лектор планетария, почти неизвестный астрономам, был уклончив в своих благоприятных отзывах.

Заканчивая, я снова прошу извинения за силу моих выражений; но, следуя прецеденту некоего Галилея, я твердо стою на свидетельствах и утверждениях, что Венера не участвовала в остановке вращения Земли за тысячу пятьсот лет до р. X. Нельзя быть нечестным в таких вещах и оставаться ученым.

Но я настаиваю на том, что остаюсь твоим другом. Ни д–р В., ни планета–комета Венера не смогут нас поссорить.

Искренне твой

Харлоу.»

 

Великовский внимательно прочитал все семь страниц, размноженных на мимеографе. Конечно, непросто было не реагировать на брань и издевательства. Но он выключил эмоции, чтобы трезво сосредоточиться на том, что в статье ученого должно быть наукой.

«Если библейская история, которую мистер Великовский предлагает принять как действительно стоящую, верна, – писала Пайн–Гапошкин, – ротация Земли должна была остановиться в течение шести часов. Все тела, не прикрепленные к поверхности Земли (включая атмосферу и океан) должны были продолжать свое движение и, как следствие, должны были улететь со скоростью 900 миль в час на широте Египта».

Великовский взял карандаш и лист бумаги. Шесть часов — это 21600 секунд. Если 900 миль в час – такова линейная скорость вращения Земли на широте Египта — разделить на 21600 секунд, то в каждую секунду для полной остановки вращения (а в книге рассматривается и другая возможность), скорость замедлялась на 1,85 сантиметров в секунду. Человек почти не почувствует такого замедления. Что касается атмосферы, океана и магмы в глубинах Земли, то с ними произойдет именно то, что описано в книге. Как же профессор–астроном, да еще высокой квалификации (по словам Шапли) могла допустить такую ошибку? А может быть, это – не ошибка, а заведомая дезинформация читателя?

Еще больше удивило Великовского приведенное Пайн–Гапошкин геологическое доказательство отсутствия катастроф в описываемое им время. Она писала, что нет никаких свидетельств об изменении уровня океана 3500 лет назад. Допустим, что астроном высокой квалификации не имеет представления о геологии. Но если ты что–либо утверждаешь, следует проверить научную достоверность утверждения. Профессор Дейли из того же Гарвардского университета писал, что последнее понижение мирового океана на 20 футов произошло 3500 лет назад. Его открытие затем было подтверждено геологами в разных странах.

Нет, Пайн–Гапошкин не проверила своего утверждения. Зато в лучших традициях «школы Шапли» она написала: «Неужели наш научный век так некритичен, так невежествен в природе доказательств, что весьма значительное количество людей будет одурачено неряшливым парадом жаргона из дюжины областей знаний?»

«Действительно, – подумал Великовский, – неужели так невежествен?..» С грустью он отложил опус Пайн–Гапошкин, чтобы никогда больше не возвращаться к нему.

 

 

26. НИЧЕГО ПОДОБНОГО В ЭТОМ ЗДАНИИ НЕ ПРОИСХОДИЛО

 

На следующий день, в пятницу, 10 марта 1950 года, Великовский договорился с Элишевой встретиться в здании компании «Макмиллан». Забыв о вчерашних письмах и статье Пайн–Гапошкин, в приподнятом состоянии духа он вошел в роскошный подъезд издательства на Пятой авеню. Прохаживаясь по холлу, он приветливо отвечал на поклоны знакомых и незнакомых сотрудников компании. Многие из них держали в руках его книгу, почтительно оставаясь на расстоянии, понимая, вероятно, причину его ожидания. Сквозь открытые двери он видел в комнатах стопки своей книги, такой долгожданной, такой притягивающей к себе. Но он не подошел посмотреть или даже прикоснуться к ней. Он ждал жену.

Когда Элишева пришла, он вошел вместе с нею в раскрытые двери комнаты, в которой у стопки авторских экземпляров его ждала дама в строгом костюме – рекламный директор издательства. Великовский взял книгу, раскрыл обложку и торжественно вручил жене свой труд. На титульном листе было напечатано посвящение. Одно слово: «Элишеве».

Тут же один за другим, с книгой в руках, к нему за автографом стали подходить сотрудники. Они покупали книгу без всяких привилегий, кроме одной – раньше, чем она появится в магазинах, за три недели до официального выхода в свет. Они покупали книгу за ощутимую по тем временам цену — четыре доллара и пятьдесят центов (зарплата профессора в университете в ту пору была около 870 долларов в месяц).

Возбужденные агенты подходили, чтобы с удивлением сообщить о неслыханном количестве экземпляров, проданных книжным магазинам: 500, 1000, 1000. Хозяйка кабинета, рекламный директор, пожимая руку Великовского, сказала:

– Ничего подобного в этом здании никогда не происходило. А вы можете себе представить, каких авторов видела компания «Макмиллан»! Никогда еще сюда не стекалось столько людей со всех этажей за автографом...

Радостную атмосферу внезапно омрачило сообщение о том, что экземпляры книги, посланные попечителям Американского музея естественной истории, не приняты и возвращены в издательство.

Великовский понял: в планетарии, принадлежащем музею, не состоится драматизация «Миров в столкновениях», хотя она уже была объявлена. Путнэм, озабоченно потирая подбородок, сказал:

– Боюсь, как бы не вышибли Этвотера, если его статья появится в печати.

Безошибочно определив судьбу Этвотера, Путнэм еще не предвидел, что ждет его самого. В конце марта Этвотер, действительно, был уволен с постов заведующего астрономическим отделом Американского музея естественной истории и куратора планетария.

Драматизация «Миров в столкновениях», объявленная в программе планетария на конец весны, была отменена.

Этим событиям предшествовало письмо Этвотеру от профессора Отто Струве, астронома, занимавшего официальную позицию в Американском астрономическом обществе и поддерживавшего тесные отношения с Шапли. Струве спрашивал, действительно ли Этвотер благосклонно относится к Великовскому и его теории. В ответе Этвотера содержалось его представление о науке и о поведении истинного ученого. Последовала немедленная реакция.

На журнал «This Week» оказывалось непрекращающееся давление с тем, чтобы там не публиковали статью Этвотера. Растерявшиеся редакторы журнала не знали, что предпринять. Они обратились за советом к опытному и авторитетному О'Нейлу. За несколько дней до этого О'Нейл тоже получил экземпляр размноженной на мимеографе статьи Пайн–Гапошкин. Отлично зная содержание книги (в отличие от автора статьи), он был возмущен форменным научным подлогом, не говоря уже о незаслуженных и недопустимых оскорблениях доктора Великовского, человека и ученого, равного которому он еще не встречал. О'Нейл посоветовал редакторам «This Week» опубликовать статью Этвотера, считая это минимумом того, что можно сделать в подобной ситуации.

А вообще ситуация была неслыханной. Впервые (снова впервые!) в истории науки Соединенных Штатов осуществлялось подобное преследование не только ученого и его теории, но даже людей, смевших оказать ему поддержку.

Этвотер действительно оказывал поддержку. Но в своей статье он был весьма осторожен. Была там и такая фраза: «Я не настаиваю на том, что все находки д–ра Великовского корректны – фактически я не согласен со многими из них». Если даже эта фраза не снимала его вины перед лагерем преследователей, что же тогда сказать о такой: «Его книга произведет взрывной эффект в научном мире»? И вообще, из статьи, которая появилась в «This Week» 2 апреля 1950 года, вытекало, что книга Великовского, даже если в ней есть ошибки, является выдающимся событием в науке, а ее автор — ученый такого уровня, который сейчас еще трудно оценить.

Мог ли профессор Струве допустить появление подобной статьи? Ведь он считал, что во Вселенной и в Солнечной системе, в частности, не происходит никаких столкновений.

В тот самый воскресный день 2 апреля 1950 года, когда официально вышла в свет книга Иммануила Великовского «Миры в столкновениях», когда в журнале «This Week» была опубликована статья Этвотера, профессор Отто Струве напечатал в «Геральд трибюн» рецензию на книгу «Миры в столкновениях», которую он, естественно, не читал. Рецензия вышла под издевательским заголовком: «Коперник? Кто это?»

Можно ли рецензировать книгу, которую ты не читал? Допустимо ли это? Струве считал, что за него книгу прочитала Пайн–Гапошкин. Может ли быть что–нибудь хуже этого? Оказывается, может. Пайн–Гапошкин тоже не читала книги...

Все в тот же день в книжном обозрении «Нью Йорк таймс» появилась статья Гарвея Брейта, которому Великовский сказал: «От своего читателя я жду только мужества. Какого мужества? Мужества верить в его собственную способность думать. Он должен читать книгу и заглядывать в ссылки и делать свои собственные заключения. Он должен помнить, что на науку не получают разрешения».

Шапли, Пайн–Гапошкин, Струве, Дело и другие представители ученого мира, рецензировавшие книгу Великовского, не читали ее, так как она тогда еще не вышла в свет. Многие из них продолжали критиковать ее, гордо заявляя, что они ее не читали и читать не собираются.

Читатель имеет возможность познакомиться с содержанием «Миров в столкновениях» и, следуя совету Великовского, должен быть мужественным, то есть верить в свою собственную способность думать. И еще читатель должен помнить, что никакое изложение содержания книги не заменит удовольствия, которое получаешь, читая ее, и, конечно, не даст представления о языке Иммануила Великовского, прелесть которого вынуждены были признать даже его злейшие противники.

 

 

27. «МИРЫ В СТОЛКНОВЕНИЯХ»

 

«Если случайно исторические факты не соответствуют сформулированным законам, — пишет Великовский во вступлении, — следует помнить, что законы вытекают из опыта и эксперимента, следовательно, законы должны быт согласованы с историческими фактами, а не факты с законами».

Историко–космологическое содержание книги основано на свидетельствах исторических текстов разных народов во всех концах земного шара, на классической литературе, на эпосах северных рас, на священных книгах народов Востока и Запада, на преданиях и фольклоре примитивных народов, на старых астрономических текстах и картах, а также на геологическом и палеонтологическом материале.

«Задача, которую я должен был осуществить, не отличалась от той, с которой сталкивается психоаналитик, из разобщенных воспоминаний и снов восстанавливающий забытый травматический опыт в ранней жизни индивидуума. В аналитическом опыте человечества исторические записи и мотивы легенд играют такую же роль, как воспоминания детства и сны в анализе индивидуума».

Три задачи были поставлены Великовским в этой работе: показать, что в историческое время были физические перевороты глобального характера, что эти перевороты были вызваны внеземным агентом и что этот агент может быть идентифицирован.

В прологе Великовский рассматривает теории современной астрономии и философии о строении Вселенной, о небесной гармонии, о возникновении планетарной системы и комет. Великовский отмечает: одна теория противоречит другой и единственное, что нам остается в настоящее время, – исследовать планету под нашими ногами с целью изучения ее прошлого, а затем дедуктивным методом распространить эти данные на остальных членов Солнечной системы.

Говоря о планете Земля, Великовский останавливается на работах Кювье (1769–1852), основателя палеонтологии позвоночных, который считал, что твердь земного шара была сломана катастрофами и некоторые представители животного мира, неизменные с момента Творения, исчезли в результате этих катастроф.

Теория Кювье о стабильных формах жизни и уничтожающих переворотах была вытеснена теорией эволюции в геологии (Лайел) и в биологии (Дарвин). Однако, корни этой теории прослеживаются еще у Аристотеля. Во времена Кювье она стала учением Ламарка, а потом Дарвина, и в течение почти столетия считалась истиной в учении о природе. Но многочисленные геологические и палеонтологические данные не укладываются в эту теорию. Даже авторы учебников, воспринимавших дарвинизм как догму, ничего не могли сделать с этим противоречием.

 «Как мы видим, – пишет Великовский, – планета Земля полна секретов. Мы не приблизились к решению проблемы происхождения Солнечной системы, исследуя планету под нашими ногами; мы нашли множество других нерешенных проблем, касающихся литосферы, гидросферы и атмосферы Земли. Будем ли мы более удачливы, если попытаемся понять процесс, послуживший причиной изменений на земном шаре в более поздние геологические эпохи, во время последнего ледникового периода, близкого ко времени, считающегося историческим?»

Рассматривая ледниковый период, Великовский пишет, что причина чрезмерного ледообразования остается «величайшим вопросом для будущего читателя земных загадок». «Ледники формируются в области вечных снегов; поэтому они остаются на склонах высоких гор. Север Сибири – холоднейшее место в мире. Почему ледниковый период не затронул эту область в то время, когда он посетил основание Миссисипи и всю Африку южнее экватора?» На этот вопрос не было предложено ни одного удовлетворительного ответа.

Так же, как теории Ламарка и Дарвина, постулировавших медленные изменения животных — ничтожный шаг эволюции в течение десятков тысяч лет, так и геологические теории XIX и XX веков считали геологические процессы исключительно медленными, зависящими от эрозии под влиянием дождя, ветра и приливов. Но ведь очевидно, что в северо-восточной Сибири. которой не коснулся ледниковый период, в конце его внезапно наступило резкое похолодание. Именно в это время внезапно погибли мамонты, животные, наиболее приспособленные к борьбе за существование, что, по теории Дарвина, обеспечивает выживание вида. Дарвин не мог объяснить исчезновение мамонтов, животных, более развитых, чем слоны, которые выжили.

«Если конец ледникового периода, – писал Великовский, — был только несколько тысяч лет назад, когда искусство и письменность уже служили древней цивилизации, записи, оставленные природой в камнях, и записи, оставленные человеком, должны дать соответствующую картину. Поэтому давайте исследуем предания и литературные источники древнего человека и сравним их с записями природы».

В анналах древних этрусков были сведения о семи прошедших периодах в жизни Земли. Подобные сведения были у древних греков. Гесиод, один из наиболее древних греческих авторов, писал о четырех периодах и четырех поколениях людей, разрушенных разгневанными планетарными богами. Аналогичные сведения существуют на берегах Бенгальского залива и в Тибете. Священная индийская книга «Бхагавата Пурана» говорит о четырех периодах существования Земли, каждый из которых кончался катаклизмами, почти полностью уничтожившими человечество. Сейчас – пятый период. Такие же сведения находятся в священной книге древних персов «Авеста» и в древней энциклопедии китайцев. Сведения о глобальных катастрофах, которые привели почти к полному исчезновению человечества, найдены у ацтеков, инков и майя. В хрониках Мексиканского царства говорится о том, что человек и жизнь уже существовали до того, как сформировались нынешнее небо и земля. На островах Тихого океана — на Гавайях и в Полинезии, а также в Исландии считают, что Земля пережила девять времен, и каждый раз было другое небо. Еврейская религиозная концепция выкристаллизовалась в период после Исхода. Согласно этой концепции, прежде чем создать существующий мир, Бог семь раз создавал и разрушал землю и небо, чтобы сотворить нечто, удовлетворяющее Его.

Наиболее невероятная история в самой распространенной и читаемой книге – Библии – это история об остановившихся солнце и луне. Небесная механика действует с абсолютной точностью. Но значит ли это, что наша Земля не может претерпеть коллизий при встрече с большими массами метеоритов, на огромной скорости пересекающих Солнечную систему? Со времен Аристотеля до 26 апреля 1803 года, когда дождь метеоритов обрушился на юг Франции, ученый мир не верил в такую возможность.

В книге «Иошуа», двумя фразами раньше описания остановившихся солнца и луны говорится о камнепаде, уничтожившем больше ханаанитов, чем их погибло от меча сынов Израиля. Автор книги Иошуа не мог знать о связях этих двух явлений. Не значит ли это, что упомянутые события могли иметь место, если они описаны одно за другим?

В мексиканских «Анналах Куаухтитлан» сообщается, что во времена космической катастрофы в далеком прошлом, ночь продолжалась длительное время. Библейские истории не были известны аборигенам Западного полушария, да и позиции солнца различны в обоих источниках, хотя они и не противоречат одна другой.

В записанных преданиях доколумбовской Центральной Америки говорится, что за 52 года до катастрофы, совпадающей по времени с остановившимся солнцем, произошла другая космическая катастрофа. Поэтому естественно проверить, есть ли какие-нибудь сведения о ней в Библии. Великовский ссылается на свою книгу «Века в хаосе», в которой описана катастрофа, обрушившаяся на Египет и Аравию. Именно во время этой катастрофы, совпавшей по времени с концом Среднего царства в Египте, состоялся Исход евреев из страны рабства. Египетские документы того времени описывают буквально те самые «кары» и в тех же выражениях, что и Библия. Предания Аравийского полуострова рассказывают о тех же явлениях в их стране и на побережье Красного моря.

Какова природа упомянутых катастроф? Великовский пишет: «Обе книги – реконструкция истории народов и реконструкция истории природы – были задуманы с небольшим интервалом в полгода; необходимость установить истинную историческую хронологию, прежде чем соотнести явления природы с периодами человеческой истории, заставили меня сперва завершить "Века в хаосе"».

Великовский приводит некоторые данные из первых глав этой книги, чтобы синхронизировать события в истории стран восточного Средиземноморья и показать, что одни и те же необычные явления природы наблюдались во всех концах земного шара.

В середине второго тысячелетия до нашей эры Земля пережила одну из самых больших катастроф в ее истории. К ней приблизилась комета – новый член Солнечной системы. Сначала комета коснулась Земли своим хвостом, первым признаком чего была красная пыль, – причина кровавой окраски морей, озер и рек. Растворенные частицы железистого пигмента окрасили мир в красный цвет.

Это описано в источниках Западного полушария, в папирусе египетского очевидца катастрофы и в Библии. Сведения об этом есть у древних греков, у вавилонян и в финской «Калевале».

Вслед за этим на Землю обрушился дождь метеоритов, о чем сообщают Библия, египетский папирус, буддистские тексты и мексиканские источники.

Упоминая теории образования нефти, Великовский пишет, что хвосты комет состоят, в основном, из углерода и водорода. Они не горят во время своего полета в космосе, так как там отсутствует кислород. Если большие массы вещества хвоста кометы попадут в атмосферу, часть их сгорит, связывая весь свободный кислород, часть избежит воспламенения, но превратится в жидкость, которая, излившись на Землю, просочится сквозь песок и поры в скалах, а на воде будет плавать, сгорая. Сведения именно о таких явлениях Великовский нашел в устных и письменных свидетельствах народов обоих полушарий.

Земля глубже погрузилась в хвост кометы и приблизилась к ее телу. Темнота поглотила Землю. Свет огня едва был виден в пыльной темноте, а светильники задувались штормовым ветром. В источниках разных народов сообщается, что Земля была погружена в темноту от трех до девяти дней. Великовский считает, что такая разница объясняется невозможностью точного определения продолжительности суток в подобных условиях.

Даже суеверие о числе 13, полагает Великовский, связано с бедами, обрушившимися 13–го дня первого месяца на Египет. В египетских источниках записано, что именно в этот день произошло «небесное сражение». У евреев был также 13–й день первого месяца – авив. Но евреи исчисляли и продолжают исчислять день от момента захода солнца. Так как катастрофа произошла в полночь, у евреев уже было 14–е авива. Возможно, поэтому, в отличие от других народов, евреи не считают число 13 несчастливым.

Катастрофа сопровождалась страшнейшим ураганом, о чем есть сведения в источниках разных народов. Приливная волна, как известно, в наибольшей мере связана с воздействием Луны. Приближение к Земле большего по объему тела, чем Луна, должно было сказаться на высоте приливной волны. В преданиях китайцев, индейцев Перу, лапландцев, индейцев Оклахомы и Юкатана говорится о том, что моря были разорваны – их воды, поднятые на огромную высоту, обрушились на землю. В Библии говорится об обнажившемся дне моря и воде, стоящей стеной.

Во многих областях земного шара найдены огромные валуны, занесенные на десятки километров от своего первичного местонахождения. Считалось, что это работа ледников. Но каким образом ледники могли занести валуны весом в десятки тысяч тонн снизу на более высокие места?

Великовский описывает мифы народов различных стран о сражениях в небе. Он показывает, что во всех мифах присутствует одна и та же картина, подобная сражению Зевса с Тифоном.

На всех рисунках – китайских, индийских, персидских ассирийских, египетских, мексиканских – изображается все тот же изогнутый змей. Этот же образ присутствует в пророчествах Исайи.

На основании многочисленных древних источников Великовский описывает феномен большой важности — электрические разряды между головой кометы и Землей, к которой она приблизилась.

Дождь метеоритов и огня с неба, низко нависшие облака пыли экзогенного происхождения и смещенные стороны света создавали впечатление, что обрушилось небо. Об этом сообщали сказания древних народов Мексики, Греции, Китая, Бразилии. В Библии об этом говорится в песне Деборы. В легендах племен Самоа, лапландцев, эскимосов, примитивных племен Африки и в финской «Калевале» – всюду с ужасом упоминается обрушившееся небо. Во всех этих источниках Великовский находит данные о том, что в момент сближения Земли с кометой вершины в различных местах мира одновременно стали извергать лаву. Он объясняет это тем, что, подобно приливной волне, внутреннее содержимое земного шара устремилось к поверхности. Тепло образовалось также в связи с нарушением вращения Земли. Плавилась твердая поверхность и кипело море. На страницах Библии, рассказывающих о приближении евреев к горе Синай, очень ярко описаны эти события глобальной катастрофы.

«Небесное тело, которое Великий Архитектор природы приблизил к Земле, взаимодействовало с ней электрическими разрядами, отступило и снова приблизилось», – пишет Великовский.

Он приводит извлечения из китайской истории, в которой детально рассказывается о глобальной катастрофе во времена императора Ягоу. Все детали полностью совпадают с описанием катастрофы в Библии, в египетском папирусе и в источниках других народов.

Великовский подробно останавливается на данных о смещенных сторонах света, об измененной полярности Земли. В старых комментариях к Талмуду упоминается, что солнце четыре раза меняло свой курс в течение нескольких недель между Исходом и днем получения Торы. Великовский цитирует египетский папирус, известный в науке как «папирус Анастази 1У», содержавший жалобы на мрак, на отсутствие солнечного света: «Зима наступила вместо лета, месяцы повернулись вспять и часы нарушились».

Подобные сведения Великовский находит и в других источниках. Китайский император Ягоу провел реформу календаря; он должен был привести в соответствие с наблюдениями сезоны, месяцы и продолжительность дня. В Библии, в четвертой книге Эзры, говорится о том, что в пору, когда исраэлиты покинули Египет, закончился старый порядок сезонов и начался новый мир. Слова комментаторов Талмуда о том, что у Моисея были проблемы с пониманием секретов нового календаря, относятся именно к этой ситуации. Первый месяц еврейского календаря – это месяц Исхода, весенний месяц. Так было повелено Моисею в Синае. «...Странная ситуация, – пишет Великовский, – сложилась в еврейском календаре, когда Новый год оказывается в седьмом месяце года; начало календарного года было перенесено к точке, удаленной примерно на полгода от осеннего Нового года».

И дальше «...с пятнадцатого по восьмое столетие до нашей эры астрономический год был равен 360 дням; ни раньше пятнадцатого столетия, ни после восьмого у года не было такой продолжительности». Доказательства этого положения обильно представлены в дальнейших главах книги.

Когда воздух перенасыщен парами, выпадают осадки. Вероятно, когда атмосфера перенасыщена соединениями углерода и водорода, осадки также состоят из этих элементов. «Когда иней в течение ночи падал на лагерь, манна падала с неба» (Исход, 16: 14–54). Великовский считает, что во время ночного охлаждения углеводороды выпадали вместе с утренним инеем. Они испарялись в течение дня, но могли сохраниться в расщелинах скал и в других затененных местах. Сведения о «манне небесной» есть не только в Библии. В исландских легендах рассказывается, как во времена, когда горела земля, уцелела одна пара, и как она питалась утренней росой. От этой пары, рассказывает легенда, произошел народ, снова заселивший Землю. Маори Новой Зеландии рассказывают, что во времена ураганных ветров, когда волны достигали небес, из сплошного тумана выпадал иней, которым питались уцелевшие люди. В буддистских письменах сообщается: когда кончается цикл Вселенной, когда разрушается мир и высыхает океан, когда нет различия между днем и ночью, небесная амброзия служит пищей. Египетская «Книга мертвых» пишет о «священных облаках и великом инее, который рождает земля во время контакта с небесами».

Греки описывали амброзию в тех же терминах, что евреи – манну. Со времен Гомера и Гесиода греческие авторы рассказывали об амброзии, которая в жидком состоянии превращается в нектар. Подобные сведения есть в финских преданиях. Попадая в воду, иней, состоящий из углеводородов, придавал ей молочную окраску. Не только в еврейских источниках – но также и в египетских, индийских и греческих – описываются времена, когда реки текли «молоком и нектаром».

Библейский эпизод о переходе еврейских племен посуху через остановившийся Иордан Великовский объясняет следующим образом: «Когда исраэлиты приблизились к Иордану, упавший слой одного из берегов преградил поток на время, достаточное, чтобы племена пересекли реку».

Подобное случилось 8 декабря 1267 года, когда Иордан был блокирован в течение 16 часов, и во время землетрясения 1927 года, когда Иордан остановился более, чем на 21 час.

«Падение стен Иерихона от трубного гласа, — пишет Великовский, — хорошо известный эпизод, но он недостаточно интерпретирован. То, что священники дули в рога в течение семи дней, не сыграло более природной роли, чем посох Моисея, которым, по легенде, он открыл проход через море». «Сильнейший трубный звук издала земля; верящие в магию исраэлитские племена считали, что звук земли вызван дующими в бараньи рога в течение семи дней». Во время раскопок в Иерихоне были найдены разрушенные землетрясением стены толщиной в четыре метра. Разрушение стен Иерихона произошло близко к концу Среднего царства в Египте.

Описывая легенду о Фаэтоне, Великовский задает вопрос: «Как мог знать поэт, что изменения в движении Солнца поперек небосвода должно быть причиной горящего мира, извержения вулканов, кипения рек, исчезновения морей, рождения пустынь, появления островов, если Солнце никогда не меняло своего гармоничного движения от восхода до заката?»

Сорок лет скитались евреи по пустыне после Исхода из Египта. Еще двенадцать лет прошло до боя под Бет–Хорон, когда «солнце остановилось». Итого, 52 года, «...аборигены предколумбовой Мексики ожидали новую катастрофу в конце каждого периода в 52 года и собирались в ожидании этого события. Когда наступала ночь этой церемонии, люди были объяты страхом и в ужасе ждали, что может произойти. Они боялись, что придет конец человеческой расе и темнота ночи останется постоянной: Солнце больше не взойдет. Они ждали появления планеты Венеры, и когда в день страха не было катастрофы, люди племени майя радовались. Они совершали человеческие жертвоприношения. Они приносили в жертву сердца пленных, грудную клетку которых вскрывали кремниевыми ножами. В ночь, когда кончался 52–летний период, большой костер возвещал испуганным толпам, что гарантирован новый период милосердия и начинается новый цикл Венеры». «Какое отношение имела Венера к катастрофе, которая привела мир к разрушениям?» – спрашивает Великовский.

Прежде, чем ответить на этот вопрос, он рассказывает о еврейской традиции юбилейного года. Каждый седьмой год по закону является шаббатоном. В этом году не засевались поля и освобождались рабы. Пятидесятый – юбилейный год в дополнение к этому – был годом, когда землю следовало вернуть ее прежнему владельцу. Причина исраэлитских юбилеев та же, что и у майя. Разница только в гуманном характере юбилеев у первых и антигуманном – у вторых. Но оба народа таким образом готовились к Судному дню.

У евреев существовал обычай в этот день посылать жертвенного барашка к Азазелю в пустыню — церемония умиротворения Сатаны искупительной жертвой. Азазель — еще одно название падшей звезды Люцифер. Кроме Азазель, у нее были имена Азза, или Узза. Египтяне называли ее Сет–Тифон. Арабы приносили человеческие жертвы в честь звезды аль–Узза. На основании древних мексиканских, еврейских, римских, греческих, китайских источников и преданий бурятских, киргизских, якутских, эскимосских и народов островов Тихого океана Великовский приходит к заключению, что упомянутая звезда и есть планета Венера, рождение которой народы наблюдали в дни Исхода евреев из Египта.

До этого времени индийская и вавилонская астрономия описывала четырехпланетную систему – Меркурий, Марс, Юпитер и Сатурн.

Во всех упомянутых раньше источниках Венера на первых порах не причислялась к планетам, потому что она появилась на небе как комета, отделившаяся от Юпитера. Многочисленные доказательства этого найдены в индийском фольклоре, в мифах древних греков, в Библии, в китайских анналах.

Регулярное движение Венеры, ее год и так называемый синодический год известны народам Востока и Запада более 2000 лет. В III веке до нашей эры, в царствование Птолемея III в Египте (и в Греции) конклавом жрецов был принят декрет, установивший новый календарь в соответствии с существующим устройством мира и неисправностями и ошибками в небе, чтобы привести время в соответствие с движениями Венеры по отношению к фиксированной звезде Сириус. Такие же «калькуляции» были произведены инками в Перу и майя – в Центральной Америке.

В библиотеке Ашурбанипала в Ниневии найдены астрономические таблицы более древних времен, в которых описано нерегулярное движение Венеры. Переводчики и интерпретаторы этих таблиц считали, что в них закралась какая–то ошибка. Подобные трудности возникли и перед учеными, пытавшимися понять индийские таблицы движения планет.

В течение восьми столетий после Исхода, Венера держала людей в состоянии страха. Великовский цитирует пророка Исайю: «Как пал ты с неба, Утренняя звезда, сын зари, низвержен на землю, вершитель судеб народов! И сказал ты в сердце своем: "Взойду я на небо, выше звезд Божьих вознесу я престол мой" (Исайя, 14: 12–13)», и продолжает: «Как понять, что Утренняя звезда взойдет на небо, вознесется высоко и что она была низвержена к горизонту и не будет больше ослаблять народы? Более ста поколений комментаторов были тщетно заняты этим абзацем». Великовский объясняет, что после космических катастроф Венера достигла циркулярной орбиты и стала членом планетарной системы. «Венера родилась как комета во втором тысячелетии до нашей эры. В середине этого тысячелетия она дважды контактировала с Землей и изменила свою кометную орбиту. С десятого до восьмого столетия первого тысячелетия она все еще была кометой. Что послужило причиной дальнейших изменений в движении Венеры в первом тысячелетии, сделав ее планетой на циркулярной орбите?»

«Это было время еврейских пророков, чьи книги читают до настоящего времени, ассирийских царей, чьи анналы раскопаны и расшифрованы, египетских фараонов ливийской и эфиопской династий. Короче, катастрофы, которые мы собираемся описать, не произошли в туманном прошлом; этот период — часть достоверной истории стран восточного Средиземноморья. Восьмой век видел также рождение наций Греции и Рима». Год –747 был концом предыдущей и началом новой эры в результате астрономических событий, которые, по данным Сенеки, привели к смещению земной оси.

«...Прежде, чем я опишу день, когда исполнились пророчества Исайи, произнесенные после смерти Ахаза, я хочу представить общую точку зрения поколений комментаторов. Книги майя попали в руки только нескольких ученых, как и египетские папирусы, и ассирийские таблицы. Но книга Исайи и другие книги Библии читались миллионами в течение столетий на сотнях языков. Разве способ, которым Исайя выражал себя, не понятен? Это вид коллективного психологического слепого пятна, которое предотвращает понимание четко обнаруженного и многократно повторенного описания астрономических, геологических и метереологических феноменов. Описание считалось своеобразным странным способом поэтической метафоры, цветастой манерой выражения». В действительности, пророчество Исайи было предвидением новой космической катастрофы на основании тщательных астрономических наблюдений.

В ночь на 23 марта 687 года до н. э. какой–то космический феномен (Великовский считает, что это был мощный электрический разряд между землей и приблизившейся к ней планетой) послужил причиной внезапного уничтожения армии Сенахериба, стоявшей под Иерусалимом. Сведения о космических событиях в эту ночь содержатся не только в Библии, но также в китайских, древнегреческих (Овидий), майя, ассирийских, вавилонских и особенно в латинских источниках. Все они причиной катастрофы называют Марс, сближение с которым сместило земную ось.

Автор книги Иова знал, что Земля висит «в ничем». Такие же сведения о Земле–шаре были у индусов, халдеев, древних греков и римлян. Джонатан Свифт в «Путешествиях Гулливера» описал два спутника Марса в ту пору, когда ни Ньютон, ни Галилей — современники Свифта — не имели о них представления. Но, оказывается, и Гомер, и Вергилий знали о двух спутниках Марса. Только при приближении Марса к Земле эти спутники могли быть обнаружены без оптических приборов, которых, кстати, еще не было в ту пору. (Точно так же фазы Венеры, известные вавилонянам и другим древним народам, не могли быть обнаружены без оптических приборов, если Венера не наблюдалась на близком от Земли расстоянии).

В Библии Венеру и Марс (название «Марс» происходит от индийского Марут, что означает «ужасный». Греческое название этой планеты, «Арес», происходит от ивритского слова «ариз» – ужасный. Именно так называют Марс пророки Иоэль и Исайя) идентифицируют с архангелами Михаилом и Гавриилом, которые спасли народ Израиля в двух случаях: первый раз – во время Исхода евреев из Египта, второй – через восемьсот лет после Исхода.

«Ассирийское войско, которое поколением раньше увело десять колен Израиля в изгнание, откуда они никогда не вернулись, вторглось в Иудею с твердым намерением разгромить восставшего Иуду и убрать его из Отчизны и из истории. Вспышка с планеты Марс поразила и уничтожила лагерь ассирийцев – так комментирует эти события Великовский. – Таким образом, рабанические источники, которые приписали эти акты двум архангелам, не ошибались. Венера толкнула Марс к Земле, и обе планеты оказались инструментом разрушения.

Автор апокрифической книги «Восхождение (Успение) Моисея» знал, что Венера и Марс так же велики, как Земля».

Это было время, когда евреи нарушали завет веры в Единого Бога и поклонялись богам–планетам, испуганные наблюдаемыми астрономическими явлениями. Глава заканчивается в стиле, несколько выпадающем из общего, характерного для книги: «Еврейский народ не стал "избранным" в один день на Горе Дарования Закона; этот народ не получил послание монотеизма как подарок. Он сражался за это; и шаг за шагом — от дыма, поднимающегося над взорванной долиной Содома и Гоморры, от печей страданий в Египте, от освобождения при переходе через Красное море среди достигающего неба отлива, от скитаний в окутанной облаками пустыне, горящей нефтью, от внутренней борьбы, от поисков Бога и правосудия между человеком и человеком, от отчаянной и героической борьбы за национальное существование на узкой полоске земли против огромных империй Ассирии и Египта — он стал избранной нацией, чтобы принести послание о человеческом братстве всем народам мира».

Великовский пишет о коллективной амнезии человечества, которое в период после изгнания евреев ассирийцами смотрело на истинные описания пророков как на поэтические образы религиозной литературы. Он обвиняет египетского жреца Манефона, который фальсифицировал историю древнего Египта, идентифицировав гиксосов с евреями.

Знания, имевшиеся в Египте. в дни посещения его Солоном и Пифагором, исчезли во времена Птолемеев. «Египетский жрец, описанный как собеседник Солона, полагал, что память о катастрофах с огнем и наводнениями потеряна, потому что в катастрофах погибли образованные люди вместе со всеми достижениями их культуры, и эти перевороты ускользнули от вашего внимания, потому что многие поколения уцелевших умирали, не в состоянии выразить себя в писаниях». Подобный аргумент находим у Филона Александрийского, который писал в первом веке нашей эры: «По причине контакта и повторяющихся разрушений водой и огнем последующие поколения не получили от предыдущих память о порядке и последовательности событий». «Это — психологический феномен в жизни индивидуума, так же, как и целой нации, что наиболее ужасные события прошлого могут быть забыты, или перемещены в подсознание».

Сведения об этих событиях содержатся в фольклоре. Но предания о катастрофах дискредитировались из–за близорукого представления: описанные силы, якобы влиявшие на мир в далеком прошлом, сейчас не наблюдаются, следовательно, не существуют; представления, являющегося основой современной геологии и эволюции. «Научные принципы не гарантируют, что силы, не действующие сегодня, не могли действовать раньше. Должны ли быть постоянные коллизии с планетами и кометами, чтобы мы поверили в такие катастрофы?» – спрашивает Великовский. В фольклоре любого народа мы находим одни и те же фактические события, и только магическое объяснение чудес. Можно было бы допустить, что сказания, возникающие у одного народа, обошли весь мир. Но именно потому, что одно и то же событие совершенно различно трактуется в преданиях разных народов, такая вероятность весьма сомнительна, тем более, если событие подтверждается историческими записями, древними картами, солнечными часами, и физические доказательства естественной истории подтверждают эти же явления.

И в индийских источниках, и у Сенеки, и у египтян описывается, что центр неба находился в созвездии Большой Медведицы. В индийских источниках сказано также, что земля сдвинулась со своего места на расстояние предположительно от 500 до 900 миль. Средневековый арабский ученый Арзачель на основании древних данных подсчитал, что Вавилон находился на широте 35 градусов, а позже его место было обнаружено южнее. Эти подсчеты совпадают с данными Птолемея, который также определил, что Вавилон находился на широте 35 градусов. Такие же результаты получают современные ученые на основании древних вавилонских измерений. Вряд ли вавилоняне могли ошибиться более, чем на 2 градуса.

Иерусалимский храм был построен таким образом, что в день равноденствия сквозь восточные ворота, открывающиеся только в этот день, первые лучи восходящего солнца светили в самый центр храма. Это был день Нового года. Подобная церемония соблюдалась и в вавилонских храмах. В связи с растущей верой в то, что больше не произойдет изменений в мировой системе, восточные ворота Иерусалимского храма были замурованы. Они должны быть вновь открыты с приходом Мессии. При раскопках оказалось, что храмы, построенные раньше VII века до н. э., в отличие от храмов более поздней застройки, ориентированы не точно на восток.

Древние обелиски–колонны в Южной Америке и в Египте были построены с целью точного определения сторон света. Их показания отличаются от нынешней ориентации Земли. Это же относится и к теневым часам древности. Исследование часов времен Аменхотепа III показало, что его столица Тебес либо была ближе к экватору, чем сейчас, либо наклон экватора к плоскости движения Земли вокруг Солнца был меньше, чем сейчас.

Великовский полагает, что 27 или 35 столетий назад Северный полюс был в районе Земли Баффина. Это объясняет, каким образом в ледниковый период вся Европа была внутри Полярного круга, а Восточная Сибирь и часть Аляски – вне его. Это объясняет разницу между нынешним положением и древними картами неба. Это объясняет внезапную гибель мамонтов во время катастрофы, когда Полярный крут также внезапно переместился, освободив Европу и захватив Восточную Сибирь и Западную Аляску.

В 1939–1940 годах на Аляске, на берегу Берингова пролива, был найден древний город, население которого превышало население нынешнего Фербенкса. Город, должно быть, был построен до нашей эры. Культура его не имеет ничего общего с культурой эскимосов или американских индейцев. Находки более близки к культуре Северного Китая или айну, народа, живущего в северной Японии, а также к культуре аборигенов Приамурья. Великовский считает, что это проблема археологии – определить, когда была уничтожена жизнь в районе Восточной Сибири и Аляски, в восьмом и седьмом или в пятнадцатом веке до н. э., «...другими словами, были ли стада мамонтов уничтожены во времена Исайи, или в дни Исхода».

На основании многочисленных данных Великовский пишет, что земной год до катастрофы состоял из 360 дней, а не 365,25 дня, как сейчас. Другой была также продолжительность вращения Луны вокруг Земли. Год состоял из десяти месяцев и, пока Земля совершала один оборот вокруг Солнца, луна совершала десять оборотов вокруг Земли.

В главе о реформе календаря приводятся дополнительные данные, подтверждающие это положение.

Великовский описывает Луну и ее кратеры в свете теории катастроф. Описание Марса также служит этой цели.

Он подробно останавливается на описании атмосферы Венеры и ее температурного баланса, причем его представления полностью противоречили данным астрономии той поры. Астрономы считали, что среднегодовая температура Венеры на несколько градусов ниже земной. Великовский опровергает эти представления. «Ночная сторона Венеры излучает тепло, потому что Венера горяча.»

В заключение Великовский пишет: «Если явления подобного рода случались в прошлом, они могут произойти и в будущем, возможно, с другим – фатальным – результатом».

«Все космологические теории предполагали, что планеты кружатся на своих местах биллионы лет; мы утверждаем, что они движутся по своим нынешним орбитам только несколько тысяч лет», – пишет Великовский в эпилоге.

В книге предложено объяснение температурного баланса Венеры и «каналов» Марса. Великовский уверен, что он подошел близко к проблеме образования гор, наступления морей, возникновения новых островов, внезапного изменения климата, полного уничтожения целых видов животных и проблеме землетрясений.

Он распознал астральное происхождение религий народов мира. Он выяснил, что в Библии описаны действительные исторические события и так называемые чудеса имеют вполне естественное объяснение.

«Вопрос перед космогонией следующий: если это правда, что космические катастрофы случились так недавно, то как обстоит дело с более отдаленным прошлым? Что мы можем обнаружить по поводу Потопа, который по нынешним представлениям был местным наводнением Евфрата?» Пользуясь тем же методом, что и при написании «Миров в столкновениях», Великовский надеется рассказать в будущем о рождении Венеры из Юпитера.

Он считает бесплодными попытки построить хронологические таблицы на основании астрономических калькуляций, так как астрономические данные изменились в результате катастроф. Но эти же катастрофы могут быть отправными пунктами для написания правильной истории народов. Именно эту работу Великовский представит в книге «Века в хаосе».

«Необходим новый подход к критике Библии. Это был процесс перехода от астральной религии к монотеизму с идеей единого Творца, не звезды, не животного и не человеческого существа». Эта работа открывает интереснейшие возможности перед психологией.

В книге только слегка были задеты проблемы геологии и палеонтологии. «Однако, геологический, палеонтологический и антропологический материал, относящийся к проблеме космических катастроф огромен, и может дать полную картину прошедших событий не меньше, чем материал исторический».

Великовский предвидит, что его могут обвинить в попытке ревизии небесной механики Ньютона. В свете этой теории можно допустить, что, вступая в коллизии, планеты и кометы изменяли свои орбиты. Но могла ли Венера достигнуть циркулярной орбиты? Или, как Луна, на которую воздействовали различные силы, могла остаться на почти циркулярной орбите? Великовский говорит о прецеденте. Космогонические теории не отрицают коллизий в прошлом, в доисторические времена. «Если такие эффекты в результате контактов между двумя звездами или захвата меньших тел большими не противоречат небесной механике, тогда орбиты в результате столкновения миров также должны быть признаны в гармонии с ней».

Великовский рассматривает физические аспекты замедления ротации Земли и изменения угла между осью Земли и плоскостью ее вращения вокруг Солнца, что может быть результатом не только гравитационного взаимодействия, но и взаимодействия сильных магнитных полей с магнитным полем Земли. Обсуждаются все возможные варианты такого взаимодействия и их последствия для существования Земли. Великовский считает необходимым проверить положения ньютоновской небесной механики, в которой электромагнитные взаимодействия не играют роли, словно Солнце и планеты электрически нейтральные тела.

Он проводит аналогию между атомом и Солнечной системой. Но если в атоме скачок электрона с одной орбиты на другую, например, под влиянием света, происходит несколько раз в секунду, то в Солнечной системе, в связи с ее огромностью, такие скачки случаются раз в сотни или тысячи лет.

Барьеры, воздвигнутые самими учеными между науками, заставляли верить в то, что в других областях знаний все в порядке и нет проблем, что исследователи без всяких сомнений могут заимствовать данные из этих областей. В прежние времена философы занимались синтезом знаний в различных областях. Сейчас, в связи с накоплением знаний и все большей специализацией, тот, кто пытается идти по пути философов прежних времен, должен задаться вопросом: «Quota pars operis tanti nobis commititus?» — «Какая часть этой работы имеет отношение к нам?».

Этими словами врач Иммануил Великовский заканчивает книгу, имеющую отношение к истории Китая, Индии, Персии, Вавилона. Ассирии, Иудеи и Израиля, Египта, Греции, Рима, Центральной Америки, к фольклору народов мира, к астрономии, геологии, палеонтологии, биологии, климатологии, теологии. Книгу, предлагающую тысячам ученых — программу исследований в различных областях науки.

 

 

28. СОУЧЕНИКИ ПО ГИМНАЗИИ

 

Накануне посещения издательства «Макмиллан» Великовский брезгливо отложил опус Пайн–Гапошкин, с твердым намерением никогда больше не возвращаться к нему. Но он вернулся к нему уже через пять дней. Как и обещал Теккерею Шапли, в журнале «Рипортер» 14 марта 1950 года была опубликована та же статья.

Великовский немедленно заметил некоторые изменения, отличающие ее от варианта, размноженного на мимеографе. Он достал этот экземпляр и стал сличать текст. Фраза об остановке вращения Земли в журнальном варианте звучала так: «Допустим, однако, что д–р Великовский прав – что Земля прекратила вращаться. В этом случае все тела, не прикрепленные к поверхности Земли (включая атмосферу и океан) продолжали бы свое движение и улетели бы со скоростью девятьсот миль в час на широте Египта».

Великовский был потрясен. Он не представлял себе, что в научном мире может существовать подобное жульничество. Пайн–Гапошкин либо сама заметила, либо кто–то обратил ее внимание на невежественный промах по поводу остановки вращения в течение шести часов, и жульническим приемом она просто отбросила «временной» фактор. Мало того, что критике подвергался даже стиль книги, которую она не читала, мало того, что ей не был известен вариант, при котором эффект «остановившегося солнца» мог быть вызван изменением наклона земной оси под влиянием сильного магнитного поля, мало того, что она позволяла себе личные выпады, — астроном и классицист, сотрудница профессора Шапли занималась... мелким жульничеством.

Статья Пайн–Гапошкин не столько разозлила, сколько опечалила Великовского. Не оскорбительный тон, не явно издевательские выпады в «стиле Шапли» — от заглавия «Абсурд, д–р Великовский» до семи строк из «Петуха и Быка», которыми она закончила статью, были тому причиной. Его опечалило, что люди со статусом ученого могут заниматься фальсификацией и обманом. Увидев статью в «Рипортер», он понял, что даже в науке, – если только это можно назвать наукой! – подлости нет предела. Как не поверить профессору Гарвардского университета? В этом «как не поверить профессору» и заключалась трагедия.

Ученый пользуется доверием у обывателя. Ученый, конечно, может заблуждаться в определенных случаях. Но о каком заблуждении может идти речь, если ученый попросту пишет о прочитанной им книге? Придет ли в голову обывателю, что, во–первых, Гапошкин книгу не читала, а, во–вторых, что она опустилась до низкой лжи?

Великовский отложил «Рипортер» и сколотые скрепкой листы мимеографа. На душе было премерзко. Раздался телефонный звонок. С явным неудовольствием Великовский поднял трубку. Ему сейчас не хотелось разговаривать ни с кем: мир казался ему огромной клоакой.

– Хелло, док! – фамильярно прозвучал в трубке незнакомый голос с едва уловимым иностранным акцентом. – Я срочно нуждаюсь в медицинской помощи.

– Вы ошиблись номером. – Великовский уже собрался положить трубку.

– Подожди швыряться средствами коммуникации. Я не ошибся, что и намереваюсь доказать через несколько минут. Я просто решил удостовериться, что ты действительно существуешь. Итак, грубый и невоспитанный тип, не ожидая твоего приглашения, мчусь.

Великовский не успел ответить. Трубку положили. Что за чертовщина? При нынешнем настроении не хватает еще каких–то дурацких мистификаций.

Через несколько минут в дверь позвонили. Настроенный весьма недружелюбно, Великовский пошел открывать. В дверях, широко улыбаясь, стоял весьма респектабельный джентльмен лет пятидесяти пяти. Отличный серый костюм гармонировал с седыми висками. Тщательно повязанный галстук был заколот со вкусом подобранной булавкой. Загораживая собою дверь, Великовский вопросительно смотрел на незваного гостя. Джентльмен неожиданно заговорил по-русски, с характерным московским аканьем:

– Ну и вымахал, дылда! Тебе бы не книги писать сенсационные, а заделаться профессиональным баскетболистом. Наклонись, Мончик, я тебя облобызаю.

Великовский вгляделся в незнакомца и вдруг схватил его в объятия:

– Вася! Ты?.. Какими судьбами?

Василий Комаревский, с которым он несколько лет учился в 9–й Московской гимназии, сейчас, оказывается, профессор–химик Иллинойского технологического института. Недавно он почему–то получил размноженную на мимеографе статью какой–то Пайн–Гапошкин, профессора из Гарварда. Ему это не понравилось уже само по себе, потому что он не имеет никакого отношения к астрономии, и было ясно, что тут попахивает чем–то непорядочным, тем более, что краем уха он уже слышал о каком–то давлении на компанию «Макмиллан». А тут еще фамилия Великовский. Не Мончик ли это? Именно он способен на нечто экстраординарное, что может разворошить профессорский муравейник. Выяснил — действительно Иммануил Великовский. Ну, а дальше – в лучших традициях 9–й гимназии.

Великовский был несказанно рад дорогому гостю. Он представил его Элишеве. Атмосфера взаимной симпатии вытеснила тягостное настроение, вызванное статьей в «Рипортер».

Уже после получения мимеографического экземпляра Комаревский прочитал обзор Эрика Лараби в «Харпер'с». Интересно. Но ничего определенного сказать по этому поводу он не может. Попросил Великовского, если нетрудно, «сделать доклад для неуча». Великовский, ни разу не перебиваемый, рассказывал около часа.

– Ну что ж, мне это кажется убедительным. Но ведь я не специалист. В любом случае, у тебя это логичнее, чем у Лараби.

Великовский показал Василию оба варианта статьи Пайн–Гапошкин.

– Понимаешь, даже полная остановка вращения Земли в течение шести часов на широте Египта, где линейная скорость 900 миль в час, ощущалась бы человеком весом в 75 килограммов как толчок силой в 150 граммов. Что касается атмосферы и гидросферы, то с ними произошло бы именно описанное мною. Гапошкин поняла это. Она увидела, что теряет единственный контраргумент, и попросту сжульничала в «Рипортере» – «забыла» упомянуть «временной фактор» – шесть часов. У читателя может сложиться впечатление, что речь идет о мгновенной остановке вращения Земли. А что ты скажешь о критике языка и стиля книги, которую она не читала?

Комаревский помолчал, а затем очень серьезно ответил:

– Ты должен был ожидать именно такую реакцию.

– Но почему? Научную критику, обоснованные возражения, постановку ключевых экспериментов, подтверждающих или опровергающих мою теорию. Но обструкция? Почему?

– Мончик, ты — психоаналитик. Тебе и карты в руки. Но, как говорится, со стороны лучше видно. Пожалуйста, несколько резонов. Во–первых, ты – не член корпорации – ворвался в тесную компанию, и без тебя сомневающуюся в благополучии их науки. Во–вторых, ты сделал то, что хотели бы сделать корифеи, пробудив у них чувство зависти в самой низменной форме. В–третьих, а, возможно, это и есть во–первых, наши корифеи–астрономы – важные либералы и борцы за мир. Этим сподручнее заниматься, чтобы каждый день фигурировать на первых полосах газет, чем делать научные открытия. Заметил ли ты, что многие прекраснодушные живут на ренту со своего прошлого? У этих борцов–либералов выработался комплекс преследования. Их, как они считают, преследуют оголтелые реакционеры, их преследует военно–промышленный комплекс, они не уверены в том, что публика принимает их за посланцев Бога на земле, а тут еще появляется какой–то Великовский, выставляющий напоказ их неприглядную наготу. А ты хочешь, чтобы они тебя любили!..

Элишева ушла на кухню, и они снова заговорили по–русски. Обсуждали природу левизны американских интеллектуалов.

– Понимаешь, Мончик, беда заключается в том, что каждый астроном или химик считает себя знатоком в обществоведении. Убийственный дилетантизм людей, лишенных, к тому же, полноты информации.

– Скажи, Вася, читал ли ты когда–нибудь Маркса?

– Пытался. Но после нескольких страниц «Капитала» отказался от этого занятия, поняв, что из меня не получится просвещенный левый.

– Было бы весьма желательным, чтобы просвещенные левые прочитали Маркса. А если хоть раз прочитали, попытались бы осмыслить, что это такое.

– Неужели у тебя и на это хватило времени? Ты удивляешь меня сейчас не меньше, чем в гимназические годы. Так в чем там дело у Маркса?

–Только очень дотошный и объективный биограф сможет представить картину чудовищных противоречий, которые свили «клубок», называемый Карлом Марксом. Он был тем, что немцы называют Luftmensch — ни на что не годный человек. Без определенных занятий, без постоянных средств к существованию, он из Германии эмигрировал во Францию, а оттуда – в Лондон. Один за другим его дети, рожденные в Лондоне, умирали от недоедания и плохого медицинского ухода, пока их отец ежедневно работал над своими произведениями в библиотеке Британского музея. Он изучал отношения в индустрии в пору английской индустриальной революции, он наблюдал дикую эксплуатацию так называемыми достойными несчастных тружеников, к которым относились хуже, чем к рабочему скоту. Он изучал колониальную экспансию Великобритании в Африке и странах, омываемых Индийским океаном. В результате этого изучения он пришел к формулировкам и лозунгам, которые можно было написать, цитируя еврейских пророков. Он отвергал религию. Он отвергал даже свое еврейское происхождение на том основании, что в шестилетнем возрасте его крестили. Одним из первых его сочинений, после того, как материалистическое понимание истории подтолкнуло его к коммунистическим идеям, была резко антисемитская работа. Кстати, не Маркс, а Моисей Гесс был автором идеи современного коммунизма. Тоже еврей, рожденный в Германии, Гесс жил и писал во Франции. К нему в 1840 году пришел юный Энгельс, который годом позже познакомил Маркса с идеями Гесса. В 1848 году они создали «Коммунистический манифест», что положило начало движению. Но Гесс вскоре понял, к каким несчастьям может привести мир это движение, о чем он пророчески написал Герцену.

– Ты имеешь в виду русского писателя?

– Да, Александра Герцена. В 1862 году Гесс написал книгу «Рим и Иерусалим» – труд о пробуждении национального самосознания. Он понимал проблемы евреев более глубоко, чем Теодор Герцль спустя поколение. Но я отвлекся. Очень сильно меня всегда занимают проблемы еврейства. Так вот, о Марксе. Это просто парадоксально, но он строил свое учение, основываясь на теории Дарвина, не замечая того, как не замечали и до сих пор не замечают марксисты, что в свете исторического материализма политические революции следует рассматривать как подобие катастроф, а не эволюции в природе. Туговато у них с логикой. Интересно, что Дарвин был более последователен, чем Маркс. Он категорически, безоговорочно воспротивился, когда Маркс хотел посвятить ему «Капитал». Несчастье марксизма заключается в том, что его автор построил здание... без фундамента, на песке. Его идеи, его псевдонаучность весьма привлекательны в нашем неустроенном обществе. Я не случайно употребил слово «несчастье». Французская революция обезглавила на Плас де ля Конкорд несколько сот человек. Марксистская революция лишила жизни многие миллионы людей. И когда в сталинских тюрьмах пытают и убивают очередные жертвы, Маркс взирает на это со своего всюду присутствующего портрета. И еще один парадокс. Если на основании дарвиновского учения Маркс построил теорию в защиту слабого, эксплуатируемого, то действительным развитием положения о борьбе за выживание явилось ницшеанское учение о супермене, о сверхчеловеке, которому все дозволено. А это развилось в положение о господствующей расе. Вигнеровская медь разбудила воспоминания о нордических Валгаллах, и насилие меча и огня бисмарковского милитаризма выросло в «Drang nach Osten». Эта сила нашла свой конец в столкновении с другим окончательным продуктом идеологии XIX века.

– Веселенькая картинка! О другом окончательном продукте и его воплощении в России мы, слава Богу, наслышаны. Знаешь, во время войны все мои симпатии, тем не менее, были на их стороне. Все мое существо, глубоко русское, откликалось на каждое их поражение и победу. Остался у тебя кто–нибудь в Москве?

– Два брата. Дочь одного из них погибла в боях за Москву.

Помолчали.

Вернулась Элишева, пригласила к столу. Беседа велась на английском. Продолжением русского хлебосольства стала музыка. Элишева играла превосходно. После Анданте кантабиле Чайковского, сыгранного с большим чувством, взволнованный Комаревский подошел к ней и в низком поклоне поцеловал обе руки.

– Великих людей Бог иногда награждает такими женами, – сказал он по–русски. Великовский рассмеялся и перевел фразу на немецкий.

Это был чудесный вечер. Великовские не отпускали Василия. Но он еще сегодня должен был вернуться в Чикаго. Великовские проводили его до метро, договорившись о будущих встречах.

 

 

29. НАБРАТЬСЯ ТЕРПЕНИЯ ЛЕТ НА ДЕСЯТЬ

 

В воскресенье 2 апреля 1950 года книга «Миры в столкновениях» официально вышла из печати.

Профессор Кален тоже получил экземпляр статьи Пайн–Гапошкин. Он тоже потом сличил текст в «Рипортер» с размноженным на мимеографе первоначальным вариантом. Он тоже заметил явную фальсификацию. Ему было обидно за доброе имя американской науки. Но еще обиднее было видеть, как незаслуженно оскорбляют его друга Иммануила Великовского — гуманиста в лучшем смысле этого слова, ученого, которым должно гордиться человечество. В разговоре с Великовским он старался приглушить терзавшую его обиду, умиротворить и успокоить друга.

– Ты должен набраться терпения – лет этак на десять. Уверяю тебя, что буря постепенно утихнет.

– Десять лет терпеть подобные издевательства?

– Дорогой мой, тебе еще повезло. Десять лет – это только благодаря тому, что ты живешь в наше просвещенное и либеральное время. Во времена Джордано Бруно тебя бы просто сожгли на костре. А Коперник? Свою книгу он увидел уже на смертном одре. Сколько лет он не рисковал ее публиковать? Так что тебе ли жаловаться? К тому же, вероятно, ты не осознаешь, что ересь твоя больше, чем Коперника и Бруно. Это я говорю вполне серьезно!

Великовский улыбнулся:

– О’Нейл тоже посоветовал мне набраться терпения на те же десять лет.

– Вот именно. Посмотри, сколько шуму ты наделал. Фактически ты заставляешь ученых пересмотреть их позиции в различных областях знаний. Кому только ты не портишь кровь? Шутка ли, придти и сказать: «Господа ученые, все, что вы сделали и делаете, неверно, потому что сделано на ложной основе».

– Перестань, Гораций, даже в шутку не говори подобного. Ведь ты знаешь, как бережно я отношусь к наследию ученых, как я ссылаюсь на научные достижения моих предшественников. Как правых с моей точки зрения, так и неправых...

– Эх, Великовский, Великовский! Когда бы ни родились ученые твоего калибра, они рождаются слишком преждевременно. Но слава Господу, что рождаются! И спасибо Господу, что я имею честь быть другом одного из них.

– Нет, Гораций, это я должен благодарить Всевышнего за то, что он меня свел с таким человеком, как ты...

В тот же день Тед Теккерей отправил профессору Шапли очередное письмо.

 

«10 апреля 1950 г.

Дорогой Харлоу:

Я отложил ответ на твое письмо от 8 марта до тех пор, пока смог тщательно проверить некоторые материалы, относящиеся к твоему письму, а также проверить обстоятельства, при которых они были написаны.

Ты ссылаешься на «Саенс Нью–Летер» и журнал «Тайм», как свидетельства неблагоприятного отношения к работе д–ра Великовского, совпадающие с твоим, но, если я не ошибаюсь, есть абсолютно точные свидетельства, что главным инспиратором этих враждебных взглядов является д–р Харлоу Шапли из обсерватории Гарвардского университета!

Ты замечаешь, что ничего не пишешь лично по поводу д–ра Великовского или Лараби, и что, фактически, единственной острой реакцией было твое письмо ко мне».

 

Теккерей пишет, что не только статья Пайн–Гапошкин была инспирирована Шапли, но его два письма в компанию «Макмиллан» «были такими шипящими, что, в сравнении с ними, твои письма ко мне могут показаться приветливыми».

 

«Я не сомневаюсь, что многие группы, включая группу гарвардских профессоров, которые не невоспитанны, безрассудны или глупы, цитируя тебя и соглашаясь с тобой по этому поводу, –придерживаются взглядов, совпадающих с твоими; но я был бы удивлен, обнаружив, что они пришли к своему заключению абсолютно независимо от беседы с тобой».

 

Теккерей пишет, что его озадачивает и приводит в уныние одно обстоятельство: все эти взгляды были высказаны, статья Пайн–Гапошкин была написана, когда никто из них не читал ни рукописи, ни книги. Он удивлен абзацем, в котором Шапли пишет, что

Вице-президент Американского астрономического общества пожелал послать протест компании «Макмиллан», а Шапли, мол, выступил против этого, поскольку «свобода публиковать является основной свободой». Не вице-президент, а именно Шапли самыми энергичными выражениями пытался воздействовать на издательство, чтобы не дать опубликовать книгу Великовского.

 

«Не будешь ли ты любезным убедить меня, что эти данные не соответствуют истине; а если нет, дай мне знать, как это примирить с абзацем из твоего письма от 8 марта, и не дашь ли ты мне копии твоих писем издательству».

 

Теккерей пишет, что в этой переписке у него есть минимум одно преимущество не только перед Шапли, но и перед Гапошкин, – он внимательно прочитал книгу, а они этого не сделали. Он показывает, как в связи с этим Гапошкин в своей статье в «Рипортер» написала чушь и ложь по поводу вавилонских таблиц, описывающих Венеру.

 

«Все это показывает, что ты и миссис Гапошкин предприняли обширные и успешные попытки подавить книгу и повредить ей заявлениями, не подтвержденными текстом книги. К этой же категории относится заявление Гапошкин о том, что Великовский путает Овидия и Гесиода. Она путает...»

 

Существует еще одно дело, которое крайне удивляет Теккерея. Он информирован, что Этвотер уволен с должности куратора за его мягкую поддержку Великовского. Возможно ли, что реакция Шапли привела к этому решению?

 

«Я с интересом заметил, что ты считаешь себя повторением прецедента некоего Галилея; но я сомневаюсь, поймешь ли ты справедливость моего замечания о том, что тезис Галилея опережал науку его времени. Я подумал, что было бы справедливее, если бы д–р Великовский сослался на Галилея, как на прецедент!

Искренне Тед.»

 

 

30. ЛЕКЦИЯ В КОЛУМБИЙСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

 

Вторая по величине аудитория Колумбийского университета — театр Харкнеса — 9 мая 1950 года была заполнена до предела. Люди стояли у стен и сидели в проходах, толпились в вестибюле у открытых дверей, стараясь увидеть и услышать, что происходит в зале.

Иммануил Великовский, приглашенный Английским обществом выпускников Колумбийского университета, читал лекцию о находках, подтверждающих теории, изложенные в «Мирах в столкновениях». Он демонстрировал уязвимость доктрины об эволюции.

Когда Великовский закончил лекцию словами «могут пройти многие годы, прежде чем моя теория станет текстом учебников», аудитория отреагировала громом аплодисментов, хотя, безусловно, она не состояла на сто процентов из последователей Великовского, или ставших его сторонниками в результате лекции. А затем началось то, что студенческая газета «Коламбиа спектейтор» на следующий день назвала фейерверком. Посыпались вопросы, на которые Великовский отвечал еще с большим блеском, еще более интересно, чем излагал материал лекции.

Председатель не замечал тянущейся руки джентльмена с видной внешностью, и Великовский привлек к нему внимание председателя. Джентльмен встал и задал вопрос о вавилонских таблицах. Не успел он произнести несколько слов, как Великовский сказал:

– Простите, что я перебиваю. Я подозреваю, что задающий вопрос — мистер Кэмпферт из «Нью-Йорк таймс»?

Джентльмен не отреагировал на это и продолжал говорить. Но аудитория отреагировала веселым смехом. Было очевидно, что Великовский не ошибся.

...В тот же полный событиями день 2 апреля 1950 года в «Книжном обозрении» появилась статья Вольдемара Кэмпферта, занимавшего в «Нью-Йорк таймс» такое же положение, какое О'Нейл занимал в «Геральд трибюн». Он обвинил Великовского в том, что о вавилонских таблицах, описывающих положение Венеры, упоминается только в сносках, что уже за 5000 лет до нашей эры древние вавилоняне и египтяне видели Венеру там же и такой же, какой видим ее мы сейчас. Статья была написана зло. Было ясно, что автор не читал «Миры в столкновении», а почерпнул ложные сведения из статьи Пайн-Гапошкин.

Сейчас у Великовского появилась возможность ответить на эту статью. Демонстрируя феноменальную память, он цитировал книги и статьи, называл авторов, год издания, номера выпусков и даже страницы. Аудитория не скрывала своего восторга и восхищения. Кэмпферт пытался возражать, продолжая поток вопросов. Аудитория видела в нем сильного подготовленного противника. Но до Великовского ему было очень далеко. Кэмпферт был вынужден признать себя побежденным.

– Итак, уважаемый мистер Кэмпферт, – заключил Великовский, – вы заблуждались по всем пунктам. Вавилоняне в шестнадцатом веке до нашей эры видели Венеру не в том месте и не такой как видим ее мы. Что касается египтян, то они наблюдали не за 2800 лет до нашей эры, как вы писали, да еще округлили до 3000 лет, а только с начала Нового царства. И вовсе не Венеру, а Сириус. Когда вы увидели, что ошиблись, логика вашего построения была следующей: действительно, это не Венера, а Сириус, действительно, не за 3000, а за 1900 лет до новой эры. Но если египтяне видели Сириус за 1900 лет до новой эры, то они должны были видеть также Венеру. А если они видели ее за 1900 лет, то почему бы им не видеть за 3000 лет до новой эры? Странная логика, не так ли? Осталось ли что-нибудь из ваших возражений? По этому поводу я посмею рассказать вам весьма поучительную историю. Однажды к пекарю пришла девочка. Мама велела ей сказать, что в булочке, купленной сегодня утром, оказалась муха. На это пекарь ответил: «Принеси мне эту муху и ты получишь взамен булочку».

Аудитория отреагировала на это дружным смехом и аплодисментами.

После лекции Великовский подошел к своему противнику, стоявшему в окружении людей, обменялся с ним рукопожатием и несколькими словами по поводу автомобильной катастрофы, в которую недавно попал Кэмпферт. У окружающих не было сомнения в том, что научный обозреватель «Нью–Йорк таймс» сожалеет о своей статье. Во всяком случае, его больше не было в лагере противников Великовского.

 

 

31. ИЗДАТЕЛЬСТВО ВЫНУЖДЕНО ОТКАЗАТЬСЯ ОТ БЕСТСЕЛЛЕРА НОМЕР ОДИН

 

Посещение дантиста – событие не столь привлекательное для описания жизни ученого, как публичная лекция. Но жизнь, увы, состоит не из одних привлекательностей.

Мало радости сидеть в зубоврачебном кресле и настороженно прислушиваться к гнусному жужжанию бормашины. Но, в сравнении с тем, что произошло в течение ближайшего часа, зубоврачебное кресло можно было считать местом в десятом ряду филармонии, а жужжание бормашины – финалом Девятой симфонии Бетховена.

Дантист ответил на телефонный звонок и тут же передал трубку Великовскому.

Элишева сообщила, что звонили из «Макмиллан». Президент компании хотел бы срочно встретиться с Великовским. Встреча состоялась уже спустя несколько минут. Сперва в рабочем кабинете президента, а потом продолжилась в его квартире за чаем. До этого Великовский никогда не видел Джорджа Бретта.

Компания «Макмиллан», рассказывал президент, попала в ужасное положение. Основная деятельность и основной доход компании – издание учебников. После выхода в свет «Миров в столкновениях» агенты компании возвращаются из университетов с пустыми руками. Университеты перестали покупать учебники, изданные «Макмилланом». Профессора объявили бойкот и отказались издавать в «Макмиллане» свои книги. Издательство терпит огромные убытки. Доктор Великовский сделает доброе дело, если согласится расторгнуть договор. Разумеется, доктор Великовский не пострадает. Уже найдено другое не менее респектабельное издательство, которое согласилось взять книгу. Это «Даблдей и К°». Оно больше «Макмиллана». К тому же там нет слабого места – отделения учебников.

Великовский не мог поверить услышанному. В Соединенных Штатах ежегодно издаются десятки тысяч книг. В их числе может быть совершеннейший абсурд. Могут быть книги от магии — черной, белой, «в полосочку» и «в крапинку», до грязной порнографии. Ни одному издательству никогда за это не объявляли бойкот. А тут... Даже если не все, содержащееся в книге, выдержит обоснованную научную критику, то и в этом случае нет объяснения и извинения ученым, ведущим себя подобным образом.

А издательство? Книга издана не отделением учебников, а коммерческим отделом. Книга числится первым номером в списке национальных бестселлеров. На сегодня за два с половиной месяца продано 54.000 экземпляров по четыре с половиной доллара за экземпляр. И при этом издательство хочет расторгнуть договор!

Более того. Бретт предупредил, что все это пока должно оставаться абсолютной тайной. О передаче книги другому издательству знают восемь человек – четыре в «Макмиллане» и четыре в «Даблдей и К°». Даже Путнэму не следует сообщать об этом.

Великовский прочитал восемь угрожающих писем профессоров, полученных издательством. Профессор Маклоулин, астроном из Мичиганского университета, с гордостью писал: «Нет, я не читал "Миры в столкновениях" и никогда не прочту». Примерно так же звучало письмо профессора Поликарпа Куша, физика из Колумбийского университета...

Президент согласился дать Великовскому копии этих писем, если они расстанутся дружелюбно. Беседа становилась все менее мирной. Бретт, по–видимому, впервые наткнулся на подобное упрямство и независимость автора.

– Ну, а если моя теория верна? Что, если, как многие обозреватели писали, это большой шаг вперед? Как будет выглядеть ваш издательский дом в будущем? Возможно, что мои преследователи станут известны потомкам не благодаря их научной деятельности, а именно благодаря тому, что они преследовали меня.

 Великовский добавил, что сообщит о своем решении в течение двух недель и, едва сдерживая гнев, расстался с президентом.

Бретт позвонил значительно раньше двухнедельного срока: Великовский задерживает его очень важную деловую поездку в Европу. Он прозрачно намекнул, что если Великовский не освободит их от договора, книга умрет в издательстве.

Через несколько дней на деловом обеде с английским издателем Виктором Голанцем будет присутствовать Путнэм. Связанный словом, данным Бретту, Великовский не мог предупредить своего друга о том, что передачу книги издательству «Даблдей» можно считать почти решенным вопросом. С другой стороны, ему не хотелось поставить Путнэма в неловкое положение перед Голанцем, специально приехавшим из Лондона, чтобы заключить с Великовским договор на издание книги в Англии.

Голанц был серьезным издателем. Ежегодно он отбирал в Америке не более пяти самых достойных книг для своего издательства. В этом году в его список, разумеется, попали «Миры в столкновениях» – национальный бестселлер номер один из недели в неделю.

Великовский позвонил Путнэму и, не объясняя причины, стал многозначительно уверять, что при любых обстоятельствах он останется самым верным другом, всегда благодарным за все, сделанное для него и для его книги. Путнэм тут же понял: произошло что–то необычное. Через несколько часов, предварительно побеседовав с главным редактором, он позвонил Великовскому и сказал, что ему известны все детали этого позорного дела, и во время обеда с Голанцем он не окажется в глупом положении.

 

 

32. ПУТНЭМ УВОЛЕН ВСЛЕД ЗА ЭТВОТЕРОМ

 

Тед Теккерей ничего не знал о происшедшем, когда получил очередное письмо от Шапли.

 

«6 июня 1950 года

Дорогой Тед:

На мое письмо от 8 марта ты ответил 10 апреля. Я бы должен был написать тебе 12 мая, но в ту пору я был на нашей западной наблюдательной станции.

Сомневаюсь, есть ли смысл в дальнейшей переписке по поводу д–ра В. и его невероятно успешных писаний. Определенно, ты, он и его издатели должны быть вполне удовлетворены лидирующим положением его бестселлера из недели в неделю, а я могу быть удовлетворен тем, что я еще не встретил астронома и, вообще, ученого или исследователя любого сорта, который всерьез воспринял бы «Миры в столкновениях». Одни обратили внимание на умные построения; другие – на очаровательный литературный стиль; а некоторые, полностью реабилитировав д–ра В. (который может делать, что ему нравится в этой свободной стране), не сдержаны в своих обвинениях когда–то уважаемого издателя. Этот пункт указывается во многих обозрениях.

В годичном докладе на заседании важного научного фонда в субботу видный американский физиолог оплакивал темное будущее и явный упадок нашего времени. Мы полностью провалились в нашем научном обучении, подчеркнул он, в противном случае «Миры в столкновениях» не имели бы такой притягательной силы. Он считает, что д–р В. и сенатор Маккарти являются символами чего–то ужасного и приносящего зло. Но меня это не беспокоит. Время хороший врачеватель.

Одна вещь беспокоит меня в твоих письмах – намек на то, что каким–то образом я был организатором «крестового похода» против д–ра В. Из всех астрономов, с которыми приходилось общаться, я – наиболее мягкий и прощающий. Ты обвиняешь меня в том, что я – организатор различных гипотетических крестовых походов и что мои письма в компанию «Макмиллан» были обжигающими. Как ты неправильно судишь! Я прилагаю копии этих писем, а также копию письма президента компании «Макмиллан». Перечитав, я чувствую, как мне грустно, но я не разъярен.

Искренне твой Харлоу.»

 

Можно понять эту грусть. Шапли считал себя настолько умным и неуязвимым, что вряд ли кому–нибудь удастся содрать с его лица маску добропорядочного ученого–либерала и увидеть истинный облик — кстати, весьма и весьма неприглядный. И вдруг это сделано! Не каким–либо малозначительным противником, которого ко всему можно еще лягнуть упреком в сведении политических счетов. Нет, сделано безупречным Тедом Теккереем, другом и соратником по лагерю либералов.

Грустно...

В письме содержится упоминание имени, которое, возможно, явится отправным пунктом исследований для будущего историка науки: Маккарти.

Конец сороковых и начало пятидесятых годов в Америке. Борцы за мир из самых благородных побуждений делают все возможное, чтобы обезоружить демократические страны и подвергнуть их страшной угрозе, не менее опасной, чем недавно пережитый миром ужас войны с Германией. Из самых благородных побуждений. Действительно, правильно говорят: «благими намерениями дорога в ад вымощена».

Как противодействие этому — неслыханная в Америке, кажущаяся неадекватной реакция бешеного сенатора от штата Висконсин — Джозефа Маккарти, личности, заметим, мало симпатичной.

Больше всего страдает интеллигенция и ее передовой отряд — ученые. Сторонники причинно–следственной философии не замечают парадоксальной ситуации: в Америке происходит не самопроизвольное зарождение фашизма; их неразумная деятельность, их непонимание того, что фашизм не обязательно должен называться фашизмом, вызывают реакцию в стране, в том числе и посягательство на какую–то толику академической свободы. Ученые ущемлены и подавлены. Но, по крайней мере, они остаются полновластными владельцами интеллектуальных ценностей. Они непререкаемые жрецы в храме науки.

И вдруг в этот храм вторгается чужеземец и демонстрирует враждебной черни непрочность «храма» и уязвимость его «жрецов». В такое–то время! Когда всякие «маккарти» только и мечтают прибрать их к рукам!

Шапли бросил в «пришельца» первый камень. Кругами расходятся волны: Гарвардская обсерватория, возбужденные и враждебные астрономы. Никто из них еще не читал книги. Но это никого не волнует, ведь уже создано «мнение». Кругами расходятся волны: знакомые астрономов, знакомые их знакомых – на кафедрах в университетах, в салонах. «Скандальную» тему подхватывают нечистоплотные журналисты. Представители второй древнейшей профессии обвиняют Великовского в погоне за долларом. Это его–то, человека, во имя науки обрекшего себя и своих близких на материальное положение, даже отдаленно не соответствующее его статусу!

(Есть какая–то закономерность в отношении нечистоплотных журналистов к имени Великовского. Она продолжается до сегодняшнего дня. Велика вероятность того, что и в будущем их грязные руки не оставят его в покое.)

И только относительно немногие, – те, кто внимательно прочитал книгу, – понимали, какая интеллектуальная глыба, какая высота появилась в современном научном мире. Однако среди понимающих, были и такие, которые в силу привычки и приобретенных знаний не могли согласиться с этой теорией.

...Книга издается вторым, третьим тиражом. Книга продолжает оставаться бестселлером. В университетских общежитиях студенты книгу читают «в подполье», чтобы не навлечь на себя гнев преподавателей и ученых, «имеющих мнение». Но во всем мире есть большая группа читателей спокойно воспринявших и принявших теорию Великовского. Это – инженеры.

Ученые и преподаватели университетов считают себя глубоко оскорбленными. Поэтому они продолжают критиковать книгу, которую не читали, и оскорблять человека, о котором не имеют представления. Кто знает, как восприняли бы теорию Великовского, появись она на десять лет позже...

Четыре года назад Великовский начал поиски издателя. Девять издательств отказались публиковать его книгу. Сейчас крупнейший издательский дом Америки – «Даблдей и К°» – настойчиво добивается согласия Великовского публиковать «Миры в столкновениях». Они увеличили гонорар, превысив сумму, выплачиваемую автору компанией «Макмиллан», они обещали бережное отношение к книге, рекламу, словом, все то, что обеспечивает ее успех. Кроме, разумеется, успеха у читателей. Впрочем, его уже не надо было «обеспечивать»,— он был.

28 июня 1950 года Великовский подписал договор с «Даблдей и К°». «Нью–Йорк таймс» и другие газеты тщетно пытались узнать, что произошло. Они обратились в компанию «Макмиллан» и, естественно, наткнулись на глухую стену. На первый взгляд, может показаться неестественным, что Великовский категорически отказался дать газетчикам хоть какую–нибудь информацию по этому поводу. В ту пору он знал меньше, чем знает читатель этой книги, но достаточно, чтобы поведать кое–что о поведении некоторых ученых. Тем не менее, он молчал. Молчал, как член корпорации ученых, не желавший пятнать знамя, под которым стоял.

И все–таки дотошные журналисты кое–что пронюхали. 18 июня 1950 года в «Нью–Йорк таймс» появилась статья о том, что под давлением научных кругов компания «Макмиллан», имеющая уязвимое «подбрюшье» — отдел учебников — вынуждена была отказаться от самой доходной книги. «Не было ли это цензурой?» – вопрошала газета.

Астрономы продолжали заявлять, что «самое абсурдное» в теории Великовского – это утверждение о коллизиях в историческое время. Никаких коллизий не было и не могло быть! И вдруг в печати появилось сообщение доктора Фреда Уипли (астронома из Гарвардского университета, ассистента Шапли!) о двух столкновениях астероидов с кометой в исторической время. Но все это, включая описанные Великовским коллизии в Солнечной системе, оказалось ничтожным, едва заметным в сравнении с галактическими катастрофами, обнаруженными астрономом доктором Вальтером Бааде из обсерватории Маунт Уилсон и Паламарской и директором обсерватории Принстонского университета доктором Лайменом Спитцером. На заседании Американского астрономического общества, состоявшемся в Блюмингтоне (штат Индиана) 19 июня 1950 года, они доложили о столкновениях звезд и галактик.

Великовский с удовлетворением прочитал этот доклад. Он живо представил себе, как должны были отреагировать на него присутствовавшие на заседании Шапли и Струве. Однако все это выходило за пределы его повседневных забот. Главной из них была работа над «Веками в хаосе» — книгой, которую предстояло опубликовать.

Были радости и горести, не имевшие отношения к работе. Из Израиля приходили добрые письма от Шуламит. Рут вышла замуж и уехала с мужем в Калифорнию. Немногочисленные пациенты, число которых Великовский по-прежнему жестко лимитировал, стали источником дополнительной, не публикуемой в газетах информации о том, как мир реагирует на книгу и на то, что происходит вокруг нее.

Десять лет скромной, а иногда – более чем скромной жизни. Тяжелый, мало вознаграждаемый труд. Отсутствие возможности сделать обеспеченной жизнь семьи. Но ни единого слова, ни единого намека, ни единого осуждающего взгляда со стороны Элишевы. Только понимание и поощрение. Мог бы он осуществить все то, что сделал, не будь у него такой жены?

На фоне абстракции и вакханалии, учиненной группой ученых, на фоне грязной истории с издательством «Макмиллан» объявление «Миров в столкновениях» национальным бестселлером номер один явилось для Великовского в какой–то мере утешением, но, увы, не компенсацией. И даже появившиеся деньги имели для него ценность только потому, что можно было доставить радость Элишеве, подарив ей вещи, которых она была лишена.

Еще в конце зимы норковая шуба стала первым подарком, купленным на гонорар, полученный от издательства «Макмиллан». Шуба действительно понравилась Элишеве. Но она сумела внушить Иммануилу, что жизнь и без материальных благ ей вовсе не в тягость. Конечно, в ветреную и промозглую нью–йоркскую зиму норковая шуба предпочтительнее скромного пальто, но только потому, что хорошему нет предела. Можно перезимовать и в пальто.

Великовский оценил такт и юмор Элишевы не только как любящий муж. Он уловил подавленные, глубоко запрятанные желания.

Но второй подарок!.. Прекрасная скрипка Амати. Элишева не могла оторваться от нее. Она даже не пыталась скрыть своего восторга. А Иммануилу это доставило еще большую радость.

Утром 20 июня 1950 года Великовскому позвонила сотрудница компании «Макмиллан» и, попросив не упоминать ее имени, сообщила, что Джеймс Путнэм уволен с работы. Люди подавлены. Уволен редактор книги, ставшей национальным бестселлером номер один, человек, вся жизнь которого была связана с компанией «Макмиллан» и принадлежала ей.

Великовский не мог поверить услышанному. Тут же он позвонил Путнэму и убедился в достоверности печальной вести. Путнэм пытался скрыть свою подавленность, но Великовский отлично понимал, что чувствует этот добрый и благородный человек.

Вечером того же дня Великовский позвонил Гордону Этвотеру. Трубку сняла миссис Этвотер. Она сказала, что муж уехал на Бермуды, где он участвует в гонках яхт. Великовский сообщил ей, что завтра состоится созванная им пресс–конференция, на которой он расскажет об увольнении Путнэма. Ему хотелось бы также рассказать об обстоятельствах увольнения ее мужа. Миссис Этвотер настоятельно попросила не упоминать об этом.

Пресс-конференция состоялась на следующий день. Великовский рассказал, почему и как он сменил издательство, рассказал о разговоре с Бреттом и об увольнении Путнэма. В четверг, 22 июня 1950 года «Геральд трибюн» и несколько других газет опубликовали статьи о пресс–конференции.

В компании преследования Великовского участвовало незначительное число представителей американской науки. Но это были громогласные, кричащие представители. Большинство молчало — либо не сформулировав своего мнения, либо не желая высказать его: ни «за», ни «против». Были и другие. Их не интересовала буря, поднявшаяся вокруг книги и ее автора. Они знали, как прокладываются пути в науке. Их реакция была известна Великовскому и нескольким его друзьям. Примером такой реакции стало письмо профессора Роберта Пфейфера Великовскому:

 

«Позвольте мне, прежде всего, поздравить вас, не с тем, разумеется, что ваша книга стала «мчащимся бестселлером», а с великолепными качествами содержания и формы этой книги. Я читал ее, полный восторга, впитывая содержание, подхваченный космической драмой, которую вы развернули передо мной. Я был изумлен глубиной и широтой вашей эрудиции, равной которой я не встречал нигде, за исключением, возможно, "Упадка Запада" О. Спенсера»...

 

Письмо Пфейфера согрело Великовского в трудную пору. Но Пфейфера можно было заподозрить в пристрастности: он был другом. К тому же Пфейфер – не астроном, и в исторических доказательствах, приведенных в «Мирах в столкновениях», он, конечна, не нашел противоречий. Но можно ли было обвинить в пристрастности профессора Вальтера Адамса?

Еще летом 1946 года, после неудачной попытки получить поддержку у Шапли, Великовский запросил у Адамса, директора Паламарской и Уилсоновской обсерваторий, информацию об атмосфере Венеры. И получил от того ответ, что никаких данных о содержании углеводородов в атмосфере этой планеты нет. В конце весны 1950 года, когда уже бушевала вакханалия, учиненная Гарвардской обсерваторией и последовавшими за ней астрономами, Великовский послал профессору Адамсу экземпляр своей книги, приложив короткое письмо. В ответ в июле 1950 года он получил от профессора Адамса большое письмо. Адамс в частности писал:

 

«Прочитав вашу книгу, я определенно не согласен с критиками, о которых вы пишете. Книга произвела на меня сложное впечатление. В вводных главах, я думаю, вы честно и разумно привели сведения, относящиеся к происхождению Солнечной системы. Астрономы просто еще не знают ответов на эти вопросы, хотя наблюдается некоторый прогресс, так как время от времени предлагаются гипотезы, подлежащие обсуждению и критике.

Вы должны были потратить невероятную уйму времени и усилий, чтобы сопоставить массу мифов, преданий, надписей и цитат. Я убежден, что вы оказали действительную услугу ученым и публике, скомплектовав воедино материал, который мало доступен и требует исследовательской работы, чтобы быть обнаруженным. С другой стороны, я не могу избавиться от ощущения, что вы переоценили этот материал, как доказательство».

 

Адамс писал, что примитивные народы в маленьких странах, лишенные контакта с окружающим миром, как маленькие дети, могли воспринимать и реагировать на извержения вулканов, землетрясения и т. д. Жители Помпеи, вероятно, думали, что настал конец света. Ссылка на то, что примитивные люди не видели Венеру, хотя и интересна, но всего лишь негативное свидетельство. Адамсу легче поверить в то, что по какой–то неизвестной причине Венера не была причислена к планетам, чем вовсе не существовала. Естественно, что в письме профессора Адамса критика и дальше велась с позиций современной астрономии, хотя именно из обсерваторий, директором которых он был, шесть недель назад вышла работа о коллизиях между звездами и даже галактиками.

Адамс закончил свое письмо несогласием и неудовольствием по поводу преследований, которые обрушились на автора «Миров в столкновениях».

В своем ответе Великовский показал, почему он не согласен с профессором Адамсом, сравнивающим древние народы с «маленькими детьми». Изучая историю, он убедился в том, что древние люди были большими стоиками, чем мы. Он ссылался на письмо очевидца гибели Помпеи, Плиния Младшего — Тациту, из которого видно, что эта катастрофа не была воспринята как всемирная. Из преданий, легенд и исторических записей извлечены не только данные о приливных волнах, землетрясениях и извержениях вулканов. Это рассказы о Солнце, изменившем свое место, о горящем мире, о Полярной звезде на новой позиции, о Венере, присоединившейся к семье планет...

«Возможно, я утешаю себя, – писал Иммануил, – но идея, что наша переписка не будет выброшена в бумажную корзину истории, не покидает меня. Не знаю, как выразить вам свою благодарность лучше, чем написав подробный ответ на ваше письмо».

Великовский не ошибся. Они стали друзьями. Их оживленная переписка продолжалась до смерти Вальтера Адамса в 1956 году. К ней обращаются сегодня. К ней еще будут обращаться поколения биографов и историков науки.

 

 

33. ДОГОВОР НА НЕМЕЦКОЕ ИЗДАНИЕ. НЕНАЗВАННЫЕ ИМЕНА.

 

В Англии книга Великовского подверглась критике видного астронома профессора Гарольда Спенсера Джонса. В «Спектейтор» 22 сентября 1950 года появилась его статья «Ложный след». В ней автор, в частности, писал, что, стартуя с настоящей позиции Земли, Марса и Венеры на несколько тысяч лет назад, нетрудно подсчитать, что события, так ярко описанные доктором Великовским, не имели места.

27 октября 1950 года «Спектейтор» поместил ответ Великовского королевскому астроному. Великовский удивлялся, как рецензент мог допустить в своей статье грубейшие ошибки, не только извращающие смысл цитируемого им текста, но и делающие невозможным подсчет орбит, о котором говорит астроном. По этому поводу Великовский ссылается на ныне наблюдаемые особенности движения Земли и Марса по отношению друг к другу, подтверждающие правильность его теории о коллизии этих двух планет в период между –747 и –687 годами.

Чтобы продемонстрировать несостоятельность теории Великовского, профессор Джонс в своей рецензии написал, что хвосты комет настолько неплотны, что они отклоняются силой давления света. Это была принятая в ту пору ортодоксальная точка зрения астрономов. По этому поводу Великовский писал, что сила солнечного притяжения в десять тысяч раз сильнее давления света. Потому не в этом следует видеть причину странного поведения хвоста кометы, противоречащего не только законам гравитации, но даже законам движения.

Аргумент, что масса Венеры значительно больше массы комет, был приведен Джонсоном, а еще раньше — Шапли. На это Великовский возразил: «Разве не были Юпитер, Сатурн, Венера или Земля кометами, когда они двигались по удлиненному эллипсу, после того, как, согласно приливной теории, они оторвались от Солнца?»

Сэр Гарольд, увы, не сумел ответить как на этот вопрос, так и на другие возражения Великовского. У него самого возникли сомнения по этому поводу. Великовский знал это, потому что читал работы Джонса, в которых тот сам говорил об электрических феноменах в кометах.

Реакцию королевского астронома на книгу «Миры в столкновениях», вероятно, можно объяснить все тем же «стадным чувством», тем более, что первая часть его статьи очень точно и в уважительной манере излагала содержание книги Великовского.

Еще одна атака на «Миры в столкновениях» в Англии была предпринята эволюционистом. Защищая дарвинизм и Дарвина, он, вероятно, считал, что отстаивает не только эволюционную теорию, но и национальную честь Великобритании.

В отличие от США, средства массовой информации на Британских островах не последовали за двумя упомянутыми рецензентами. Реакция газет была более чем положительной. Газета в Эдинбурге, высоко оценивая книгу, с гордостью упомянула о том, что Великовский учился в Эдинбургском университете. Респектабельная «Таймс» с неодобрением отметила неджентльменское поведение американских ученых и их давление на компанию «Макмиллан», оценив все это как «усилие предотвратить разрушение их собственной репутации и ортодоксальной физики».

Зато в Германии реакция на «Миры в столкновениях» была весьма похожей на американскую. Возможно, что ко всему примешивался еще один — весьма существенный! — субъективный фактор.

Уже в апреле 1950 года Великовский получил примерно от сорока издательств Германии настойчивые предложения опубликовать «Миры в столкновениях» в переводе на немецкий язык. Великовский, аккуратно отвечающий на любые письма, не посчитал нужным ответить на предложения немецких издательств. Подобно американскому правительству во время войны, он и сейчас придерживался презумпции виновности нации. Спустя несколько лет он напишет по этому поводу: «Кровь замученных евреев все еще кричала из почвы Германии, и я категорически отказался дать право перевода книги на немецкий язык любому издательству Германии».

Договор на издание своей работы на немецком языке Великовский подписал со швейцарской фирмой «Европа Ферлаг». Однако, узнав, что эта фирма тесно сотрудничает с немецкими издательствами, он тут же категорически запретил издание «Миров в столкновениях» в Германии, пригрозив расторжением договора.

Снова посыпались письма от немецких издательств с уверениями, что они не имели ничего общего с нацистским режимом, что они сами страдали от гестапо, были в них и другие утверждения подобного рода. Директор «Европа Ферлаг», сославшись на то, что он представитель семьи знаменитых швейцарских социалистов, заверил Великовского в том, что по природе вещей он не может сотрудничать с фирмой, хотя бы в малейшей степени замешанной в контактах с фашистским режимом. Он лично предложил штутгартскую фирму «Кольтхаммер Ферлаг» и в качестве доказательства ее безупречности приложил каталог этого издательства с 1933–го по 1945 год.

Еще 5 июля 1950 года в «Ньюсуик» под заголовком «Академическая свобода: профессора–подавители» появилась статья, рассказывающая о том, как под натиском определенных профессорских кругов компания «Макмиллан» была вынуждена отказаться от наиболее ценной литературной собственности этого года и отдать ее сопернику – «Даблдей и К°».

Профессора–подавители попытались защитить свою позицию. Мол, если бы книгу Великовского опубликовало любое другое издательство, а не компания «Макмиллан», известная изданием апробированных теорий и учебников, то ни один ученый не пошевелил бы пальцем против этой книги. Но так как издание «Миров в столкновениях» «Макмилланом» как бы утверждает, что представленные в книге теории приняты наукой, ученые были вынуждены любыми средствами опротестовать подобную несправедливость и несуразность.

Но, в таком случае, организованное преследование должно было немедленно прекратиться после передачи книги «Даблдей и К°». Должно было, если бы аргументы, которыми преследователи хотели оправдать свои действия, имели что–нибудь общее с истиной. Книга, ее содержание, ее логика и убедительные доказательства каждого положения — вот что пугало догматиков. Книга требовала пересмотра существующих положений. Книга сбрасывала с постаментов ортодоксальных корифеев науки. «...Если его (доктора Великовского) теории или любая их часть верны, – писала 25 сентября 1950 года «Гарвард кримсон» –студенческая газета Гарвардского университета, – то ученые во многих областях должны будут изменить основы работ всей их жизни».

Вот, оказывается в чем дело! Вот она – причина яростных организованных атак представителей ортодоксальной науки.

В статье в «Гарвард кримсон» подчеркивалось, что, отвечая на вопросы о событиях последних нескольких месяцев, Великовский говорил только о давлении и преследовании, но категорически отказывался назвать имена. Суммируя деятельность его врагов, Великовский сказал: «Безотносительно к тому, кто это совершает, несомненное зло – стараться подавить книгу. Во–вторых, несомненное зло — делать это подпольным образом. В–третьих, что еще хуже, несомненное зло — делать это, не читая книги. В–четвертых, несомненное зло — пытаться повлиять на рецензентов. И, наконец, сделав все это, несомненное зло — не признавать этого».

В том самом номере «Гарвард кримсон» опубликовала следующее заявление:

 

«Утверждение, что книга д–ра Великовского подавлялась, всего лишь рекламный трюк. Так же, как и в случае запрещения книги в Бостоне, это улучшает ее продажу. Предпринималось несколько попыток связать действие, препятствующее публикации этой книги, с какой–то организацией или с Гарвардской университетской обсерваторией. Это абсолютно не соответствует истине.

Харлоу Шапли.»

 

Логика гарвардского профессора невольно заставляет обратиться к примеру из еврейской классики. Когда женщина пожаловалась на соседку, возвратившую ей треснувший горшок взамен целого, соседка представила три возражения: во–первых, я не одалживала у нее горшок, во–вторых, я его отдала целым, в–третьих, он был разбитый, когда я его одолжила.

Во–первых, заявляет профессор Шапли, никакого подавления книги не было, это рекламный трюк. Во–вторых, Гарвардская обсерватория не имеет никакого отношения к действиям, связанным с подавлением книги. Для полноты сравнения не хватает еще одного заявления Шапли – о том, что он способствовал публикации книги.

«Гарвард кримсон» еще раз упоминает уже известный факт: Великовский отказывался назвать имена своих врагов. Почему?

«Хотя я становился все более озабоченным большим ущербом для моей книги и для меня лично, я хранил молчание по двум причинам, – так объяснит Великовский через несколько лет причину своего поведения. – Я хотел обсуждения книги на научной основе; хотел простить ущемлявших мое достоинство, не называя их имен, в надежде, что их эмоции улягутся, и они вернутся к конструктивному анализу книги. Мне также хотелось сохранить доброе имя науки во мнении публики, несмотря на то, что я подвергался незаслуженному избиению; я был готов расстаться с положением автора бестселлера, чтобы спокойно продвигаться, работая над будущими томами, относящимися к астрономическим, геологическим и историческим аспектам моей теории. Я считал себя одним из группы ученых, которые служат человечеству преданностью науке. Я хотел, чтоб утихла неистовая ярость, чтобы моя книга и моя теория могли найти беспристрастное отношение и были проверены в тех областях, в которых я предложил проверку».

Великовский отказался дать материал и назвать имена, когда к нему пришел один из редакторов «Сэтердей ивнинг пост» – Фредерик Нельсон. Тем не менее, 18 ноября 1950 года в этой газете появилась статья, озаглавленная «Сумасшедший сезон 1950 года выглядит необыкновенно сумасшедшим». Объясняя причины «дела Великовского», газета обратила внимание на то, что «...он пишет лучше большинства ученых и в его книге представлена теория астрономической активности, которая в значительной мере отличается от ортодоксальных теорий». «Даже сумасшедший сезон не может извинить ученых, сжигающих книги. После всего, именно они всегда являются жертвами такой нетерпимости».

 

 

34. «ОТВЕТ МОИМ КРИТИКАМ»

 

В начале ноября 1950 года Великовский подписал договор с «Даблдей и К°» на издание книги «Века в хаосе». В «Мирах в столкновениях» он ссылался на первые главы этой книги. Из ссылки было ясно, что ученый мир, на сей раз историков, ждет очередная «бомба». У ортодоксов–историков оснований встревожиться было не меньше, чем у астрономов. И вот Американское ориенталистское общество мобилизует своего казначея–секретаря доктора Стефенса для подготовки письма одному из уважаемых членов этого общества Джону О'Нейлу с просьбой предотвратить публикацию книги.

О'Нейл дорожил званием члена этого общества. Больше того, он гордился им. Вместе с тем, О'Нейл был одним из первых, кто разглядел в Великовском ученого необыкновенной величины. Он был первым, кто опубликовал обзор о Великовском и его теории. Неужели ориенталисты могли предположить, что, он как член их корпорации запятнает свои руки преследованием великого ученого, дружба, даже знакомство с которым ценнее звания члена любого научного общества? Что ж, придется объяснить им.

В большом письме Стефенсу он, в частности, писал:

 

 «...мистер Шапли начал кампанию осмеяния и подавления книги так скверно, как никогда ничего подобно оскверняющего не было в американской науке и ученом мире. Атака началась прежде, чем он прочитал даже первую книгу» (О'Нейл в этом же письме указывает, что «Миры в столкновениях» содержат только 20% тезисов Великовского).

«Мистер Шапли побудил сотрудников обсерватории писать мне письма, принуждающие к отходу от поддержки книги и солидаризации с усилиями, которые приведут к ее подавлению. Подобные письма получили и многие другие. Он понуждал астрономов различных обсерваторий писать такие же письма...»

«Я предложил моей газете обозрение о книге и написал бы хорошо сбалансированную статью, представляющую все «за» и «против». Предложение отвергли на том основании, что я желал избежать позорных предубеждений части обозревателей... Написать обозрение на книгу предложили д–ру Струве из Еркской обсерватории, и его обозрение было опубликовано. Д–р Струве по повелению д–ра Шапли предварительно написал мне, требуя отступить от поддержки и помочь в подавлении книги! Это обозрение не было достойно человека его высокого интеллектуального статуса, оно лишь содержало насмешку в сочетании с другими «перлами», излучаемыми группой Шапли...»

«Эта кампания д–ра Шапли разрушает мое представление о свободе слова, об основах американской демократии и об этичном поведении».

 

Этим не закончилось объяснение, что такое этичное поведение. Вскоре, в ноябре 1950 года, в знак протеста против преследований Великовского О'Нейл вышел из Американского ориенталистского общества. Не многие поступили подобным образом...

Великовского обвиняли во многих грехах. Особенно в том, что источником его идеи стало... Священное писание. Грех усугублялся многократным цитированием Библии. Великовский цитировал также священные книги других народов, что было значительно меньшим грехом. Но Библия!

Грустно писать о том, что консерватизм, житейский практицизм обывателя — сильное и на определенной стадии надежное противоядие против пагубных идей интеллектуалов, не желающих считаться с фактами, если факты не втискиваются в прокрустово ложе их идей. Отвергая религию, интеллектуалы создают себе кумира, какой–нибудь очередной «-изм», не имеющий и не могущий иметь адекватной реальности. Служение вымышленным богам заставляет их яростно бороться с религией. Эта борьба настолько ослепляет их, что они не видят очевидных фактов, которые, казалось бы, могли трактоваться как явления природы, не имеющие ничего общего с Божественным началом. Парадоксально, но воинствующие атеисты становятся куда большими идеалистами, чем религиозные люди. Верующий ученый, не нуждаясь в доказательствах существования Творца, находит материальную основу того, что атеисты называют мифами, религиозными сказками для детей, одурманиванием простых и доверчивых людей и т. д. Вместо того, чтобы ухватиться за материальную основу описанных в Библии апокалипсических явлений природы, атеисты просто предпочитают отвергать очевидное. Они уподобляются фермеру, который, увидев жирафа, сказал: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Среди религиозных людей тоже оказалось немало таких, кто обрушился на Великовского, обвиняя его в безбожии, в ереси и во всех прочих грехах. Больше всего бесновались представители клерикальных кругов Германии.

И в этом случае, не упоминая имен, Великовский писал: «Если бы можно было публично сжечь мою книгу и ее автора, то, вероятнее всего, представители церкви и научной братии воевали бы между собой за привилегию овладеть мною и разорвали бы меня, утаскивая каждый в свою сторону — на свой собственный костер».

И уже без горькой иронии, как на исповеди, он напишет в другом месте: «Я знаю только один путь служить одновременно науке и религии – преследуя истину. Я не считал нужным служить религии, скрывая исторические события, которые я обнаружил. И это определенно не в ущерб Израилю, потому что еврейская Библия является абсолютно правдивой книгой».

Все это будет написано позже. А сейчас у Великовского не было возможности ответить на так называемую критику его книги. Только в июне 1951 года «Харпер'с» опубликовал большую статью Великовского «Ответ моим критикам». Текст статьи нельзя пересказать. Его надо было бы переписать полностью. Не только потому, что это первый и единственный ответ преследователям, но и потому, что статья – лучший образец логики, эрудиции и стиля даже для самого Великовского, каждое произведение которого отличается этими качествами.

Ожидалось, что «Харпер'с», поместивший статью Лараби и первое сообщение о «Мирах в столкновениях», предоставит Великовскому свои страницы для ответа критикам. Ведь журналы, находившиеся в руках Шапли и его компании, закрыли свои двери перед «еретиком». Кто, как не «Харпер'с», должен был сделать все для защиты доброго имени Великовского и его теории, впервые, если не считать обзора О'Нейла, представленной здесь широкой публике?

Еще в январском номере 1950 года читателей известили, что вслед за статьей Лараби появится статья самого Великовского. Более полугода, находясь под непрерывным обстрелом ортодоксальных ученых и их последователей, журнал не решался предоставить Великовскому место на своих страницах. Наконец, главный редактор позвонил ему и сообщил, что решено поместить его статью, если в том же номере журнала будет ответ на нее кого–нибудь из критиков. Великовский немедленно согласился.

«Харпер'с» начал поиски автора критической статьи. Шапли откликнулся на приглашение журнала, но затем отказался, предложив взамен себя профессора Отто Нойгебауэра, который еще раньше совершенно необоснованно обвинил Великовского в извращении цитаты. Однако, как выяснилось, он сам оказался специалистом в извращении написанного Великовским. Чтобы создать у читателя впечатление, будто Великовский подкрепляет свою теорию нечестным путем, Нойгебауэр жульнически процитировал абзац из «Миров в столкновениях» и вместо 3° 14', как это значится в книге, написал 33° 14'. Шутка ли - разница в 30°! Ученый опустился до прямого подлога! А как еще «критиковать» Великовского, если не за что ухватиться? Но эта подлость осталась ненаказанной... Статья Нойгебауэра была опубликована в журнале, редактируемом гарвардским профессором Джорджем Сартоном, который категорически отказал Великовскому в возможности ответить фальсификатору. Профессор Отто Нойгебауэр, как и Шапли, отказался выступить в открытой дискуссии. Там ведь жульничество с цифрами не сошло бы ему с рук!

Каждый из критиков Великовского декларировал: если перечислить ошибочные положения книги «Миры в столкновениях», у него получилась бы целая книга. Беда этих критиков состояла в том, что, когда пора было от слов переходить к делу, они не могли найти в «критикуемой» книге... ни единой ошибки.

Наконец, в феврале 1951 года Великовского пригласили на заседание научного общества, на котором будет обсуждаться его книга. Ограниченная регламентом дискуссия между астрофизиком Принстонского университета профессором Джоном Стюартом и Великовским в аудитории, состоящей в основном из профессоров Принстонской теологической семинарии, началась следующими словами астрофизика: «Беда этой книги заключается в том, что она изумительно написана. Я наметил себе прочитать ее по одной главе в день, но не мог оторваться, пока не дочитал книгу до конца. Но, конечно, изложенные в ней теории не верны. Начнем хотя бы с описания Венеры вавилонянами». Стюарт привел те же примеры, которые содержали статьи Пайн-Гапошкин, Струве и других критиков.

Великовский увлекся разгромом этих положений и не уложился во время. Он не успел ответить на все замечания.

Результатом этой встречи было то, что Стюарт предложил журналу «Харпер'с» свою критику на статью Великовского. Вероятно, личная встреча и устная дискуссия убедили его в том, что у него достаточно сил, чтобы справиться с Великовским. Так у Великовского наконец-то появилась возможность ответить своим критикам.

Это он сделал с блеском!

«Не так давно наука была вынуждена сражаться, чтобы освободиться от оков религии. Сейчас она так же догматична, как была в ту пору религия. Идеи, бывшие революционными, раскольническими и осуждаемыми в девятнадцатом веке, в двадцатом приукрашены и провозглашены безошибочными такими же стражниками догмы». Этими словами Великовский закончил свою статью.

Критика ее профессором Стюартом была озаглавлена «Дисциплины в столкновениях». Стюарт очень образно писал о том, что наука – это не просто здравый смысл, а сила мышления, что сейчас в точных науках нельзя пользоваться рассказами старых авторов, как это сделал Великовский. Он писал: «Сенека знал очень немного о торсии и моменте сил, и сохранившиеся манускрипты майя определенно слабы, когда речь идет о модуле Юн