Карл Шпиндлер

 

 

ЦАРЬ СИОНА

 

 

Роман

 

 

 

СТАВРОПОЛЬ

КАВКАЗСКИЙ КРАЙ

1993

 

 

Текст печатается по изданию.

Карл Шпиндлер, Царь Сиона.— С.-Петербург

Издание Картографического заведения А. Ильина, 1903

 

 

Оформление художника И. Л. Проститова

Иллюстрации художника И. Бабашнева

Перевод с немецкого

 

OCR Давид Титиевский, октябрь 2006 г. Хайфа

Библиотека Александра Белоусенко

 

 

 

Книга первая

 

ЛЕЙДЕНСКИЙ ПОРТНОЙ

1530-1532

 

 

Глава I

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

 

 

Натя, Натя!1 Накрыт ли стол? Все ли готово? А на скатерти оборвана бахрома! Натя, посмотри, котел испачкан сажей! Натя, слышишь?! Где ты, Натя?

Девушка появилась в дверях своей каморки и с досадой и неудовольствием сказала:

— Ну, вот я и здесь! Не могу я каждую минуту везде быть: и прислуге нужно когда-нибудь иметь время для себя. Можно подумать, что каждая минута, которую я трачу на себя, стоит вам целый штюбер2.

Она, ворча, подошла к котлу и стала тереть его мочалкой до тех пор, пока он заблестел так же ярко, как та цепь, на которой висели горшки.

— Ведьма, должно быть, трогала этот котел,— пробормотала девушка сквозь зубы.

— Тебя кто-нибудь околдовал, Натя,— сказала хозяйка.— Со вчерашнего дня у тебя положительно голова не на месте: я прекрасно это заметила. Что это значит? Чему это приписать?

___________________

1 Уменьшительная форма он Nathalie, присущая голландскому языку.

2 Монета, употреблявшаяся в Нидерландах 20 штюберов равнялись 1 гульдену.

7

 

— Гм! Меня разозлила старая Мерта.

— О! Как же это милая Натя попала к этой злой, колченогой колдунье Мерте? Кот у нее — и тот, говорят, не простой кот, а сам дьявол.

— Да вот потому-то я и зашла к ней вчера, по пути, когда барыня послала меня к корабельщику.

— Ах, ты, безбожная девушка!

— Тысячи девушек до меня делали то же самое. Я не последняя! Каждой хочется узнать, какого жениха пошлет ей Бог.

— Ага, понимаю теперь! Старуха показала тебе в зеркале не того, кого тебе хотелось бы там видеть.

— Да, сударыня, вы угадали! Господи, Боже мой! Бедная девушка, как я, конечно, хотела бы пристроиться,— ну, значит, выйти замуж. Ну, мне нравится Гендрик, Ридеров сын, клевский рейтер1. Он был бы для меня подходящей парой. И он уверял, что женится на мне, как только кончится его служба у герцога Рейзигена. Я хотела знать, благословит ли Небо этот брак, и я думала, Мерта скажет мне это. Ах, какой стыд! Подумать только, что она мне показала в зеркале! Толстого, неуклюжего парня, в серой куртке, прислонившегося к прилавку в овощной лавочке. Какой позор! Мне стать торговкой огурцами, женой какого-нибудь толстопуза с сизовато-красным носом! Да от такого горя я выплачу себе все глаза!

Натя прислонила голову к карнизу камина и ударилась в слезы, но госпожа Кампенс серьезно и строго сказала ей:

— Не будь такой глупой, дитя мое, и не порти свой хорошенький, праздничный чепчик. Поверь, все эти чудеса старой Мерты не стоят выеденного яйца. Я могу это доказать тебе на основании моего собственного опыта.

Натя стала внимательно вслушиваться, а хозяйка продолжала:

— Да, эти старые ведьмы пускают пыль в глаза молодым девушкам для того, чтобы выманить у них деньги. Но Небо, от которого в действительности зависит все, что делается на земле, не считается с их лживым искусством. Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как я, тогда еще незамужняя молодая девушка, сделала то же, что ты теперь. У меня не было жениха, а мне хотелось его

__________________

1 Средневековый конный воин. (От нем. Reiter — всадник).

8

 

иметь. Я находилась в расцвете сил и уже боялась приближения осени. В глубокой тоске я пожертвовала Мерте кубышку со всеми моими сбережениями для того, чтобы узнать, выйду ли я когда-нибудь замуж и какой у меня будет муж. Подумай только и представь себе, кого эта старая ведьма показала мне в зеркале за все мои чистые денежки?

— Ну, конечно, кого-нибудь достойного вас,— сказала Натя, с любопытством ожидая продолжения.— Какого-нибудь магистра, домине1 городского советника или же славного воина.

— Гораздо лучше,— сказала госпожа Кампенс со вздохом огорчения.— Я увидела в зеркале человека, облаченного в роскошные одежды; его тонкие пальцы были унизаны блестящими кольцами; золотые цепи украшали его грудь. Хотя худой и бледный, этот человек мне очень понравился. Его глубокие глаза имели удивительное выражение. Ниспадавшие с его головы золотистые кудри так шли к его лицу!.. И, Натя, представь себе, на этих кудрях было — что бы ты думала? — Не шапка и не шлем... На них была корона.

Натя склонилась от удивления, как в церкви.

— Корона из чистого золота, говорю я тебе,— продолжала хозяйка.— Венец короля императора не мог бы быть краше. Я испугалась, но это был радостный испуг: с той минуты я мечтала только о герцогах и принцах, пока, два дня спустя, дочь портного Стратнера потихоньку не рассказала мне, что старая Мерта показала ей точь-в-точь такого же короля в зеркале. Ну, тогда ясно стало, что все это был один обман, а то, что случилось потом, еще больше подтвердило это. Год спустя...— госпожа вздохнула глубоко,— я должна была выйти за старого Кам-пенса, а вслед за этим сейчас и Стратнера дочка пошла к алтарю с угрюмым пекарем Яном Матисеном из Гарлема. Хороши короли — неуклюжий хлебный жук и мой деревянный чурбан-мореходец. Так вот, Натя, не принимай слишком близко к сердцу весь этот вздор. Можешь выйти за клевского рейтера, несмотря на все фокусы старой Мерты. Однако повтори, что сказал тебе вчера корабельщик! Знает ли он что-нибудь о "Морской Свинке"?

_______________

1 Титул, прибавлявшийся в средние века к имени некоторых лиц, главным образом церковников.

9

 

— Нет, сударыня, он ровно ничего не знает. Он боится, не случилось ли с ней чего-нибудь во время последних бурь. Он думает даже, что судно погибло и ни одна крыса не уцелела на нем.

— Ни одна крыса? — повторила хозяйка, задумываясь, между тем как на ее губах играла легкая улыбка.— А какое красивое, стройное судно наша "Морская Свинка"! Право, жаль ее! Но и то сказать — зачем было старику отправляться в далекую Португалию? Со всем экипажем, ты говоришь? Но ведь тогда и мой старик... Он может вовсе не вернуться?..

Последнее она проговорила с легким вздохом и как бы затаенной мыслью.

— Боюсь, что так, милая госпожа,— сказала служанка, в свою очередь лукаво улыбаясь.— Очень может быть, что вы уже вдова, сами того не зная.

— Избави Бог меня от такого огорчения,— продолжая все также улыбаться, сказала Кампенс.— Кто поможет мне тогда нести бремя всех хозяйственных забот?

— Само собой — второй муж, добрая госпожа.

— Ах, кто же захочет жениться на вдове и взять на себя все эти хлопоты?

— О, вы — красивая, сильная женщина, с румяными щеками; детей у вас нет, а гостиница эта дает хороший доход. И, если я не совсем ошибаюсь, сударыня, второго мужа не придется искать далеко.

— Ты думаешь, плутовка? Кто же это?

Натя сделала движение, как бы прислушиваясь к долетавшим до них звукам труб и рогов и указывая хозяйке в ту сторону.

— Слышите? — сказала она.— Вот он как раз выходит на сцену. Слышите, как радуется там народ! Он очень красивый мужчина, этот мастер Гаценброкер. И он кажется еще осанистее, когда представляет языческого императора или царя Давида. И как вам сказать? Вот тут-то, пожалуй, и есть тот король, о котором вам гадала старая Мерта.

— Молчи, глупая! Разве ты не видишь, как я краснею. Мы стоим здесь и болтаем, и, кажется, совсем забыли, что нам надо еще многое приготовить. Ну, открывай-ка окно: там стучится кум Гиле.

— Кружечку вермуту, кумушка,— прохрипел в открытое окно устроитель свадеб, крестин и похорон, одетый в плащ, весь в черном, но с белым воротником в широких складках.

10

 

Пока Натя наливала вино, Гиле скороговоркой стал передавать новости дня:

— Завтра, после обеда, во время вечерни, состоится вынос в церковь тела скончавшегося Петера Петерсена, законного сына Петерса с "Острого Угла". Родственники с глубоким прискорбием извещают об этом и приглашают на поминки. Госпожа Дивара, законная жена Яна Матисена, гарлемского пекаря, благополучно и в добром здоровьи разрешилась от бремени сыном. Мастер Стратнер из Гельдерна, портной, отец роженицы, с сердечным удовольствием извещает об этом родственников и добрых друзей. Вот вам все, что у меня есть: а теперь давайте кружку.

— Даже две, прошу вас,— сказала хозяйка и продолжала с притворным огорчением.— Ах, дорогой кум Гиле, скоро и мне придется просить вас объявить всем в городе о кончине моего бедного Кампенса. Боюсь, не проглотила ли уже акула моего честного старика? Едва ли уж остался след его на море. Пожалейте обо мне, мастер Гиле.

Кум Гиле, потянув из кружки, закатил глаза вверх и проговорил с набожным видом:

— Все люди должны умереть, и прежде всего старики, а еще прежде — моряки и матросы, доверившие морю свою жизнь. Постарайтесь утешиться, добрая кумушка! Судьи и градоправители, духовные и светские, все должны помнить о смерти. Вот только что сказал мне Клас, ткач из Гравенгагена, что позавчера отошел в вечность староста Лоренц Бокель, поевши макрели, хотя он был только что в полном здоровьи. В одну четверть часа здоров и мертв. И кто? Староста, богатый человек, каких-нибудь всего пятидесяти лет от роду. Вот вам пример, что такое наша жизнь здесь, на земле. Так вот и вы должны успокоиться. А когда придет время объявить об этом в городе, не забудьте кума Гиле.

Он убежал на своих тонких, как спички, ногах, не тяжелее сам той полушки, которую оставил на окне за свой разбавленный вермут.

Хозяйка потуже завязала свой чепчик, тихонько усмехнулась про себя и обратилась к Нате:

— Приготовь все хорошенько, моя милая. Сегодня, лишь только окончится представление, у нас будет много гостей. Они ставят сегодня взятие Трои, а пожар деревянного города на сцене всегда собирает массу народа. Я тоже не хотела бы пропустить конец представления.

11

 

Смотри же хорошенько за домом, душечка; не забудь сделать все, что я тебе говорила.

Натя, в знак согласия, кивнула головой и, завистливо глядя вслед хозяйке, принялась возиться с котлами и кастрюлями.

Герд, исполнявший в доме различные черные работы, подкрался к ней с очевидным намерением заменить клевского рейтера.

Хозяйка поспешила между тем, хлопая деревянными башмаками, туда, где находились деревянные подмостки и где разыгрывалась трагедия, привлекшая половину жителей Лейдена в качестве зрителей. Солнце уже близилось к закату, а вместе с тем и представление быстро подвигалось к концу. В настоящую минуту как раз на подмостках появился чудовищных размеров конь и хор однообразно провозглашал:

— Вот конь, проклятый небесами, из брюха которого должны явиться воины для того, чтобы покорить Трою. О горе! Эта ночь несет с собой кровавое деяние. Горе многих людей. Всесилен меч, но еще могущественнее злоба диких Фурий 1.

Тысячи и тысячи голов жадно тянулись со всех сторон, употребляя все усилия, чтобы не пропустить ни одного движения на подмостках. Подобно другим, наша влюбленная хозяйка, тяжело дыша, всматривалась с напряженным вниманием в толпу греческих воинов, вышедших из утробы коня и готовых предать пламени деревянный город Илион.

Глаза жены старого корабельщика блестели ярче факелов в ту минуту, когда они остановились на храбрейшем из героев. То был Агамемнон, царь царей, выступавший торжественно, в шлеме, украшенном золотом и с развевающимся на нем павлиньим пером. В общем он был одет как современный кирасир, но щеголял длинной пеньковой бородой, ниспадавшей до самого пояса из воловьей кожи.

Это был Гаценброкер, главный актер и руководитель лейденской гильдии комедиантов, которые набирались из всех ремесленных цехов, смотря по тому, больше или меньше народу требовалось для той или другой разрешенной

______________

1 Богини мести Они олицетворяли угрызения совести Фурии со ставляли троицу — Алекта (неугомонная), Тизифона (мстительница за смерть), Мегера (озлобленная).

12

 

к представлению пьесы. Превосходя всех телосложением, искусством речи и ученостью, Гаценброкер, неудавшийся школьный учитель, служил для всех остальных наставником и примером и был в одно время директором и казначеем веселой шайки.

— Гаценброкера! — кричала толпа восторженных зрителей, приветствуя героя в ту минуту, когда он поверг на землю старика Приама, гордо красовавшегося в поношенной рясе, заимствованной из соборной церкви, и приготовлялся начать свой заключительный монолог.

Он искал глазами в толпе предмет своей страсти и когда нашел, то подбоченился левой рукой, протянул правую с жезлом главнокомандующего вперед и загремел, произнося слова, вложенные поэтом в уста героя:

 

"Гнездом вороньим пусть Приамов град отныне станет...

Да сгинет Троя, да вознесутся гордо Нидерланды!"

 

Тогда толпа — большей частью мелкие торговцы и корабельный люд из Роттердама — топала ногами, хлопала руками, издавая громкие возгласы восторга, и смешанный гул царил над площадью, заглушая голос героя.

Госпожа Кампенс также не ленилась махать своим платочком и до красноты хлопать своими белыми руками, как вдруг... Среди всего этого гвалта грубый голос произнес над самым ее ухом:

— И... и... Гром и молния! Микя, госпожа Микя Кампенс, наконец-то я вас нашел.

Она оглянулась, едва успев подумать с ужасом: "Мой старик". Ее губы едва могли прошептать:

— А... а, Берндт, мастер Берндт Кампенс, это вы — вы сами во плоти?

И, потрясенная страхом и удивлением, она без памяти упала в железные объятия старого простоватого судовщика, который вынес ее из толпы, как тюк с товаром.

— Уксусу, уксусу! — крикнул он Нате, злорадно ожидавшей наступления этой минуты.— Можно подумать, черт возьми, что в этом прекрасном хозяйстве уксус превратился в мальвазию1: так долго приходится ждать, и так мало его тут.

Он быстро вылил поданный уксус на виски жены. Она очнулась, со вздохом говоря:

____________________

1 Лучший сорт ликерного вина.

13

 

— Ах, что теперь с моим прелестным чепчиком, моим шейным платком, с моей цепочкой. Вы вечно делаете глупости, мастер Берндт.

Она с досадой оглянулась вокруг. Над ней склонилось загорелое лицо старого моряка. Натя и несколько завсегдатаев трактира толпились, вместе с Берндтом, возле нее; но позади всех, в стороне, стоял и смотрел на нее некто, один вид которого произвел на госпожу Кампенс такое действие, что она была почти вынуждена снова закрыть глаза. Сидя теперь и не спуская глаз с этого человека, обращаясь к мужу только со словами, но вовсе не глядя на него, она задавала ему вопросы:

— Вы живы, мой муженек и повелитель? А как же это мы думали, что вас уже нет на свете!

— Ах, гром и молния, наша женушка! Правда, так же точно могло случиться, что волны гнали бы теперь наши мертвые тела, как то, что мы, благодарение святым, стоим теперь здоровыми и невредимыми перед вами.

— Ну, этот папистский хлам здесь, мой добрый друг, ни при чем. Благодарите Бога — и этим все сказано.

Эти слова были произнесены тем самым чужестранцем, на которого госпожа Кампенс продолжала смотреть с явным вожделением. Он произнес их сухим, отрывистым голосом и повернулся спиной к окружающим помощникам и любопытным.

Эти слова — чудовищные в глазах верных церкви, сладостно звучавшие для присутствовавших в комнате единомышленников Лютера,— возбудили общее удивление. Но никто ничего на это не сказал. Что же касается самого хозяина дома, он подошел большими шагами к гостю, взял его за руку и, приведя к жене, сказал с чувством признательности, хотя и с несколько комическим самомнением недалекого человека:

— Смотри, жена! Вот человек, которому я обязан своим спасением после Бога. Возле Дюнкирхена надежды оставалось у нас мало. Наше судно... Ну, вот, когда-нибудь поедем в гавань, и ты увидишь эту "Морскую Свинку", потрескавшуюся, с пробоинами,— словом, прямо решето. Руки у нас совсем онемели от выкачивания воды. И вот, на наше счастье, этот человек находился у нас на борту в качестве пассажира. Он заставил нас молиться. И ведь вот, как он ни молод, а в голове у него, я думаю, все пророки, и молитвы все он знает наизусть. Когда же мы все-таки, измученные, переставали работать и у него

14

 

пересыхал язык, он уверял нас, что мы не погибнем, потому что он находится на судне. И он говорил с твердостью и убеждением до тех пор, пока мы не начинали снова верить. И вот ведь так оно и случилось. Мы достигли гавани и очутились в безопасности, но нашей "Морской Свинке" пришлось пролежать пять недель в верфи, пока ее законопатили. Северный ветер, хотя нас в конце концов и загнал до самого Текселя, не сделал нам, однако, никакого вреда, благодаря молитвам и ободрявшим нас словам молодого господина.

— Я сам здесь мало значу,— сказал юноша и, польщенный, погладил свою русую бороду, которая так же, как и вьющиеся кудри его, ярко оттеняла его белое лицо с длинным носом.— Дух Господа веет над морями: и кто верит в это, тот спасается и невредимым останется и в бурю-непогоду.

Он закрыл глаза, подняв их к небу в каком-то восторге. Потом, между тем как окружавшие, пораженные редким благочестием столь юного человека, перешептывались между собой, гость устремил на хозяйку проницательный и чувственный взгляд, пожал ей украдкой руку и тихо проговорил:

— Не унывайте, прелестная госпожа! Эта старая смоляная бочка вернулась сюда некстати для вас, но, как говорится в песне, "под гладким лбом таится находчивый женский ум".

Госпожа Кампенс, пораженная и безмолвная, взглянула на него. Он же быстро повернулся к хозяину, говоря:

— Пожалуй, мне долго придется ждать, пока приведут лошадь, на которой я мог бы ехать дальше.

— Ах, черт возьми, я и позабыл совсем об этом. Гей, голла! Герд! Беги, скачи скорей к соседу, молочнику: пусть он пришлет лошадь и своего слугу. Милостивый господин должен сегодня ехать в Гравенгаген.

— Да, да, беги, поторопись, грязный мальчишка! — подтвердил гость, бросая юноше серебряную испанскую монетку.

— Как, неужели дорогой гость сегодня же хочет нас покинуть? — спросила госпожа Кампенс, возвращаясь снова к тону и манерам хозяйки дома.— Уж наступает вечер а для желанного гостя всегда найдется достаточно места под вывеской "Трех Селедок".

— Нет, господа, мне нельзя долго мешкать,— отвечал он.— Но я не говорю, что не вернусь сюда скоро и не

15

 

буду снова вашим гостем.— И он повернулся на своих высоких каблуках, как первый дворянин.

— Желаю вам всякого благополучия, госпожа Кампенс! — ворчливо пробурчал чей-то глухой голос.

— По какому это случаю, сударь? — спросила хозяйка, с досадой взглянув на мрачное лицо Гаценброкера.

— Ну, конечно, по случаю возвращения вашего супруга. Он-то не утонул, но мои надежды все погибли.

— Я не знаю, о чем вы говорите,— возразила она с неудовольствием и отошла от него, с жадным любопытством следя глазами за гостем, который нетерпеливо и с гордым видом ходил взад и вперед по комнате, не обращая внимания на прибывающих гостей.

— Что там такое болтают о знатном госте? Откуда такой появился под кровом "Трех Селедок"? — спрашивал в это время хозяина тщедушный человек, делая насмешливую рожу и позвякивая все время туго набитым кошельком.

Мастер Берндт, оскорбленный звучавшей в его словах насмешкой, возразил горячо:

— О, милейший мастер Стратнер, этот дом пользуется достаточно хорошей репутацией: не в первый раз случается останавливаться здесь людям, не уступающим достоинством и благородством лучшим гражданам этого города. Если же вы хотите знать, о ком я только что говорил, то вот, взгляните на этого молодого человека в английском сюртуке из полосатого бархата, с прекрасной шляпой, в красных башмаках и с золочеными пуговицами на камлотовых панталонах. Каждая петелька настоящая. Все сделано в Лондоне, в новейшем вкусе: из вашей мастерской еще не выходило ни одной такой штуки... А?

Портной с любопытством взглянул на молодого человека и сделал удивленное движение. А когда молодой человек, с признаками крайнего нетерпения, подошел снова к моряку, Стратнер торопливо проговорил:

— Если дьявол не ослепил мне глаз, то я готов побиться об заклад, что этот изящный дворянин был некогда моим учеником: я сам писал ему свидетельство на звание подмастерья.

Гаценброкер, стоявший подле них, слегка толкнул гостя и, злорадно засмеявшись, сказал ему:

— Изволите видеть, сударь: вот добрый человек, который говорит, что вас знает.

— Кто? Вы-то?

16

 

Задав этот вопрос и взглянув в то же время прямо в лицо портному, гость сильно вздрогнул и прибавил вполголоса:

— О, мастер Стратнер, приветствую вас именем Господа! Давненько мы с вами не видались.

С насмешливым чистосердечием ответил ему старик:

— О, да! Давно, Янчик! Видит Бог! Где же это вы странствовали, милейший, в течение четырех или пяти лет, с тех пор, как взяли узелок ваш на плечо и отправились в путь? Вы, как видно, хорошо питались. Вам вообще, должно быть, недурно жилось. Я даже сомневаюсь, чтобы вы сами скроили платье, одетое на вас.

Гость побледнел пуще прежнего и несколько раз провел рукой по бороде. Не желая, однако, дать заметить свое неудовольствие, он заговорил:

— Господь устроил все к лучшему, добрый друг. Если я в прежние годы учился у вас мастерству, то в этом, думаю, нет ничего постыдного. Но после того, как я ушел от вас, я оставил это мастерство и занялся торговлей, не пренебрегая в то же время учением вообще. Англия — прекрасная школа для молодого человека, добрый мастер! И кто не убедился в этом сам своими собственными глазами, тот мало видел на свете. Во Фландрии я изучил суконное дело, а потом служил долгое время в Лондоне в торговом доме. Побывал я тоже во Франции, в Португалии и вот теперь возвращаюсь из Лиссабона для того, чтобы поселиться на родине и завести здесь свое дело.

— Так вот оно что, черт возьми! — воскликнул Стратнер с некоторым недоверием в голосе.

— А? Что вы на это скажете? — спросил моряк, довольный ответом молодого человека.

Гаценброкер, бросив яростный взгляд на госпожу Кампенс, прислушивавшуюся к разговору издали, поспешил отойти в сторону.

Бывший портной, ныне знатный господин, продолжал несколько напыщенным тоном:

— Вы не станете более удивляться, добрый Стратнер, тому, что я бывал не всегда внимателен к работе, что я иногда приставлял левый рукав к правому плечу, пришивал пуговицы к левой стороне или прожигал иногда сукно на какой-нибудь куртке утюгом? Могу сказать теперь, что я стремился к более высокому: у вас, в лучшем случае, из меня мог бы выйти только портной для знатных господ. И если бы вы захотели отдать мне

17

 

все, что есть у вас в доме и в ваших мастерских, я бы из всего этого ничего не взял, если не считать в том числе вашу дочку, к которой так лежало мое сердце.

— Знаю, Ян, знаю: вы потому и ушли из моего дома. Но это все старые истории: и к тому же с тех пор все так переменилось. Моя девочка теперь замужем.

— Да благословит ее Господь всеми благами своими! — сказал Ян, сложив набожно руки.— Не мне суждено было взять ее в жены. В то время вы мне ее не дали бы, а теперь... Господь знает!.. Купец должен вступать в родственные связи с богатыми и знатными родами, если хочет успевать в своем деле, как бы ни было значительно его собственное состояние. Не правда ли, добрая госпожа?

С этими словами он обратился к хозяйке дома, которая с удовольствием слушала, как он таким образом принизил дочь спесивого портного.

— Ради святого Петра, поставьте этого молодого человека на мельницу Дидерихса: кстати, со вчерашнего дня она совсем стала,— пробормотал Стратнер на ухо корабельщику.— Ну, с таким товарищем вы могли в самом деле весело плыть, несмотря на бурю и волны.

Гаценброкер осторожно пощупал бархат на платье гостя и сказал с кажущимся равнодушием и простотой:

— Сюртук на вас немножко узок, господин, можно подумать, что он не на вас вовсе шит. Или это теперь такая самая последняя мода в Лондоне?

— Да, последняя, друг мой. Впрочем, дурак может заказать себе сюртук по желанию просторнее, если так нравится ему.

Гаценброкер отскочил. Сверкавшие глаза выдавали его возраставшую ярость. Обратив внимание на его широкие плечи, Ян с некоторым смущением моргнул глазами и, чтобы скрыть этот страх, тихо спросил хозяйку:

— Кто этот дерзкий дурень, позволяющий себе такие речи в вашем доме?

Микя не могла ему сейчас ответить, заметив, что Гаценброкер ревниво следит за ней. Зато заговорил снова Стратнер, обратившись к Яну со словами:

— Вы говорите, Ян, что хотите поселиться на вашей родине? Черт возьми, скажите, однако, где же ваша родина? Когда вы попали ко мне в ученье, я взял вас из монастыря как найденыша, по просьбе покойного господина ректора. И мне стоило-таки немалого труда, как вы знаете, внести вас в гильдейские списки под именем Яна

18

 

Янсена: ведь цех не любит шуток, когда дело идет о честном происхождении.

На лбу Яна появились мрачные складки; губы судорожно подергивались; глаза, только что перед тем такие влажные, томные, полные страсти и желаний, приняли острое выражение, сверкая, как глаза змеи, готовой выпустить яд.

Он ответил тотчас вопрошавшему, смущенному этим выражением его лица, с холодным презрением:

— Перед Господом Богом все творения равны — князь и раб, тот, кто считает дюжинами своих предков, и тот, кто не знает даже, кто его отец. Тебе же, портной, в ответ на твои дерзкие речи я скажу: не говори со мной таким тоном, словно я твой работник. Отец мой взял в жены мою мать и объявил меня своим законным сыном. Он же дал мне средства для далеких путешествий и для моего образования. На его богатстве основаны будут мои торговые дела. Его богатство послужит для меня якорем в жизни.

— А что? Не говорил я вам? Слушайте-ка хорошенько обоими ушами,— торжествовал старый моряк, тормоша портного.

Гаценброкер не находил места, очевидно чувствуя себя нищим теперь, в присутствии этого человека. Микя мысленно пожирала молодого человека и сокровища его отца.

В комнату вбежал Герд.

— Лошадь готова, благородный господин,— настоящая фрисландская лошадь, с хребтом мягким, как масло.

— Итак, в путь! — воскликнул Ян, прерывая свою речь и милостиво протягивая руку моряку и его жене.— Всего хорошего, штурман! Счастливо оставаться, сударыня! Мы скоро увидимся опять.

— О, мы сочтем за честь, сударь, большую честь для нас,— отвечали они.

Но пылающие щеки Мики говорили больше этого. Стратнер прошептал на ухо Гаценброкеру:

— Черт возьми, хотел бы я знать, однако, как зовут этого удивительного зверя — отца его? Как он сказал, куда он едет?

Ян между тем, сидя уже в седле, обернулся и, обращаясь к хозяйке, с достоинством сказал:

— Когда вам случится как-нибудь побывать в Гравенгагене, разыщите меня, если я могу быть вам чем-нибудь

19

 

полезен. Вы найдете меня в доме самого старосты Бокеля. Это — мой отец. Да благословит вас Господь!

Топот копыт его коня доносился уже издали, когда оставшиеся опомнились и заговорили.

— Бокеля — старосты сын! Сын богатого Бокеля! Скажите пожалуйста, кто бы мог подумать?

Но в то же время хозяйка вспомнила вдруг болтовню кума Гиле и воскликнула:

— Ах, Христос с нами! Бедный молодой человек! Ведь отца его уже нет на свете. Он умер позавчера. И вот молодой господин должен вступить в дом траура, где ждала его радость.

— Тем лучше для этого странствующего бездельника,— проворчал сквозь зубы бесцеремонный Стратнер.— Мертвый папаша для такого молодца, конечно, гораздо приятнее, чем живой.

— Кто знает, однако, как обстоит теперь дело с отцовским наследством,— коварно заметил Гаценброкер.— Сдается мне, я слышал о его делах что-то такое, что заставляет сомневаться в основательности этого наследства.

— А кто такая мать его? Откуда она родом? И кто ее родственники и близкие, если они у нее есть? — задавали вопросы некоторые из гостей, оставляя на минуту свою игру в кости.

В ответ на эти вопросы Стратнер приложил палец к носу со значительным видом и сказал:

— Да, да! Правильно, если я не ошибаюсь... Несколько лет назад Бокель женился на простой крестьянской девушке... И у него было от нее уже тогда несколько человек детей... И кажется даже, девушка эта была крепостная; он взял ее из какой-то немецкой провинции...

— Ну их к черту, немцев! — воскликнули некоторые из гостей, сопровождая эти слова презрительным смехом и пожимая плечами:

— Принеси мне стакан хорошего пива, Герд,— сказал со вздохом хозяин дома.— Да покрепче, слышишь? Я чувствую себя не совсем хорошо. Пододвинь-ка мне кресло и скажи хозяйке, пусть придет сюда: она мне нужна.

— Госпожа, госпожа! Хозяин ждет вас.

— Грубиян, заткни глотку! Сейчас приду!.. Так вот, Натя, как я тебе сказала,— проговорила хозяйка, стоя в дверях кабачка.— Я дрожу еще и теперь всем телом. Этого именно человека показывала мне старая Мерта. Его и никого другого!

20

 

— А корона, о которой вы говорили, госпожа Кампенс?

— О, уж конечно, он скорее всякого другого заслуживает такой короны.

— Ну, а господин Гаценброкер?

— Фу, я не могу выносить этого злого бездельника!

— Госпожа, госпожа, хозяин требует вас к себе поскорей.

— Иду сейчас... Натя, молись за меня... Ты знаешь мое заветное желание.

Когда хозяйка наконец удалилась, Натя, качая головой, проговорила про себя:

— Можешь рассчитывать на меня, злая дура! И что она только нашла в этой худой кислятине с рыжей бородой и козлиным носом? С ума она сошла что ли? Да и станет ли думать о ней этот богатый сукноторговец? А хорошо ли вы заметили, госпожа Кампенс, кому из нас двоих он ласковее улыбался? Оставались бы при своем старом моряке или удовольствовались бы хотя этой пивной бочкой, неудавшимся школьным учителем, Гаценброкером. Молодые, проворные девушки скорее, конечно, понравятся молодым богатым господам, чем какая-нибудь распутная жена, хотя бы даже она и была хозяйкой гостиницы "Трех Селедок".

И, засмеявшись громким, презрительным смехом, служанка исчезла в темном проходе, где хранились бочки с пивом

Мастера Берндта охватил между тем приступ настоящей лихорадки, и его уложили в постель.

 

 

Глава II

ГОРЕ И ПРЕДАННОСТЬ МАТЕРИ

 

Старинная, настоящая голландская комната, с огромными окнами, деревянной обшивкой по стенам, с большим, пустым камином и немногими принадлежностями домашнего хозяйства, украшенная собранием родовых портретов, писанных на дереве,— комната, такая же печальная и мрачная, как тот день, была вполне подходящим местом для собрания родственников в доме, где царил траур, в Гравенгагене.

Кресло, принадлежавшее собственной особе хозяина дома, оставалось теперь не занятым: тот, кто так часто

21

 

отдыхал в нем от своих деловых забот, покоился со вчерашнего дня в глубоком, крепко замурованном церковном склепе. И каменотес уже выдалбливал его деяния и память о совершенном им на земле, его почетные звания и добродетели на каменной плите, которая должна была занять место на могиле, у него в головах.

В доме, только что покинутом умершим, принадлежавшие ему богатства взвешивались, оценивались, делились и расхищались. Огромная чернильница на конторке поглощала в себя одну за другой серебряные марки, пока наконец не были заключены счета и подведены итоги. Затем наступило долгое, глубокое и тягостное молчание.

Тогда только вдова, закутанная вся в траурные одежды, так что из-за капоров и вуалей едва выглядывало доброе, серьезное немецкое лицо, как бы собравшись с духом, спросила:

— Теперь, наконец, можете ли вы, господа, сказать мне, во имя Спасителя, что же остается мне и моим детям из всех этих растраченных и разделенных по завещанию богатств?

Пфальцграф, он же нотариус, откашлялся, приподнял плечи, сунул нос, как воробей, в раскрытый перед ним список, наклонился по очереди к каждому из трех ближайших к нему за столом господ в длинных мантиях и траурных шляпах, с окаменелыми железными физиономиями, ястребиными носами и крепко сжатыми лягушечьими челюстями, и сказал значительным тоном:

— Если отчислить то, что достопочтенный покойный остается должным общине, как это доложено здесь господином обер-мастером Бирбомом; если отделить также то, что причитается присутствующему здесь почтенному Натаниэлю Гоэсу из Швевенингена вместе с неуплаченными процентами на всю сумму, согласно существующей записи; и за уплатой также суммы, отказанной покойным богоугодному заведению, в лице почтенного попечителя оного, Адриана ван Коэгорна, и его людям, по единственному завещанию, написанному десять лет тому назад и ныне нами вскрытому, то остается законным наследникам и родственникам: дом в селении как место жительства для вдовы его, остальным же всем вкупе два вагона на гарлемской дороге, одно место в церкви и прочее движимое имущество скончавшегося, — если решение, поставленное судебным приговором по иску

22

 

почтенного Арнольда Герике против достопочтенного почившего не повлечет за собой других последствий.

Тот, о котором шла речь, при этих словах надулся в своем кресле, как человек, вполне уверенный в исходе тяжбы, и стал рассматривать изображения на стене и хозяйственные принадлежности, находившиеся в этом покое, словно они уже были в его владении, и с таким видом, который во всяком случае достаточно ясно говорил об его намерении.

Вдова вздохнула глубоко, но уже без слез, и, встав с места, сказала:

— То, что вы мне сказали — все равно, как если бы умерший протянул мне нищенский посох из своей безвременной могилы. Но я прошу вас, всех присутствующих и родственников, принять мою благодарность за урок, который вы мне даете, хотя, к сожалению, слишком поздно для меня. О, нет, никогда ни одна женщина пусть не оставляет родины своей для того, чтобы прилепиться к мужу на чужой стороне, оставаясь одинокой сиротой, покинутой всеми! Бокель был честный человек: я могу только скорбеть о том, что он не успел заранее собственноручно обеспечить участь мою и моих детей. Вы же, добрые господа, не знаете сострадания к женщине из чужой земли. Для вас было ножом в сердце уж то, что я вошла в родство к вам: и вы даете мне это теперь чувствовать, как подобает при таких обстоятельствах. Да простит вам Бог!

Те, к кому обращены были эти слова, зашевелились теперь, шаркая ногами под столом и обмениваясь между собой различными замечаниями, то в грубом и зловещем тоне, то рассыпаясь в извинениях и сладких речах:

— На основании общинного права...

— Но разве запись не гласит?

— А неуплаченные проценты?..

— Но завещание должно быть выполнено свято...

— Помоги нам Бог: мы должны поступить так, как мы поступаем...

— Решение суда присуждает мне все требования иска и этим лишает вас последнего, что имели вы, чужое, забежавшее к нам племя! — прокричал в заключение Герике, весь красный от душившей его желчной злобы.

Его гневное возбуждение воспламенило ярость многочисленных родственников, сидевших вокруг с обманутыми

23

 

надеждами насчет наследства. Как из одной глотки вырвался у всех у них крик:

— Аминь, аминь! Да будет так, как сказал Герике: и пусть он возьмет свое! Мы все страдаем под бременем этих нищих пришельцев, которые ворвались в старый голландский дом и семью, как прожорливые паразиты. Здесь было бы довольно денег для того, чтобы каждому доброму родственнику и родственнице, всем им, любившим покойного, остался хороший подарок на память. Но они явились к нам, налетели, как хищные вороны,— эта мать с ее детьми. Они растащили все на сторону, что только можно было растащить; они прикарманили себе зерно и бросают нам в лицо одну солому! Горе, горе этим проклятым чужеродцам! Да не обретут они покоя в нашей земле! Вы заслужили от нас это проклятие до третьего поколения.

К этим крикунам присоединились и домашние слуги, которые никогда не считают себя достаточно награжденными за равнодушно исполняемые ими обязанности:

— Они умаляли наши заслуги перед господином: и вот, после десяти лет, он оставил нам не больше, чем сделал раньше. Они лишили нас подарка, уменьшили наше жалованье и ввели нас в расход на траурные одежды и погребальные свечи. Они расточили и запрятали все сами, не вспомнив даже о нас, бедных слугах! А кто же она-то сама, госпожа? Крепостная, хуже родом, чем мы все! Старший сын — мальчишка-мастеровой и родился вне брака. Все-то дети с трудом усыновлены, потому что были зачаты до брака. Они явились на свет совсем не для того, чтобы носить бархат и шелк: куска сухого хлеба было бы довольно для них. И они же испускают стоны и жалобы после того, как наполнили карманы краденым добром! Горе им! Пусть обрушатся на головы им несчастия и беды, пусть никогда не будет им счастья в Нидерландской земле.

Присутствующие стали расходиться, причем благочестивые родственники и ближние, прощаясь, осеняли вдову и сирот широким крестным знамением. А враждебные спорщики плевали, поворачиваясь к ним спиной. Домашние же слуги и служанки показывали им языки. Один Адриан ван Коэгорн оставался еще и занят был делом: с деревянной линейкой в руках он обходил комнату с таким видом, как будто здесь не было никого, кроме него, прикидывая мерку по стенам и отсчитывая шаги, как плотничий десятник, занятый расчетом работы.

24

 

Чья-то холодная рука коснулась вдруг его руки и помешала его глубокомысленным соображениям.

— Что такое? — спросил он с видом удивленного Архимеда бледного Яна Бокельсона, который стоял перед ним с поднятым вверх указательным пальцем.

Ян имел вид человека, погруженного в глубокую восторженность.

— Вы рассчитываете и размеряете здесь не для возведения Скинии Завета или Божьего храма?

— Правда, нет, но для устройства отделения для пансионерок богадельни, которые до сих пор помещались в слишком близком соседстве с мужчинами. Благодаря завещанию вашего отца, отказавшего нам этот дом, мы сможем поместить здесь до 40 постелей, считая оба этажа; и у нас еще останется в нижнем помещении достаточно места для экономки и для хранения запасов.

— Берегитесь чтобы Господь в гневе Своем не казнил вас смертью в чужом винограднике, которым вы овладели хитростью.

Попечитель госпиталя оглянул говорившего с ног до головы и сказал надменным тоном:

— Кто дал вам право делать мне упреки? Разве этот дом не перешел к нам как добровольный дар покойного старосты, в знак благоволения его к нищей братии? Разве я вор? Не должны ли вы видеть во мне скорее уполномоченного представителя нищих людей, блаженных потому, что они войдут в царствие Небесное. Вы можете убедиться из моих слов, милый друг, что я так же, как и вы, умею ссылаться на Священное Писание.

— Воистину,— начал снова Ян,— кто берет монету с алтаря или отнимает у сирот принадлежащее им, да будет проклят вовеки. Я пришел не с ветвью мира в руке, говорил Господь,— я принес с собой меч. Итак, да будет.

— Вы удивительно искусно смешиваете тексты из священных книг, я должен сознаться в этом,— сказал Коэгорн, помолчав немного.— Но я припоминаю, что вы явились сюда из Лондона; а в Англии теперь в большом обыкновении, в особенности среди очень молодых, незрелых юношей, разыгрывать из себя профессоров богословия. Помилуй нас Господь и спаси от такого легкомыслия. А если нам суждено это также пережить, мы будем молиться о том, чтобы это ненастье поскорее пронеслось над нашими головами.

25

 

В свою очередь, и вдова стояла теперь перед ним высокая, вся в черном, как призрак, и говорила предостерегающим тоном:

— Да, да, сударь, наступило время, возглашенное пророками. Исправьтесь, пока еще есть время для благочестия. Я прощаю вам зло, которое вы причинили мне, но близок суд Божий.

— Да это какая-то семья сумасшедших! — пробормотал Коэгорн сквозь зубы и ответил, поспешно собираясь уходить:

— Во всяком случае, вам пора очистить этот дом. Убирайте поскорее отсюда весь скарб, который вам принадлежит, и торопитесь сделать это прежде, чем придут исполнители закона, чтобы прогнать вас с этого места, если вы не хотите добровольно уйти отсюда.

— О, фарисей! — послал бранное слово вслед уходящему Ян, грозя сжатым кулаком.— И мы должны беспомощно смотреть, как грабят они нас, эти мытари и грешники!

— Ты слышал, сын мой! Мы должны преклониться перед ними: справедливости нет здесь для нас.

— Тогда я хотел бы лучше не родиться вовсе! — воскликнул Ян в диком порыве гнева, вырывая на себе волосы и колотя себя в грудь.— Твой грех и безумие твое, мать моя, ложатся позором на твоих детей и потомков. Ты не встретишь бессовестного отца в райской обители.

— В гневе твоем не порицай твоих родителей, Иоанн. Покойный признал тебя сыном, многие годы с усердием заботился о тебе и, без сомнения, он заменил бы старое завещание новым, более благоприятным для нас, если бы не внезапная смерть... К тому же, милый сын, эти голландцы, конечно, кругом обманывают нас, пользуясь нашей слабостью.

— Да, да! Мы знаем это и тем не менее должны страдать... Но кто же мы в самом деле? Почему должны мы ползать, как приниженные псы?! Нет ничего ужаснее бессильной ярости! О, если бы я мог раздавить этих чудовищ так, как я давлю сейчас этого паука подошвой моих сапог! О, если бы Господь в гневе своем сверкнул молнией из облаков, как некогда, в былые времена! Слушай, мать! — Я изучил Библию вдоль и поперек, я знаю в ней каждую строчку; но всего более мне нравились в ней всегда те места, где говорится о том, как Господь

26

 

сердился на своих слуг, как извергал он на землю потоки серы и смолы, как уничтожал целые полчища воинов и поражал чумой все население целой страны. Они заслужили это, эти проклятые лжецы и воры, созданные как будто по образу и подобию Его. Я молод еще, но уже довольно видел и испытал. Ах, я предпочел бы быть дряхлым стариком с расшатанными зубами, с дрожащей головой — стариком, который уже почти свернулся весь, как еж, готовый заползти в нору. Разве все мои лучшие надежды и мечты юности не погребены уже вместе с прахом моего отца в его могиле? Должен ли я приносить ему благодарность за то, чему научился, если я не могу сделать из этого никакого употребления? Уж не целовать ли мне его мертвые руки в знак признательности за эти благородные одежды, которые я должен теперь сбросить и заменить отрепьями поденщика, зарабатывающего тяжелым трудом свой насущный хлеб? Ох!

Ян вдруг схватился правой рукой за свою левую руку, сжимая ее с судорожным подергиванием, прислонившись к стене, у которой стоял. Он упал на одно колено и затих.

Испуганная мать поспешила к нему и, обняв, поддержала его. Он тяжело дышал; глаза его закатились; лоб покрылся крупными каплями пота: волнистые волосы стали прямыми и, мокрые, падали прямо на лицо.

— Помилуй Бог! — воскликнула с горестным вдохом вдова.— Неужели злая болезнь еще не совсем оставила его? Неужели он принес ее с собой, возвращаясь домой из своих странствий?

Ян слышал, очевидно, слова, произнесенные матерью. Он правильно и глубоко вздохнул. Сделав над собой усилие, он приподнялся. На слова матери он ответил:

— Нет, мать моя, ты ошибаешься. Иногда со мной бывает то, что ты сейчас видела, как признак болезни: но этим все кончается. Некий чудодейственный врач в Лиссабоне возложил на меня свои руки — и вот видишь: я взял одр мой и пошел.

— Если так, сын мой, то восхвали Господа в чудных деяниях и оставь заботу о мирской суете.

— Вы говорите как женщина, отжившая свой век. Да, конечно! Вам к лицу церковные молитвы и благочестивые дела; но юность жаждет тех благ, которые вы называете суетными. Почему суждено мне было потерять богатство? Чем хуже я тех, которые красуются в богатых

27

 

одеждах и рядятся в павлиньи перья? Зачем владеет мной стремление к веселой, беззаботной, роскошной жизни, если мне определено впредь испытывать недостаток в средствах, необходимых для удовлетворения этих врожденных стремлений? Где справедливость, где надежда!?

— Зачем сомневаться в будущем? Разве мы стоим уже у конца наших дней, о мой Ян? Возьми с меня пример терпения. И я еще надеюсь: я возлагаю все надежды только на твое будущее; и эта вера дает мне силу и бодрость духа.

— Да, вам легко давать мне наставления; но ваше спокойствие в то время, как неожиданные тяжелые бедствия обрушиваются на ваших детей, кажется мне странным. Научите меня этому искусству, прошу вас.

Вдова возразила ему на эти слова пророческим тоном и с каким-то особым выражением в глазах:

— Пришло время, говорю тебе, когда многие будут призваны к высоким делам, ибо эти дни произведут высокое. И ты, мой сын, клянусь моей головой, ты призван совершить многое и возвыситься над другими.

Молодой человек широко открыл глаза и опустился на низкую скамью возле кресла матери, с жадным вниманием вслушиваясь в ее слова: его возбужденное воображение искало пищи в сверхъестественных явлениях и пророчествах.

Мать заговорила снова:

— Наша семья происходит из Мюнстерского епископства. Твои предки жили в поместье Цвелькен, принадлежащем Додорфскому округу, но составлявшем собственность барона Готфрида фон Шеделирха. Цвелькенские крестьяне все крепостные и пользуются землей господина на ленных правах. Наша фамилия представляла собой самую многочисленную семью среди этих служилых людей; и так как у меня было много братьев, то господин наш мало-помалу раздробил наши ленные участки между ними, так что мне оставалось мало вероятий просуществовать как-нибудь на родной земле. Вот почему я отправилась в Голландию, в надежде отыскать себе какое-нибудь место в услужении. Здесь меня увидел твой отец и, восторгаясь моей красотой, клялся, что не может жить без меня. Я долго колебалась, но в конце концов во мне зародилось твердое убеждение в том, что мое пребывание в Голландии должно вести к высокой цели и что я должна отдать мою жизнь на волю Провидения. Я не ждала много

28

 

счастья для себя впереди; тем не менее я должна была выполнить мое предназначение. Староста поселил меня в селении Цвэр: там, в тишине и спокойствии, я должна была ожидать моего разрешения от бремени. В этом селении я чувствовала себя совершенно чужой. Так как я очень плохо говорила по-голландски, то мне трудно было сходиться с людьми, кроме одной старухи Урсулы Шомакэр, которая исполняла обязанности акушерки в этой местности. Она объяснялась по-немецки, хотя с большим трудом. По общему мнению окружающих, эта женщина обладала в высокой степени даром предвидения. Вместе с тем она была полуученая, так как похитила у своего сына, гарлемского магистра, кое-какие крохи познаний в тайной магии и изъяснении Священного Писания. Она питала враждебное чувство ко всяким духовным особам, хотя ее собственный сын был монах и представлял собой настоящую предтечу нынешнего смутного времени, когда свет борется с тьмой на жизнь и на смерть. Она твердила, что исполнятся слова писания и что возрождение истинной веры, которая тогда уже проповедывалась, не остановится в своем течении. По ее словам, новый порядок вещей должен воцариться на земле, и новый Израиль воздвигнет свой храм в Новом Иерусалиме. И вот, однажды, после того как Урсула меня почти уже обратила в свою веру, она предстала предо мной в сильном возбуждении и воскликнула с выражением радостного торжества:

— Слушайте, Аделаида, что я вам скажу. Как только месяц вступит в свою последнюю четверть, вы разрешитесь от бремени и не будете при этом страдать. Так возвестил мне дух. И вы произведете на свет мальчика, от которого распространится сияние на весь мир, он предназначен свыше наступить на главу змеи. Я видела вас в минуту волшебных чар. Мой дух не знал более, что творится с моим телом, но я видела вас склонившуюся над гнездом, окруженным ярким пламенем; и голова вашего сына была окружена огненным венцом. Перед ним склонялись в молитве как перед властителем мира и победителем Антихриста.

— Безбожное суемудрие! — воскликнул Ян, с язвительным смехом вскочив с места.— Эта колдунья поела, вероятно, на ночь тяжелых блюд. Победитель Антихриста! Э, я предпочел бы уж лучше самому быть в роли антихриста, которого царство, на основании пророчеств, должно долго длиться, потому что оно есть владычество силы

29

 

и произвола, но все это вздор! Где пребывает он, этот Антихрист? Где его трон? Кто укажет нам знамение его пришествия?

— Оно совершится в наши дни,— проповедовала снова мать угрожающим, пророческим тоном.— В наши дни Вавилонского столпотворения, когда один не понимает и не терпит другого, когда не осталось ничего чистого и святого на земле, когда справедливость стала пустым звуком, когда богослужение церковное обратилось в ярмарку тщеславия,— в эти-то дни и должно свершиться пришествие его. Где он находится, спрашиваешь ты? Где обитает эта многоголовая гидра? О, взгляни лишь вокруг себя: повсюду простираются ее алчущие языки. Римский наместник и отпавший от церкви августинский монах, испанский король и германские деспоты, нарушитель святого брака на английском престоле и развратная Франция, распутные жены в городах и деревнях, лицемерные судьи и духовные вожди, ростовщики, нас разоряющие, какой-нибудь пройдоха Коэгорн, обкрадывающий нас, нищих, именем Бога, под прикрытием милосердия,— все они слуги Коры1, все они суть глаза, зубы, когти и языки торжествующего Ваала, стерегущего блага мира, как василиск. О, всемогущий Боже! Угнетенные среди избранного твоего народа суть справедливейшие из слуг Твоих. Ты возвестил, что они будут некогда творить суд, вместе с Тобою, над язычниками; и один из Твоих борцов, один смелый воитель будет мой сын, мое дитя, которое я родила в радости и без страданий, которое я сама видела окруженным Твоим сиянием, которое явилось на свет в сорочке, появление которого было приветствовано общим кликом, ибо в ту самую минуту неведомое грозное светило с огненным хвостом появилось на небе как непреложное знамение Твоего гнева и Твоей кары.

Казалось, что мать была готова сама унестись в небеса: до такой степени вытянулась и приподнялась она вся вверх в состоянии восторга. В диком опьянении сверкали глаза ее; дрожащие руки хватали руки Яна, передавая и ему это лихорадочное возбуждение.

Молодой человек, богатое воображение которого само по себе достаточно располагало к диким полетам фантазии, с большим усилием мог сохранить хладнокровие, слушая

_________________

1 Рассказ о Коре приводится в Библии. Под именем слуг Коры теперь вообще обозначают буйную, мятежную толпу.

30

 

эти восторженные речи. Между тем Аделаида также быстро овладела собой, опустила глаза, провела рукой по лбу и продолжала, снова возвращаясь к началу разговора

— Но и справедливейшие также представляют собой прах, и они — такие же сосуды позора перед глазами Всемогущего Творца. Раб, слуга, пес не могут быть добродетельны, потому что на них лежит печать ига: каждый шаг такого человека — обман, каждое слово его — ложь. Творите же покаяние и новым крещением омойте тину грехов с ваших прокаженных тел. О, сын мой, ты, носящий имя святого крестителя, одень брачные одежды и крести себя и народ твой, в очищение от наследственных грехов: ведь с того времени, как жил Спаситель, не было более святого крещения, потому что Христос Сам был последний священник на земле. Этим только путем, разбив оковы наследственных грехов и светского насилия, ты воздвигнешь новый Сион, и исполнятся предсказания пророков. Тогда только расцветет лето на земле; и каждый живущий, кто не язычник, будет иметь свою долю в земных благах. И не будет более на земле ни богатых, ни бедных; и я, ограбленная вдова, воспользуюсь снова тем, что отняла у меня возмутительная несправедливость. И усну я тихим сном под пальмами Иерусалима, над которым будет развеваться твое знамя, сын мой, ибо ты призван совершить великое.

— Остановись, мать! У меня кружится голова. Твои слова безумны: я должен уклониться от них, чтобы не уверовать вместе с тобой в эти лживые предсказания.

Аделаида обняла его со слезами и сказала, собравшись с духом:

— Ты хочешь уйти? Ладно; я не держу тебя. Но помимо твоего сознания тебя влечет дух. Кто может уйти от своего назначения? Иди! Ты не создан для того, чтобы делить со мной горе вдовы и нищету одинокой женщины. Шествуй в скромной одежде, иди в народ, в пыль, где сидят правые: среди них обратись сам, учись и учи других, находи себе последователей, веди их, властвуй над ними, побеждай с ними. Ты знаешь теперь, на каких надеждах держится мое настоящее спокойствие и мои силы. Пока ты жив, я не могу отчаиваться в возмездии: твоим примером, твоими будущими делами ты подтвердишь справедливость моего пророчества.

— Воздуха, воздуха! — воскликнул Ян, словно одержимый духами.— Вашими надеждами вы убиваете меня!

31

 

Да, свет существует наизнанку! В этом вы правы. Юность вынуждена ходить во вретище и посыпать главу пеплом, между тем как почтенные матроны украшают себя зелеными венками надежды... Что остается мне больше, как не идти в далекий путь, идти туда, откуда пришел, да взять снова в непривычные руки портняжную иглу и искать работы, как простой поденщик, таскать где-нибудь камни. Прости, Меркурий, твои сокровища не для меня! Но я не хочу отвешивать корицу или отмеривать кружево за прилавком, как приказчик, всю жизнь, пока не останется волос на голове. Слишком ничтожный, чтобы стать одним из царей рынка, как мечтал прежде, я достаточно горд по крайней мере для того, чтобы стать погонщиком... Прощай, мать! Ты и отец, вы обманули безжалостно вашего сына. Дай Бог, чтобы твои надежды тебя не обманули! Увидимся ли мы когда-нибудь или нет, помни обо мне. Счастье или горе? Будет ли меня ласкать одно, раздавит ли другое... мне все равно... Прощай!

 

 

Глава III

СВОБОДНЫЕ ХУДОЖНИКИ

 

Уютный шинок честного моряка, Берндта Кампенса в Лейдене с некоторого времени приобрел еще более щеголеватый и веселый вид. Низенькие узкие выдвижные окна нижнего этажа были вынуты и заменены светлыми, красивыми занавесками. Подмастерье малярного цеха из Брабанта изобразил своей кистью на гипсовом фронтоне дома, над входной дверью, три огромных розовых куста в горшках. "Три Селедки", заново посеребренные, качались на железном шесте над улицей, а над ними красовался золоченый якорь как знак ремесла основателя заведения.

Бедный Берндт Кампенс! Этот якорь говорит о тебе так же выразительно, как боевой меч на гробнице героя, как герб последнего в роду дворянина, забытый и заржавевший на его могиле.

Прах кормчего "Морской Свинки", плававшего до Лиссабона, уже покоился в земле. Мастер Берндт не позволил бы проветривать таким образом свои комнаты; он не поставил бы на окнах хорошеньких бочонков с пестрыми значками, чтобы заманивать проходящую публику отведать

32

 

крепкого вина; он не променял бы своих деревянных пивных кружек на блестящие металлические бокалы И прежде всего он никогда не допустил бы, чтобы Гаценброкер, этот бывший учитель и нынешний комедиант, расположился в доме совершенно свободно в том виде, в каком мы его находим сейчас, в прекрасное осеннее утро, в то время, когда посетители еще не начинали собираться. Он сидел в довольно свободном одеянии перед камином, играя щипцами, и, повелительным тоном обращаясь к хозяйке, через плечо говорил:

— Я вам говорю, Микя, мне это не нравится, и я таких вещей допускать не намерен. Я не позволю шутить с собой и не стану распускать паруса, как сказал бы покойный, для того, чтобы скрыться от злой физиономии служанки; да, повторяю, я не чувствую к этому ни малейшего желания. Бенедикт Гаценброкер — человек, которому везде и всегда рады, человек, которому, Микя, стоит только протянуть руку, чтобы получить то, чего он желает.

— Ах, Боже мой, я уж тысячу раз слышала это, Бенедикт! — возразила хозяйка со скукой.— Мне кажется довольно неприличным, с вашего позволения, за три дня до свадьбы начинать ссору, как вам это угодно делать. Если вы думаете, сударь, что такое обращение делает вас приятным, вы ошибаетесь. О, нет, могу вас в этом уверить. Дело только в том, что для меня теперь все на свете безразлично: и вот почему позволяю вам так вести себя. Но, скажите ради Бога, чего вы собственно хотите?

— Я хочу... Дайте-ка мне кружечку меду... Я хочу, чтобы Натя убиралась вон из этого дома. Мы можем взять дочь старого Зигфрида из Собачьей Башни: она — здоровая, работящая девушка и охотно пойдет к нам в услужение.

— Это — Гута? Взять эту ведьму, воровку, девицу, шатающуюся по ночам! — воскликнула Кампенс, подпершись руками в бока.— Да, могу сказать, вот это мне нравится: поселить в доме чудовище, какого не сыщешь и на дне морском! Нет, Изегрим, нет, сударь, этого я не сделаю и уже знаю, почему. Можете выпучивать ваши глаза, как колеса, можете рычать, как настоящий лев, или шуметь, как пустая бочка,— все эти фокусы меня вовсе не испугают, и Нати я не прогоню. Я предпочитаю иметь у себя в доме служанку, которая не нравится вовсе

33

 

хозяину, чем такую, которая ему очень нравится. Надеюсь, вы поняли меня?

— Ах, черт возьми! А если я плохо понял? И, наконец, если я скажу вам: одно из двух — или по-моему, или... пока еще не произнесено "да" перед алтарем...

— О, оставьте эти шутки. Вам нравится сладкое вино и веселая жизнь в шинке "Трех Селедок", а для меня важно то, что я выхожу из вдовьего состояния и что у меня будет снова муж: следовательно, в известных случаях, мы должны обоюдно делать уступки; оставьте же в покое дочь Зигфрида, в угождение мне; и пусть Натя по-прежнему живет у нас. Аминь.

Выслушав это наставление, жених постарался скрыть на этот раз свое неудовольствие и только сделал движение, которое можно было понять так: "Подождем, пока я буду здесь настоящим хозяином".

Невеста поняла, по-видимому, вполне это движение и пробормотала про себя: "Спаси нас Бог... А, впрочем, мы еще увидим".

Появление посетителей заставило ее убежать в кухню где Натя скоблила, мыла и чистила посуду.

— Я, сударыня, слышала все,— тихо проговорила девушка.— Спасибо вам, что заступились за меня; а уж зато мы постараемся донять этого упрямца.

— Бог знает, что меня ждет,— с тяжелым вздохом проговорила озабоченная невеста.— Лучше бы я не зналась вовсе с этим грубым человеком. Но теперь дело зашло уже слишком далеко: кум Гиле объявил уже всему городу о нашей помолвке. Если бы что-нибудь теперь помешало нашей свадьбе, мне некуда было бы уйти от сплетен и пересудов.

— Да, сударыня, вы очутились бы тогда в очень тяжелом положении: у вас не было бы мужа, а этот грубиян преследовал бы и мучил вас без всякого сожаления. Вы уж лучше предоставьте все судьбе. Пусть все идет своим порядком, а две женщины справятся с самым отчаянным мужчиной. Поверьте, если только мы с вами будем крепко держаться заодно, господин Гаценброкер, в конце концов, должен будет стать тише воды, ниже травы, как этому и следует быть.

— Да, Натя, ты права, пожалуй! Конечно, я беру его, хотя я видела во сне мышиные зубы, а ведь это так же точно означает слезы, как и жемчуг. Ах, все равно: для меня постыло все на свете, если я не могу иметь Бокельсона.

34

 

— Неужели вы все еще не можете забыть этого чахоточного юношу? Ну, если бы вы за него вышли, это было бы все равно, что обвенчаться с чумой.

— Фу, не говори таких возмутительных вещей! Ты не понимаешь, что такое красота. И потом это предсказание старой Мерты.. Но ты права: не стану об этом больше думать, потому что не могу думать без слез. Сперва он, казалось, был слишком знатен для меня; к тому же еще у меня на шее был мой старик, а потом… Потом он исчез, неизвестно куда: и кто знает, кого и где он ласкает теперь.

Госпожа Кампенс закрыла передником свои заплаканные глаза, а Натя, в сущности мало огорченная хозяйским горем, продолжала работать, напевая известную песенку побратимства: "Храни нас от бледной смерти". В комнате же Гаценброкер вел беседу с актерами своей труппы; тон его при этом был совсем не тот, каким он говорил только что со своей невестой.

Они толпились вокруг него; только двое решились усесться верхом на скамье перед камином. Рассевшись в кресле небрежно и расставив ноги, вожак этой труппы обратился к своим товарищам по искусству со словами:

— Довольно, наконец, этой праздной болтовни! Говорите, чего же вы хотите от меня?

— Мы хотим получить то, что нам еще не доплачено, Бенедикт,— сказал смело один из сидящих — человек с седой головой, на котором был надет пестрый сюртук: по-видимому, он являлся депутатом от всех остальных.

— Вы настоящие мужики: как затянули одну старую песню, так и не перестаете повторять ее без конца,— насмешливо сказал вождь.— Ну, вот касса! Смотрите сами, найдется ли там хоть пять грошей, а расходы еще предстоят впереди.

— Ти, ти, ти, га-га, ти-га, ти-га,— проговорил насмешливым тоном и подражая голосу птицы потешный всей компании; конечно так, если мы должны всему слепо верить. Но, говорят, кто стережет сало, тот его и смакует. Ах, черт возьми, мне придется порядком пропотеть зимой над варкой клея, пока удастся вознаградить себя за то, что ты у меня отнял, Бенедикт!

— Что же вы думаете, что я обманываю вас? — грозно завопил главарь.— Говорю вам еще раз: вот наша касса; смотрите сами. Я ничего не имею кроме убытка от всей

35

 

этой истории. Лучие бы я никогда не связывался с вами и не начинал этой проклятой балаганщины.

Господа артисты шептались, смеялись и перебранивались между собой.

— Касса, правда, пуста,— сказал старик двусмысленным тоном,— это совершенно верно. Нельзя сомневаться в этом; но должна ли она быть пустой — это вопрос! Я должен получить еще семь любецких марок.

— А я два с половиной гульдена.

— И мне еще не доплачено сколько-то штюберов.

— И мне, и мне, и мне! — кричали остальные.

— А мне — тринадцать фламандских фунтов! — захохотал арлекин, прыгнув, как козел.

— Ах, вы, любецкий бездельник да фламандский скоморох! Вы — жадные до штюберов и флоринов! — продолжал Бенедикт Гаценброкер с яростью.— Разве вы не знаете, что я женюсь и делаю выгодную партию? Что же, вы хотите высосать весь мозг из моих костей? Хотите, чтобы я, кроме труда, потраченного мной, и кроме моих знаний, вложенных в это дело, потратил бы еще и чистые деньги ради вашей фантазии? И вот извольте: с такими-то молодцами я должен еще завтра снова устраивать представление!

— Завтра? Ого, го... Ну, нет, из этого ничего не выйдет!.. Мы играть не станем! Лето прошло — и делу конец!.. Мы не станем играть.

Все эти восклицания раздавались вокруг и переходили из уст в уста, производя смешанный гул, точно в пчелином улье.

— Тише! — крикнул хозяин, ударив кулаком по столу.— Так нужно, однако,— и вы должны будете играть. Магистрат требует этого. Мы должны завтра нашим искусством послужить делу призрения бедных. Попечительство уже выбрало пьесу. Правда, мы будем распинаться даром, зато это — семя, из которого должен вырасти плод в будущем году. Вы должны знать, что только в том случае (мне сказал это один из думских) мы получим разрешение на будущий, 1531-й год, если исполним это требование.

— Ти, та, та! Это все увертки и фокусы,— запела снова вся компания.— Утро вечера мудренее: у нас будет еще достаточно времени об этом позаботиться. Горожане все равно непременно захотят летом иметь театральное развлечение. Так ведется исстари и тут не может быть

36

 

перемены. А что касается представления в пользу нищей братии, то об этом в нашей привилегии пока ещё ничего не говорится.

— Вы рассуждаете как безмозглые люди. Солома у вас в голове — и нет ни зернышка ума! — кричал Гаценброкер, продолжая ударять кулаком по столу.— Неужели вы не умеете быть немножко более дальновидными? Разве не были вы сами свидетелями того, как проповедники мечут в церквах гром и молнии против греховной игры в наше время, когда, по их словах, небеса готовы рухнуть над нашими головами? Разве вы не видите сами, как эти сытые греховодники, все эти господа советники ударяются с каждым днем все более в благочестие и готовы наложить руку на все, что дышит весельем и радостью жизни? Воспользуемся же временем, пока у нас еще не убрали овес из-под носа, пока нам еще не объявили решительно: "Башмачник, делай свое дело, клеевар, иди мешай в своем котле, наборщик, не высовывай носа из своего ящика!" Клянусь душой и телом, достаточно малейшего неповиновения с нашей стороны — и наше театральное искусство будет лежать на земле бессильное, как выброшенная на берег мертвая рыба. Не давайте же им предлога к этому, братцы! Будем держаться крепче друг за друга: и давайте завтра соорудим представление, друзья, хотя бы даже без всякой выгоды для нас.

— Ну, разумеется, если дела обстоят таким образом,— начал задумчиво седовласый член труппы, переводя глаза с одного актера на другого.— Что же остается нам делать, товарищи?

Шут потянул себя за уши и произнес голосом плачущего ребенка:

— Мы должны его слушаться: ведь он держит нас за лопатки, как гончая зайца. Но, по крайней мере, мы должны получить то, что нам следует, если уж непременно завтра играть.

— Да, да, черт возьми, пусть нам заплатят! — единодушно повторяли все.

Гаценброкер гневно нахмурил лоб; но старик указательным и большим пальцами изобразил движение, которым производится расплата, и сказал ему внушительно:

— Или то, или другое. Да ведь вы же, Бенедикт, извлечете в будущем году опять всю пользу из этих

37

 

Представлений. Дайте бедным овечкам то, что им следует от вас, и они будут ваши душой и телом. Ну, а в противном случае...

— Ну, хорошо, черт с вами, положим этому конец,— воскликнул прижатый к стене ученый магистр подмостков.— Вы получите то, что вам нужно; но вы должны завтра играть для того, чтобы не погубить в конец наш театр.

— Ура! Денег, денег! А затем пойдем на сцену — и да здравствует Гаценброкер! — возгласила вся толпа.

После некоторых таинственных переговоров с глазу на глаз с хозяйкой дома, Бенедикт заплатил каждому, что ему причиталось, и приказал подать вина, предложив артистам промочить горло после долгих споров.

— А что мы будем представлять завтра? — спрашивали они, утолив достаточно жажду.

— Мудрый магистрат выбрал пьесу в стихах, носящую название "Чудесное избавление Израиля Промыслом Божиим" или "Славное деяние еврейской девушки, добродетельной Эсфири". Эта пьеса написана знаменитым математиком, Матеусом Лаэнсбергом, и уже три раза была представлена нашей труппой.

— А, пусть бы черт побрал стихи Лаэнсберга и его календарь, над которым я почти ослеп, когда мы набирали его в Люттихе! — проворчал старец в пестром сюртуке.

— Вы неблагодарны по отношению к ученому автору, любезный Стефенс,— возразил Гаценброкер.— Вы всегда с большим успехом выступали в этом произведении в роли Мардохая; и надо сознаться, вы, действительно, прекрасно исполняете эту роль, клянусь вам: это — мое искреннее мнение.

— Примите мою благодарность за эти слова,— сказал польщенный наборщик.— С Божьей помощью я исполню ее, может быть, сносно и на этот раз. А как обстоит дело с другими действующими лицами?

— Все остальные роли разучены,— ответил Гаценброкер.— Короля Агасфера я, разумеется, исполню сам.

— Да, уж, надо сознаться, королей никто не изображает с таким искусством, как наш достойнейший Гаценброкер.

Эти слова сопровождались поклонами и рукопожатиями со стороны актеров.

— Тра-ра, тра-ра,— подражая трубным звукам, запел знакомый уже нам веселый малый, шут, и прибавил:

38

 

— Выходит так, что Гаценброкер женится завтра, как венчаный король, а послезавтра, как хозяин "Трех Селедок". Сохрани же навсегда украшение на голове, Бенедикт!

Сказав это, он сделал руками движение, изображавшее рога.

Гаценброкер величественно поднялся и направился к нему; но шут успел выскочить за дверь, продолжая дразнить героя.

— Брось дурака! — заговорили товарищи, окружив разгневанного своего коновода и стараясь его успокоить.— Стоит ли обращать внимание? Его злит, что для завтрашнего представления выбрали трагическую пьесу, в которой ему нечего делать.

Гаценброкер успокоился и, усевшись, снова стал перебирать по пальцам действующих лиц.

— Да, продолжал он,— в пьесе есть еще Васти — лицо без речей: эту роль может исполнить сын скорняка под Золотым Шаром. А затем Эсфирь...

— Я играл Эсфирь в тот раз,— проговорил тоненьким голоском юноша, сидевший рядом со Стефенсом, подмастерье цирюльника, с гладкими руками и без всякой растительности на лице.— Пускай Иеремия служит завтра нашим посетителям, а я весь день не дотронусь до бритвы.

— Итак, остаются только аллегорические лица. Зависть... это вы будете, Оверкамп. Гордость... обратите на этот раз больше внимания на ваш наряд, Иокум Вангест: павлиное перо на шляпе было у вас не в порядке в тот раз, а зеркало имело заржавевший вид. Ну, наконец, еще Раздор... Петр Смаль, где ты спрятался?

— Я не возьмусь изображать Раздор, если не будут исправлены змеи: в последний раз стыд и срам было смотреть на них. И потом факел: горячий воск капал и обжигал мне ноги.

— Я прикажу нарисовать новых змей, а факел будет заказан собственно для тебя у хорошего мастера: можешь успокоиться. Ну, теперь дальше. Слуга Мардохая — Михаил Янсен, слуга Эсфири — мой работник Герд...

— Вот как! Теперь уж я его работник... Ах, черт бы взял тебя, хромой дьявол! — пробормотал Герд из-за чана с пивом.

— Роль начальника ассирийских стрелков исполнит по обыкновению караульщик Мертенс: у него осанка и

39

 

походка настоящего воина. И это вполне понятно, старый ландскнехт... Ну, кажется, все теперь: мы готовы.

— С вашего позволения,— сказал со значительным видом Стефенс,— мне кажется, мы еще не готовы. А где же важнейшее-то действующее лицо во всей пьесе? Где канцлер царя, его министр, Гаман?

— Ах, черт возьми! — от души смеясь, воскликнул Гаценброкер.— Чуть не забыл важнейшее лицо! Где же наш длинный Геннес с его рожей висельника? Куда он девался? Ленивый столяр не пришел сегодня вовсе. Почему так? Он, кажется, не прочь опрокинуть стаканчик, как и всякий другой из вас. Ну, зовите его. Кто знает, в каком кабаке можно его сейчас найти?

— Я, я... Я знаю,— закричал под окном шут.

— Ну, так беги и приведи его сюда, гадкий теленок.

— О, мастер, это слишком далеко для меня: не могу.

— Ну, так говори, лентяй, по крайней мере, где он?

— Да, охотно скажу. Он в Амстердаме, товарищи.

— В Амстердаме? Не можешь ли перестать шутить ты, оборванная обезьяна.

— Клянусь, что Амстердаме. Он убежал вчера от своего хозяина и еще, уходя, мне кое-что передал.

— Что же такое, нельзя ли узнать?

— Он сказал, что знает в Лейдене двоих мошенников таких, каких не найти нигде: Это — его хозяин и господин Гацен... гатци, гатц... гтц...

Продолжая будто бы чихать, шут убежал со всех ног, повергнув все оставшееся общество в глубочайшее изумление и возбудив переполох.

Актеры обменивались замечаниями, перекрикивая один другого, между тем как сам главарь опустился убитый, на стул и проговорил упавшим голосом:

— Этого только недоставало. Негодяй унес с собой всю рукопись. Он взял ее у меня для того, чтобы списать свою роль: прежний его список он, по его словам, уронил в жаровню с угольями. Несчастье преследует меня! Где я возьму теперь эту пьесу? А магистрат требует непременно только ее... И даже если бы рукопись была цела, где я возьму Гамана? — Но даже этого всего мало: если бы мы поставили другую пьесу, если бы нам разрешили сделать замену, разве мы обойдемся без Геннеса в каком бы ни было другом представлении. Да ведь я теряю в нем целый ряд ролей. Блудный сын, Олоферн, Принц исландский, Марс, бог войны, Эммануил греческий

40

 

герцог и много других знатных людей и героев. Это все роли, в которых сбежавший злодей Геннес незаменим. О, горе, горе... Как помочь беде?

— Может быть, нам удалось бы составить пьесу общими силами из наших ролей,— предложил Стефенс.

— Как это? Каким образом? — возразил Гаценброкер, задыхаясь от гнева и ярости.— И даже если бы это было возможно, все равно, где же мы возьмем все-таки необходимого Гамана, с его длинными монологами и трудными стихами?.. Но, нет, нет! Мы напрасно так волнуемся: эта злая обезьяна, шут, наверное, солгал. Идите, добрые люди, идите все искать Геннеса и приведите его сюда. Милый Гандцвэл, вы ведь не только ловкий подмастерье: у вас легкие ноги. Бегите, ищите, ведите его сюда и, кстати, тащите за уши лживого мальчишку, осмелившегося нас так дразнить! Бегите, бегите! И кто первый принесет добрую весть, тот получит полный кубок мальвазии.

Обещание испанского вина придало крылья ленивым художникам. В одно мгновение комната опустела. Гаценброкер остался один со своей тоской и заботами. Гнев бургомистра, опасение не получить привилегии, вследствие неудовольствия магистрата, преследование насмешками обманутого в своих ожиданиях народа, тайная радость товарищей по искусству... Мысли обо всем этом теснились теперь в его расстроенном воображении; и трепет овладел этим хвастливым человеком, все мужество которого покоилось исключительно на обладании широкими плечами. Он оперся обоими локтями на стол, опустил голову и смотрел в пространство, безнадежно вздыхая.

Чей-то голос, вызвавший в нем неприятные воспоминания, вдруг заставил его вздрогнуть и прислушаться. Вошедший незаметно в комнату посетитель спрашивал кружку пива.

— О, сударь, откуда вы теперь, и в таком виде? — спрашивал Герд.

Гаценброкер оглянулся с досадой. Возле, почти рядом с ним, сидел тот самый молодой благородный господин из Гравенгагена, который некогда возбудил в нем бешеную ревность. Да, он узнал его, но поистине только ревнивый глаз или глаз признательного человека, как у Герда, который не забыл испанской монеты, мог узнать в этом нищем страннике того самого человека, который ускакал тогда на фризском коне и вернулся теперь с посохом в руках и нищенской сумой на плече

41

 

— А, а... Вы ли это, Господи помилуй?.. Где же ваши корабли с серебром и золотом? Или они все еще находятся на якоре в денежных сундуках вашего отца? Посылать ли сейчас за добрым конем для вас опять, или вы на этот раз отправитесь на собственной паре?

Этими словами приветствовал наш актер странника, бросая на него искоса взгляды и не трогаясь сам с места

— Не пребывайте с теми, кто издевается над вами,— произнес Ян спокойно ему в ответ и переменил место, усевшись за спиной Гаценброкера.

Последний, не желая уронить своего достоинства, сделал вид, что вовсе этого не замечает, и, не оборачиваясь к гостю, продолжал речь в том же злорадном тоне:

— Удивительно, право, до чего меняются времена. Прежде обыкновенно узнавали знатных господ по сопровождающей их многочисленной свите; а теперь они путешествуют по стране пешком, как простой народ, ничем не отличаясь от какого-нибудь нищего странника.

Ян ничего не ответил: в это время отворилась дверь из соседней комнаты, и он увидел высунувшуюся оттуда фигуру Мики. Лицо ее пылало выражением радости и страха. Она приветствовала издали правой рукой пришельца, как давно ожидаемого, желанного гостя. Указательный палец ее левой руки был многозначительно прижат к губам, как бы в знак того, что они по необходимости предоставляют говорить глазам с меньшей опасностью в присутствии ревнивых ушей.

Ян тихо кивнул ей в ответ с довольным видом, и дверь снова закрылась: Гаценброкер ничего ровно не заметил. В продолжение этой краткой молчаливой сцены, тщетно ожидая ответа на свои язвительные слова, он придумывал новые, более действенные, и теперь продолжал, не меняя своего положения:

— Интересно бы знать, в самом деле, что вы думаете о перемене, происшедшей за это короткое время в нашем обоюдном положении? Всего каких-нибудь несколько месяцев назад я был ни чем иным, как ничтожным глупцом в ваших глазах, не правда ли? Я вам казался дураком, который с бесстыдной дерзостью держит себя в доме, где он не имеет ровно никакого голоса. А теперь... Вы этого, может быть, и не знаете еще... Но я вам могу сказать, что этот дом мой: я один вправе говорить здесь, что хочу, и могу выбросить за дверь всякого, кто мне не нравится. А, что вы на это скажете?..

42

 

Наконец Ян заговорил глухим, вещим голосом:

— Ты говоришь: "Я богат, у меня всего вдоволь и нет нужды ни в чем". Но ты не знаешь, что ты несчастен и жалок, беден, слеп и наг.

Эти таинственные слова неожиданно так подействовали на Гаценброкера, что он с испугом обернулся к говорившему. В ту же минуту бледность покрыла его лицо, потому что в комнату вбежал подмастерье цирюльника, восклицая в сильном замешательстве:

— А ведь это правда, правда!.. Геннес убежал, в его комнате нет ни следа рукописи, ни клочка бумаги. Но, дорогой господин, берегись теперь хорошенько старого Стефенса. Если вы завтра не сумеете дать представления, он намерен хлопотать о том, чтобы магистрат выдал привилегию ему, вместо вас.

— О, злая судьба, о, несчастная звезда, под которой я родился! — восклицал жалобно Гаценброкер.— Мои товарищи подставляют мне ногу и губят меня: бургомистр, наверное, сдержит свое грозное обещание. Но я скорее умру, чем откажусь от театральных представлений. Это — мое единственное наслаждение в жизни, это — мой посох, моя опора. И если они не дадут мне здесь играть, что мне делать тогда с моей невестой? О, я несчастный человек!

Как бы для того, чтобы усилить еще его замешательство, госпожа Кампенс ворвалась в комнату, осыпая жениха целым потоком упреков всякого рода. Она назвала его бессовестным казначеем труппы, нерадивым вождем, скрягой и трусливым болтуном, не умеющим помочь себе в нужде, разорившимся мотом, который не стесняется обирать невесту и брать ее вдовьи деньги, без всякой надежды вернуть их когда-нибудь — брать эти деньги для того, чтобы раздать их жалким комедиантам, которые умеют отплачивать за благодеяние одной лишь неблагодарностью, грубостью и насмешками.

Гаценброкер весь склонился перед этой угрожающей женщиной и сделал невольное движение, защищая голову обеими руками, как бедняк, попавший под водосточную трубу, от которой ему уже некуда бежать. Расспросив подмастерье и узнав от него в коротких словах обо всем происшедшем здесь, Ян твердыми шагами и с улыбкой на лице приблизился к находившемуся в отчаянии Гаценбро-керу. Он ударил его по плечу, бросив в то же время на Мики взгляд, который мгновенно успокоил ее гнев.

43

 

— Не теряйте мужества, соберитесь с духом! — сказал он.

Гаценброкер обернулся на эти слова и, вспомнив недавние вещие слова молодого человека, ответил на этот раз уже с большей уступчивостью:

— Вы — хороший пророк. Правда ваша, я и не знал, насколько я беден и несчастен, как я слеп и наг. Я и теперь еще не знаю, на кого вправе больше жаловаться — на мою ли невесту, которая обещала делить со мной всякие беды так же, как и радость на земле, на моих ли негодных товарищей, да поможет им Бог исправиться, или на магистрат, который не принимает вовсе во внимание моих заслуг и требует от меня невозможного! — Гренвальдт, известный автор стихотворений на случай...

— Да, но стихи нам не помогут. Мне кажется, однако, я могу кое-что для вас сделать. Вы хотите завтра представить "Эсфирь"?

— Да.

— И вы не знаете, кому поручить исполнение роли Гамана?

— Да, да... Но откуда вы это знаете? Ведь вы же тут чужой и явились, можно сказать, с большой дороги?

— Я знаю все, мой друг.

— Все? Это недурно. Не сыграете ли вы в таком случае роли Гамана, которой здесь никто не знает?

— Вот это именно я и хотел вам предложить. Приступайте к делу. Я вам помогу.

И Гаценброкер, и сама Микя с удивлением взглянули на странного гостя. А Ян, как бы не замечая вовсе произведенного им впечатления, обратился к вдове со словами:

— Вас украшает траурное платье, но больше к лицу вам будет венчальный наряд.

Микя вздохнула и вся потонула, если можно так выразиться, в глубоких, как море, глазах коварного искусителя. А Гаценброкер держал его за руки и горячо говорил:

— Так ли это? Верить ли мне ушам своим? Не шутите ли вы? Откровенно говоря, вы имеете довольно-таки шарлатанский вид, и едва ли все ваше ремесло в том, чтобы сеять правду... Но, если случайно, сегодня, в этот час, в эту минуту, вы не лжете, я не знаю, чего бы я не сделал для вас, в свою очередь.

— От вас я не жду никакой награды,— возразил Ян, снова бросая взгляд на вдову, которая прекрасно поняла его.— Я исполню с вами роль Гамана, и это — все

44

 

Я отряхну потом прах от ног моих и пойду своей дорогой.

— Бог ты мой!.. Вот неожиданность! — продолжал удивляться Гаценброкер.

— Так вы — актер? Как это странно... Да ведь вы точно с неба упали ко мне на подмостки. Если только все это не шутка с вашей стороны...

— Вы сомневаетесь в правде моих слов? Но всего только месяц назад я исполнял эту роль в Амстердаме. Не этими ли словами начинает свою речь любимец короля: "Скажи, о царь, зачем так печален твой взор?"

— Ах, черт возьми!.. Клянусь душой моей, эти самые слова произносит Гаман,— восклицал глава лейденских актеров, не находя себе места от радости и сжимая в объятиях нового друга.— Я вижу, вы как свои пять пальцев знаете роль этого первого министра. Итак, мы представим пьесу, к великой досаде Геннеса и всех моих врагов. Микя, велите позвать сюда всех наших актеров-бездельников: пусть они лопнут от зависти! И, пожалуйста, будьте внимательны к нашему гостю: я хочу, чтобы ему не на что было жаловаться здесь. Микя, дайте, во что одеться этому доброму человеку. Я не ношу бархата и золотых пуговиц, любезный Бокельсон; но мы дадим вам приличную и чистую одежду. Не сбегите только от нас, дорогой друг и благодетель! Почему вам не попировать с нами на свадебке? Не правда ли, милая, он должен это сделать? Ну, а потом, пожалуй, добрый путь! Я дам вам денег на дорогу и навсегда сохраню в моем сердце благодарную память... И вы также, Микя, не правда ли? Кто бы поверил? Вот человек с сумой и палкой — тот самый, что явился здесь сперва как знатный господин, теперь в образе нищего послан сюда Богом, чтобы вывести меня из затруднения!.. — Вина, Микя, дайте нам хорошего испанского вина: мы должны выпить за здоровье почтенного гостя!..

Микя с редкой готовностью поспешила исполнить требование и, воспользовавшись случайной минутой, шепнула на ухо торжествующему Яну:

— Нет, Ян, я не повторю "доброго пути"... Я не хочу прощаться с вами: я хочу, чтобы вы остались здесь, в Лейдене, и заняли место в этом доме, как уже заняли его в моем сердце.

И, отвечая на ее пожатие руки, Ян проговорил:

— А я могу ли желать другого, желать лучшего? Да благословит Небо ваши желания и да увенчает их на земле.

45

 

 

Глава IV

СВАДЬБА ЛЕЙДЕНСКОГО ПОРТНОГО

 

В один прекрасный день по улицам Лейдена бродил молодой человек, судя по лицу и одежде — чужестранец и скорее всего немец. Студенческая одежда была ему очень к лицу и своим покроем обличала принадлежность его к числу учеников одного из тех немецких университетов, куда уже проникло новое учение. На нем была шляпа, оставлявшая открытым лоб и сдвинутая направо. Рубаха с узкими складками свободно выглядывала из-под открытой куртки. Очень длинный плащ — остаток монастырской, послушнической одежды прежнего времени — был переброшен красиво одним концом через правую руку, в которой юноша держал маленькую книжку. Левой рукой он придерживал отвесно висевшую сбоку шпагу,— украшение, заимствованное у испанцев,— закрытую, впрочем, плащом так, что виднелись только рукоятка да конец лезвия.

Прогуливавшийся таким образом молодой человек представлял всей своей внешностью резкую противоположность местным жителям — настоящим голландцам, надвигавшим свои шляпы на самый лоб, застегивавшим куртки вплоть до подбородка, носившим у пояса лишь короткий, широкий нож и укорачивавшим с каждым днем свои плащи, по мере того, как испанцы с каждым днем удлиняли свои. Мы уже не говорим, касаясь этой разницы, о небрежной походке большинства, скрывающей сосредоточенность и большую обдуманность под маской внешней беззаботности или чисто деловой торопливости. В конце концов, однако, голландец своей тяжелой поступью опережал размеренный шаг испанского дворянина.

Юный студент выступал, как свободный воин; но маленькая заминка, то или другое неловкое движение выдавали по временам, что он недавно только усвоил себе эту осанку и свободное обращение. Были и такие минуты, когда юноша как будто совершенно преобразовывался, опускал голову и, забывая думать о походке, имел такой вид, как будто на нем была еще ряса, причем на его свежем лице появлялись складки, вызванные серьезным размышлением. В такие минуты он по временам останавливался на месте с нахмуренным лбом и мрачным взглядом, опускался на скамейку где-нибудь в тени

46

 

развесистой липы и, погрузившись весь в книгу, прочитывал несколько страниц, не сознавая окружающего, не замечая снующей возле толпы населенного города. Потом, точно подкрепив свои силы, он снова начинал бродить из улицы в улицу, словно хотел дать время своему телу усвоить вполне принятую внутрь частицу снадобья.

Возле городских ворот, ведущих в Гравенгаген, он вдруг остановился, как бы пораженный неожиданностью, прикрыл глаза от солнца правой рукой и с немалым удивлением стал всматриваться в появившиеся у ворот и отчетливо выделявшиеся в свете весеннего дня две фигуры — мужчины и женщины.

— Клянусь Вакхом, это они! — проговорил он про себя, убедившись окончательно в том, что его не обманывает воображение.— Вот радость: такого счастья я никак не ожидал!

Опершись на свою шпагу, он ждал, пока они подойдут к нему ближе. Мужчине можно было дать лет сорок на вид. У него было белое лицо; черные волосы падали длинными локонами; широкая борода имела щегольской вид. Черты лица его обладали способностью необыкновенно быстро менять выражение, а легкомысленные глаза то смотрели на свет, как глазки невинного шаловливого ребенка, то принимали деспотическое выражение, то терялись в пространстве, обличая полное забвение окружающего внешнего мира.

Его небрежный костюм, отличавшийся между прочим разнообразием цветов в различных его частях, чрезвычайно шел ему и соответствовал всему внешнему виду. Один чулок сидел на нем хорошо, другой был в складках; ушко сапога высунулось и торчало вверх; шляпа — огромный конус, похожий на гигантскую кеглю,— сидела на голове его, как после чересчур долгого пребывания в шинке.

Но взор студента не останавливался долго на фигуре этого человека; гораздо больше привлекла его внимание молодая девушка, сопровождавшая отца, которая могла бы служить последнему хорошим примером порядка, чистоты и выбора одежды. В чертах лица ее было мало общего с отцом, кроме выражения доброты и врожденной веселости нрава, кудрей темных волос и выразительных глаз: все остальное в ее лице, в ее движениях и голосе было, очевидно получено в наследство от прекрасной и любвеобильной натуры матери.

47

 

— Да, это мастер Людгер и его Анжела: я не ошибся,— проговорил снова про себя с восторгом студент.

Тот, кого он называл этим именем, между тем остановился, приподнял и положил одну ногу на другую и без церемоний чесал себе бедро. Какой-то мальчишка, проходивший мимо с корзиной угля, тоже остановился и хохотал, глядя ему прямо в лицо. Заметив это, мастер Людгер крикнул: "Вот я надеру тебе уши!" и поднял руку с таким угрожающим видом, что мальчик предпочел улепетнуть, горланя во всю мочь.

Анжела в смущении оглядывалась вокруг, и восклицание удивления вырвалось у нее при виде студента.

— Что там такое, ангелочек?

— Взгляните, батюшка, разве это не Ринальд? Вон тот высокий молодой человек? Ну, да, конечно, это он и есть. Пойдем, милый папочка, поздороваемся же с ним: он нас тоже узнал; вот он бежит навстречу. Здравствуй, Ринальд!

— Да ниспошлет Бог счастья и всяких благ моим дорогим друзьям и соплеменникам!— ответил студент, сияя весь от наслаждения радостной встречи.

— Да, Ринальд, да! — говорил мастер Людгер так же чистосердечно и радуясь, как дитя.— Вот, видишь ли, правда, что гора с горой не сходится, а люди встречаются. Ты сильно вырос, Ринальд, и у тебя уж борода. Время, значит, время... Мы не виделись, кажется, со времени Иова, не правда ли? Но, что значит этот наряд? Удивительно... Шпоры на ногах, меч, которым можно убить целую дюжину воробьев... Черт возьми! Вакхантом ты стал, что ли, или эпикурейцем?.. Я мысленно всегда рисовал себе твой портрет в монашеской рясе.

— Но, папочка,— заметила Анжела,— рыцарские одежды гораздо более к лицу Ринальду, чем монашеская ряса.

— Э, милая дочка, так не говорят прямо в глаза молодому человеку. Он и сам прекрасно знает это, и никакой надобности нет ему узнавать об этом из твоих губок. А, как ты думаешь, Ринальд?

— Не налагайте печать молчания на уста моей дорогой подруги детства, мастер Людгер. Я так счастлив, что слышу опять ее голос. Не отнимайте у меня этого счастья.

— Ну, хорошо, пусть будет по-твоему. Но рассказывай живей, как ты попал к этим голландцам? Наша история очень короткая. Три месяца тому назад мы отправились в Англию. Я надеялся заработать что-нибудь моей кистью

48

 

у этого шута, сумасшедшего Генриха1. видишь ли, милый юноша, на родине теперь нашему брату плохо приходится. Но, увы, и здесь не повезло. Его величество король связался уже с несколькими эльзасскими и швейцарскими бездарными плутами, в том числе, представь себе, оказался и беспутный Гольбейн2. И вот мастер Людгер Ринге оказался лишним. Вслед за королем и его приспешники, разумеется, также во мне уже не нуждались. При таких обстоятельствах я, разумеется, не вывез ничего из Англии, если не считать нескольких английских и французских ругательств и проклятий... Кроме того, я оставил там мертвое тело: там умерла наша старая няня, и, благодаря этому случаю, ко всем моим заботам прибавилась еще новая — попечение об этой принцессе, оставшейся на моей шее. Сюда я приехал с целью посетить человека, у которого в доме я жил двадцать три года тому назад, когда расписывал две залы в доме богатого Корнелиса. В те времена все было лучше, чем теперь, милый Ринальд, поверь мне.

— Теперь твоя очередь, Ринальд,— сказала Анжела, с нетерпением ожидавшая, пока кончит отец.— Ну, говори же, благодаря какому счастливому случаю мы видим тебя здесь? Вернешься ли ты с нами на родину? У нас есть место в фургоне, так как мы похоронили бедную Лизбетту... Отец, наверное, не будет противиться этому, если ты захочешь занять это место и ехать с нами...

— Гм, кто знает? — возразил шутливо Людгер, принимая будто бы серьезный вид.

Ринальд между тем, в ответ на слова Анжелы, взял ее за руку и сказал:

— Тысячу раз благодарю за предложение, но я не должен возвращаться пока в Мюнстер.

— Не должен? Почему? Кто может мешать тебе? Понимаешь ли ты что-нибудь во всем этом, батюшка? Я думаю, господин Зибинг, викарий церкви святого Морица, встретил бы его с открытыми объятиями, не правда ли? Разве он не заботился о тебе с ранних лет, милый Ринальд? Не говорил ли ты сам, когда оставлял Мюнстер, что он дал тебе необходимые средства для того, чтобы

___________________

1 Здесь говорится об английском короле Генрихе VIII (1491 —1547), славящемся крайним своенравием.

2 Ганс Гольбейн Младший (1497—1543) считается одним из величайших немецких художников.

49

 

изучать науки в Кельне? Видишь, я не забыла ни одной мелочи из всего, что касается тебя. Я часто думала о тебе: сказать тысячу раз — это мало.

Пока она говорила, отец нетерпеливо шагал по широким плитам улицы.

— Анжела! — воскликнул Ринальд с внезапным порывом нежности. Но, как будто вспомнив о чем-то важном, он остановился, отступил шаг назад и прибавил тихим голосом и печально:

— Викарий сам, мой опекун, заменявший мне прежде совершенно родного отца, в гневе своем на меня запретил мне возвращаться домой. Еще не пришло время нарушить это запрещение.

— Если так, нельзя ли узнать, в чем дело, и не можешь ли ты говорить о себе яснее, Ринальд? Мы стоим здесь уже час на солнечном припеке, а все еще не знаем...

— Скажу вам в двух словах, в чем дело. Я покинул Кельн и вместо теологии стал изучать светские науки у одного профессора в Страсбурге, последователя учения Лютера. Мои верования и все мои стремления принадлежат теперь всецело новому учению. Я не могу оставаться приверженцем мрака, царящего в родном моем городе. По природе я слишком искренен, чтобы лицемерить, как мой соотечественник Бернгард Роттман, столь же неблагодарный воспитанник моего опекуна, которого я нашел в Кельне. Вот я и сообщил господину Герману Зибингу о перемене моих взглядов и намерений в жизни. В ответ на это он прислал мне немногое, оставшееся от моего наследства, и сурово запретил мне показываться ему на глаза. Тогда я, с моим небольшим запасом денег, пришел сюда, в Голландию, и живу здесь в полном одиночестве. Единственный мой спутник — это сочинения доблестного Гуттена. В них я черпаю утешение, когда настоящее становится слишком тяжелым и грозит сломить меня. Вот и вся моя история...

— Вы стали лютеранином, Ринальд? — спросила Анжела серьезно и печально.

Он вздохнул, прежде чем ответить.

— Если вы хотите так назвать это... В известном смысле да, добрая Анжела. Но если это дурно, то я уже наказан жестоко тем, что вы меняете обращение со мной и говорите мне "вы" вместо "ты", которое связывало нас с детства, как брата и сестру.

50

 

Анжела не произнесла ни слова, но продолжала стоять, упорно глядя в землю. Мастер же Людгер в смущении откашлялся, потер себе руки и сказал, запинаясь:

— Гм, да... Конечно, лютеранин или что другое, если не для нее, то для меня это безразлично. Кто достаточно пожил и приобрел опыт, тот знает, как следует относиться к этим вещам. Я не осуждаю женщин за то, что они так цепко держатся старых учений и верований, но... Это не должно мешать нашей дружбе с вами, молодой человек.

Они пожали руки друг другу. Эта беседа была прервана пронзительными звуками уличной музыки на мотив веселой песни. Целый оркестр собрался у ворот соседнего дома. Во главе толпы музыкантов находился скоморох в одежде из пестрых лоскутьев, извлекавший самые невероятные, нескладные звуки из инструмента в виде мешка с трубой, причем молодец подпрыгивал и выделывал всякого рода смешные движения.

— Что это все означает? — спросили Людгер и Анжела.

— Это свадьба, друзья мои,— ответил юноша.— Хозяин этого дома, другими словами гостиницы "Трех Селедок", справляет сегодня свадебный пир. Я здесь живу, так как гостиница эта приходится мне по карману, к тому же в ее стенах живет человек замечательный в своем роде, которого я изучаю с таким же интересом, как иную книгу. Взгляните, вот он сам стоит на пороге дома. Он кланяется нам. Держу пари, он пригласит вас принять участие в празднестве: меня он уже звал, как своего домашнего, конечно. Я уверен, что он вас тоже пригласит: в своем кругу, сравнительно узком, он также щедр и гостеприимен, как какой-нибудь знатный господин в своих поместьях.

Между тем на пороге дома показался сам герой торжества, в праздничной одежде и украшенный цветами. Он подал знак музыкантам приостановиться и подошел к Ринальду и его спутникам. С достоинством поклонившись им, он сказал приветливо:

— Друзья моего почтенного постояльца и нахлебника будут всегда и моими друзьями: осмеливаюсь, господа, просить вас разделить с нами скромную трапезу. Вы окажете большую честь моему дому, если примете милостиво приглашение принять участие в нашем празднестве.

С этими словами он подал Анжеле букет свежих роз.

51

 

— Возьми, Анжела... Мы должны благодарить за любезное предложение и думаю, что мы могли бы принять его, если...

Слова Людгера были прерваны грянувшей снова музыкой; но толпа музыкантов разделилась теперь на две части, образовав проход для гостей, которые должны были таким образом с почетом вступить в дом. Хозяин дома шел впереди, следуя испанскому обычаю.

— Уйдем, отец! — молящим голосом шептала девушка на ухо отцу.— Этот человек мне очень не нравится.

— Дурочка! Мы тем более должны идти, хотя бы для того, чтобы ты отучалась от застенчивости,— шутил отец.

— Но я боюсь... Этот человек внушает мне страх,— настаивала Анжела, стараясь склонить отца.

— Ну, ну, полно, твой страх неоснователен. К тому же я угадываю, что встречу здесь сегодня целое драгоценнейшее собрание настоящих голландских типов. Может ли художник устоять перед таким искушением, как ты думаешь?

— Дочь ваша не хочет оставаться за одним столом со мной? — сказал огорченный Ринальд.

Анжела грустно покачала головой и, как бы желая доказать противное, быстро пошла вперед, опираясь на руку отца. В груди Ринальда снова ожили надежды. А художник между тем шептал ему на ухо:

— У женщин бывает какое-то темное и все-таки очень часто справедливое чутье. У этого человека такой вид, как у самого дьявола, нарядившегося с целью соблазнить какую-нибудь сестру милосердия или послушницу в монастыре. Я должен непременно как-нибудь потихоньку набросать себе его черты. В нем какая-то смесь благородного и низкого. Я никогда еще не встречал в одном лице такого смешения качеств. Кто он такой, скажи?

— Простой портной, мастер Людгер, но, без сомнения, вы угадали: этот человек заслуживает особого внимания

— Портной говоришь ты? Да, впрочем, я уже вижу подтверждение этому. Я узнаю среди гостей старшину портняжного цеха, с которым давно знаком. Здравствуйте мастер Стратнер из Гельдерна! Вот ведь где привел Бoг встретиться. Вот кого я имел в виду, Ринальд, когда говорил тебе, что приехал сюда с целью посетить старого приятеля.

— Приветствую вас, старый друг! — сказал, в свою очередь со степенным видом Стратнер, протягивая

52

 

художнику руку. — Вы явились кстати, в день радости и веселья.

Любезный хозяин предложил новым гостям занять места на верхнем конце стола и усадил смущенную Анжелу между отцом и ее студентом. Мастер Стратнер сидел по правую руку от Людгера.

Напротив этих гостей, на другом конце стола, находились венчавшиеся сегодня жених и невеста. Последняя была вся увешана жемчугом, цепочками и различными украшениями, причем имела точно преображенный вид и очевидно вся сияла торжеством и радостью исполнившихся надежд.

По сторонам стола места были заняты некоторыми представителями цеха, соседями с их женами и другими лицами, в числе которых находились: казначей магистрата Элиас Гейгеман, стряпчий и поверенный новобрачной вдовы Кампенс, типографский наборщик Стефенс, и еще двое грубоватых подмастерьев, знакомые нам уже актеры Иокум Вангест и Клаас Оверкамп, затем кум Гиле и еще один торговый человек из Амстердама — дальний родственник невесты, отличавшийся резко от всех остальных гостей своим сосредоточенным, набожным и точно окаменелым видом.

Герд и Натя прислуживали за столом в свежих передниках; еще один слуга, призванный на помощь, возился у очага. Гостиница была закрыта сегодня для посторонних посетителей. Когда все уселись и водворился порядок, жених встал с места и сказал:

— Достойный духовный отец, обвенчавший сегодня меня с моей дорогой невестой, не может присутствовать, по болезни, здесь, среди нас. Я позволю себе поэтому произнести вместо него застольную молитву. Прошу снисхождения у всех присутствующих: я сделаю это по-своему.

И он без приготовления проговорил сочиненную им молитву захватывающего содержания, вполне подходившую к данному случаю. Глубокое волнение охватило присутствующих, хотя в речи его проскользнули странные, как бы немолитвенные выражения, и в его манере говорить заметна была некоторая напыщенность, более уместная на подмостках, нежели в устах скромного духовного служителя. Многие заметили также, что он не упомянул ни о Троице, ни о святых и что, говоря о Господе называл его просто "Отцом".

Анжела, несмотря на всю свою богобоязненность, на этот раз холодно и с неприятным чувством слушала

53

 

чуждую для нее молитву. Ее отец, напротив, готовый в любую минуту похвалиться свободными взглядами, отсутствием предрассудков, а также веры и благочестия, беспечно осматривался вокруг и с любопытством рассматривал своеобразные головы в пестрой группе гостей.

Ринальд внимательно слушал говорившего, а Петер Блуст из Амстердама не только слушал, но и кивал одобрительно головой, в особенности выражая удовольствие более заметным образом во время небольших перерывов.

— Итак, да будет с нами благословение небесного Отца! Да разрешит Он нам теперь подкрепить наши силы земной пищей и в своем милосердии да не оставит нас впредь, просвещая наш дух, бродящий в темноте и влачащий на себе цепи. Аминь!

Этими словами хозяин закончил молитву, и гости принялись отведывать яства, под которыми гнулся стол. Ринальд говорил мастеру Людгеру, наклонившись к нему за спиной Анжелы:

— Что вы думаете об этом человеке? Но вы еще не знаете его. Природа щедро наделила его своими благами: остается только желать, чтобы он всегда умел ими пользоваться для хороших целей. Удивительнее всего дар слова, которым он обладает. Но, поверите ли, этот человек, который мог бы, как видите, украсить церковную кафедру, в то же время прекрасный актер и как портной не хуже другого сошьет сюртук, а между тем сумеет занять гостей в своем трактире всякого рода забавными шутками и действиями.

— Он бывал во многих странах и многое видел,— заговорил, в свою очередь, Стратнер.— Когда-то он был моим учеником и доставил мне много неприятных минут. Должен сознаться, что я его терпеть не мог до недавнего времени. Но удивительные происшествия в его судьбе, а также перемена в отношении ко мне сделали меня его другом.

— Расскажите, пожалуйста: я люблю всякого рода необыкновенные истории,— сказал мастер Людгер Ринге. И Стратнер начал рассказывать историю Яна Бокельсона с самого момента его появления в городе.

Казначей магистрата говорил между тем, смеясь, невесте:

— Никогда, черт возьми, не видал еще я вас такой довольной, как сегодня. И я вам должен сказать, меня радует, что вы так мало огорчаетесь отказом ваших

54

 

родственников от приглашения на свадьбу. Пусть эти надменные глупцы делают, что хотят. Ведь если бы вы обменялись кольцами с Гаценброкером, они все равно не пришли бы.

Микя, смеясь, кивнула головой в знак согласия, а Стефенс крикнул через стол:

— И что они только воображают себе, эти торговцы фитилями? О Гаценброкере они говорили, что он "всего только комедиант", о Бокельсоне — "всего только портной и странствующий поэт".

— Только поэт,— повторил Ян, презрительно сморщив нос.

— Да, поэт, который не сегодня-завтра должен заседать в думе,— пророчествовал казначей.— Разве этот пролог или эпилог — не знаю, как его там,— который вы сочинили и посвятили магистрату, не приобрел вам уже благоволения бургомистров? Вы уже почти что получили здесь права гражданства и, разумеется, еще гораздо более возвыситесь, когда обнаружатся все ваши достоинства.

— Не преувеличивайте моих заслуг, сударь,— возразил Ян, с лицемерным смирением.— Господь — все, человек — ничто; а я один из ничтожнейших слуг Его.

— Ну, вы слишком скромны... Человек, который знает латинский язык и, не оставляя своего ремесла, сочиняет стихи так легко, что они у него льются, как вода в источнике,— заговорил, в свою очередь, болтливый Гиле.— Правду сказать, с тех пор, как мастер Ян сочинил для меня новый стих, я получаю вдвойне "на чай".

— А как спешат все в театр, как только объявят, что Ян Бокельсон принимает участие в пьесе и исполняет роль царя,— сказал с увлечением Иокум Вангест.

Ткач Оверкамп напомнил, как Ян уничтожил сразу все величие Гаценброкера.

— Ого, да, тот так и полетел в преисподнюю! Желаю всяких благ вам, Бокельсон, и вашей благочестивой супруге, конечно, не менее,— сказал Стефенс льстивым тоном.

Многие за столом последовали его примеру.

— Благодарю вас, друзья мои, хотя боюсь, что ваши похвалы сделают меня, пожалуй, надменным. Но переменим разговор: я не люблю вести речь о побежденном сопернике за его спиной.

Ян пожал руку Мики

55

 

— Не правда ли, милая? — спросил он.

На верхнем конце стола Стратнер продолжал между тем рассказывать.

— Ну вот, когда Гаценброкер увидел, что Ян имеет больше успеха, чем он, и заслужил наивысшее одобрение магистрата, тогда он стал дерзок с ним и хотел удалить его вовсе из дому. Это было как раз в самый вечер накануне предполагавшейся свадьбы: этот глупец вообразил, что держит свою невесту в кармане так же верно как я держу талеры в этом кошельке.

И болтун потряс туго набитым кошельком.

—Как ни радует меня встреча с вами, барышня Ринге,— говорил огорченный Ринальд своей соседке,— все-таки я сожалею о том, что вы принуждены сидеть здесь, несмотря на скуку и неудовольствие; общество это вам не может нравиться; к тому же у вас сосед, на которого вы не хотите даже взглянуть. Я вижу, что вам неприятно мое присутствие. Вы меня больше не любите, Анжела.

— Да, я должна сознаться,— ответила Анжела сухо.— Я вас теперь не так люблю, как прежде.

Потрясенный до глубины души, Ринальд вскочил с места и выбежал вон. Молодая девушка почувствовала также боль всем сердцем при виде его волнения, но, сохраняя наружное спокойствие, она осталась сидеть неподвижная как статуя.

— Черт возьми! — воскликнул художник по-английски.— Этот комедиант, по-видимому, был грубый парень. Я думаю, что и невеста была того же мнения, и едва ли ей это нравилось, потому что...

— Да вот вам доказательство! — ответил Стратнер, указывая на молодых.— Она тут же на месте дала ему отставку и объявила, что выходит замуж за Бокельсона. Поневоле пришлось ему этому поверить; но тогда он пришел в ярость и хотел драться с Яном на ножах. Однако Ян, как умный человек, уклонился от этого и успел так поладить с актерами, что они во всем стали его слушаться и, в конце концов, здорово поколотили Гаценброкера и заставили его уйти из города вовсе. Куда он делся после этого, я не знаю.

— Не пора ли нам идти, отец? — просила Анжела.— Эти люди начинают шуметь: даже, как видишь пивные кружки летят под стол.

— Но, куколка моя, это доказательство только, что желтый рейнвейн появится скоро на столе — возразил

50

 

Людгер, с лакомым видом.— Дитя мое, я люблю рейнвейн. К тому же лица этих людей становятся все более выразительны; а потому мы подождем еще, не правда ли?

Вслед за этими словами, которые он произнес таким кротким тоном, на какой только был способен, последовало отчаянное проклятье, прогремевшее с одного конца стола до другого.

— Что такое? Что случилось? — спрашивали, с одной стороны, озабоченная Анжела, с другой, разгоряченный Стратнер Людгера, который топал ногами, как одержимый бесом.

— Пусть гром и молния поразят эту дьявольскую страну, где даже осенью не дают покоя проклятые насекомые! Взгляните на мою руку! Посмотрите, какой вскочил волдырь!

— О, это пустяки,— сказал хладнокровно Стратнер.— К этому привыкают понемногу и потом комары оставляют нас с течением времени в покое.

— Что случилось, милостивый господин и гость мой? — спросил за спиной Людгера услужливый хозяин появляясь с бутылкой и бокалом в руках.

Неудовольствие Людгера тотчас смягчилось при виде вина, и он чокнулся с хозяином.

— А вы, милая барышня, позволите предложить также и вам? — произнесла невеста, подавая Анжеле неполный стакан.

Девушка покраснела и, прикоснувшись губами к вину сказала смущенно:

— Желаю вам счастья с вашим супругом, любезная госпожа.

— Небесный Отец снисходит к молениям ангелов своих,— сказал Бокельсон, как бы в ответ на слова Анжелы, в свою очередь чокаясь с ней.

Но стакан задрожал в ее руке и, испуганная устремленным на нее взглядом Бокельсона, она, не выдержав этого взгляда, отвернулась. Между тем новобрачные рука об руку обходили вокруг стола, чокаясь и принимая пожелания счастья.

— Какие отвратительные глаза! — с негодованием проговорила про себя Анжела и обратилась к отцу.

Последний в это время весь погрузился в рассказ Стратнера который продолжал:

— Ну, так как он теперь обратился ко мне чистосердечно, то я простил ему все прежнее и помог ему вступить

57

 

в цех. Кройка его, разумеется, оказалась неважной, но я помог ему, приложил свою руку: и его приняли, тем более, что для него, в сущности, важно было только звание. Таким образом, он стал мастером и сдержал обещанное мне. Благодаря уменью красиво говорить и убеждать каждого, он привлек многих на свою сторону, тем более, что ни для кого не был соперником. В конце концов даже те, которые прежде были против меня, теперь подали голоса в мою пользу: и я был избран старшиной. А? Не правда ли, рука руку моет!

— Говорят, что так, господин старшина.

— Да, так вот, каждый получил, что ему надо было. Он — жену, она — мужа, а я... но это в сторону. Он сделал карьеру и обязан этим прежде всего мне, а затем жене, госпоже Кампенс. Ну, все, что он там еще рассказывал об ожидающих его наследствах — все это басни, разумеется. Жена этому верит, но родственники все знают, что это одни выдумки, и я тоже знаю. Но что из этого? Он достаточно обеспечен в будущем и без наследства. Ну, а ветреность пройдет с годами.

— Зачем вы так упорно обращаетесь спиной к вашему соседу? — прошептала на ухо молодой девушке Микя, вернувшись к ней опять.— Это нехорошо с вашей стороны,— прибавила она.

Анжела испуганно обернулась и взглянула на Ринальда. Она не заметила, как он вернулся и тихо занял прежнее место. Опечаленное выражение его лица произвело на нее такое впечатление, что она поспешила опять отвернуться скорее, чтобы скрыть появившиеся у нее на глазах слезы.

— Не трогайте барышню,— сказал Ринальд кротко, обращаясь к госпоже Бокельсон.— Я сам виноват. Я обидел ее необдуманным словом и буду ждать, пока со временем она, может быть, простит меня.

В это время раздался общий смех за столом. Веселье исходило с того места, которое занимал Бокельсон. Все те, кто не знал причины смеха, с любопытством требовали повторения шутки, вызвавшей его.

— Если это мастер Ян сочинил что-нибудь смешное, пусть он повторит или пусть поставит две бутылки вина! — прохрипел Стратнер во всю силу своих легких.

— Э, что там! — воскликнул Ян, одушевленный какой-то странной веселостью, напоминавшей проказы гномов.— Я поставлю вам две бутылки, черт возьми, и шутку мою сверх того, если стоит ее повторить.

58

 

— Да, да, хотим слышать шутку! — повелительно требовал общий голос гостей.

— Помилуй Боже! Что за люди! — со вздохом подумала Анжела, измученная этим окружающим ее пьяным разгулом, мыслью о Ринальде и соседством Бокельсона, внушавшего ей страх.

— Я хотел только научить Вангеста, как стать невидимкой,— сказал Ян, смеясь, и произнес следующие стихи: "Необходимо для этого шесть вещей — пара кружек прежде всего, наполненных колокольным звоном, потом кукушка, кукующая зимой, собачья шкура, по которой ни разу не пробежала блоха, льстец, не гнувший спины, и амвон, с которого еще не раздавалась ложь. Все это смешайте в одном горшке и прибавьте еще немного черного куриного помета. При помощи этого средства вы можете стать невидимкой и вам удастся все, что вы ни задумаете".

Шутка это была образцом остроумия, царившего в те времена среди цеховых мастеров, в гостиницах и на всякого рода пирушках. Оглушительные рукоплескания были наградой автору этого внезапно сочиненного стихотворения, который с таким комизмом его произнес, что сам шут его актерской труппы мог бы на этот раз позаимствовать у него.

— Заметьте только, каким огромным влиянием он пользуется среди этих людей,— сказал Ринальд, который отошел от Анжелы и стоял теперь за спиной у Людгера.— Он трогает их, когда хочет, до слез, с минуту спустя, уже заставляет их смеяться, как Петрушка.

— Я непременно должен написать его портрет, если только ты можешь мне завтра это устроить — сказал Людгер, отпивая из своего стакана.

— Ты забываешь, батюшка, что у нас все дни наперечет до дня рождения достопочтенного нашего пробста1 и что он сам обещал присутствовать в этот праздник в соборе.

Анжела произнесла эти слова с особым ударением. Ринальд молчал, закусив губы.

— Ты совершенно права, ангел мой: твои слова вполне благоразумны. Правда тоже, что нам предстоит не близкий

_________________

1 Пробст (Probstpropst, испорченное латинское praepositus) — поставленный во главе. Так называли в средние века эконома. А затем за этим титулом осталось только значение священника, служащего в кафедральном соборе.

59

 

путь и что лошади у нас далеко не епископские. Ну, половинку дня, я думаю, я могу все-таки украсть для себя. Да, я так хочу, черт возьми! Я не буду спокоен, пока не напишу этого портрета. В этом лице есть что-то такое... Лев, тигр и обезьяна отражаются в нем в одно время, точно в зеркале.

На лбу художника появились вдруг морщины, точно туча на ясном небе, и, косо взглянув на дочь, он сухо проговорил:

— Надеюсь, я сохраню еще некоторое значение у себя в доме и могу пожертвовать половину дня своему искусству, не спрашивая ни у кого согласия. Или капризная принцесса думает окончательно держать меня у себя под башмаком.

Испуганная этим недовольством отца и его дурным расположением духа, Анжела поспешила произнести несколько ласковых слов, тотчас успокоивших брюзгливого старика и превративших его снова в нежного, обожающего дочь отца.

— Ну, ну, ну... только не огорчайся, милая моя дурочка. Твой голос, разумеется, всегда будет решающим. Как ты хочешь, так и постановит рейхстаг. Да ведь и в самом деле меня связывают с пробстом самые тесные узы благодарности...

В это время Ринальд подошел к нему вместе с Бокельсоном и шепнул художнику:

— Переговорите с ним сами. Он достаточно тщеславен для того, чтобы пойти навстречу вашему желанию. Вам нетрудно будет получить его согласие.

— Вы хотите писать портрет с меня? — обратился к нему Бокельсон.

Он был польщен этим предложением, но все-таки в тоне его звучала ядовитая насмешка, отравлявшая все его самые льстивые речи, как только он находился под влиянием вина.

— Неужели такой превосходный художник, как вы, не находит предмета, более достойного для изображения, чем такой незначительный человек — не более, как простой ремесленник.

— Меня зовут Людгер Цум-Ринге. Вы должны знать о моем искусстве: имя мое достаточно известно далеко за пределами моего отечества,— возразил художник, не стараясь быть вежливым.— И я не знаю, кто превзошел бы меня в живописи где бы то ни было, в любой части

60

 

света: вы правы, если это хотите сказать. Но, черт возьми, знаменитый и назабвенный Альбрехт Дюрер увековечил своей кистью нюрнбергского башмачника: почему же мне не изобразить лейденского портного, а?

— О, это большая честь для меня, высокоталантливый мастер; я не могу равняться со знаменитым вашим Гансом Саксом1. Если я могу произвести что-нибудь в области поэзии, это обнаружится только тогда, когда у меня будет здесь своя школа и свои ученики. Я научу их театральному искусству: тогда со сцены они будут передавать зрителям то, что вынесут от меня.

— Вы положите начало новому будущему, свободному от нынешних оков!— воскликнул студент с восторгом.— Прошло время напыщенных миннезингеров2, украшенных золотыми шпорами и настраивающих арфу только в стенах гордых замков: народ сам должен стать предметом поэзии и песнопенья.

Анжела снова, как прежде, на улице, с глубоким удивлением взглянула на юношу.

— Много званых, но мало избранных,— сказал Ян, опустив глаза в землю, как бы опасаясь выдать тщеславное удовольствие, с которым уши его внимали заманчивым предсказаниям грядущего успеха.

— Бросьте только это ханжеское изречение, дорогой мой хозяин! — воскликнул Ринальд.— Оно вмешивается всюду, как снегирь, сующий свой клюв. Все призваны пользоваться благами мира и здесь, на земле, и там, на небесах; среди всех призванных есть также много избранных. Не безумие ли думать, что наше душевное благо мы можем получать только как вассалы от другого человека, рожденного в прахе, как мы сами? Неужели свобода принадлежит только дворянам, а религия — одним священникам? А мы все, люди, толпа, один вес которой подавляет всех этих немногих избранных, неужели мы должны оставаться вечно безличными? Если все это так зачем тогда нам даны разум и чувства?

— Черт возьми! — воскликнул художник.— Ринальд какой бес овладел тобой? Твои слова похожи на острый, отточенный, звенящий меч.

Ян с сосредоточенным видом поднял к небу указательный палец и глухо пробормотал:

_____________________

1 Немецкий поэт 16 века.

2 Так в средние века называли лирических поэтов в Германии.

61

 

— И цари земные, властители, и все сильные мира сего спрятались в горах и пещерах и взмолились: "Обрушьтесь над нашими головами и схороните нас от глаз Того, Кто восседает на престоле, ибо наступил день Страш- ного Суда, и кто устоит перед лицом Его?"

Стратнер уснул во время этой беседы. Людгер, напротив, потрясенный пророческим тоном Яна, пришел в возбужденное состояние. Он вскочил с места и, порывисто взяв Анжелу за руку, сказал:

— Пойдем, дитя! — Эта атмосфера раздражает меня. Эти двое господ могут совратить многих с пути и вселить возмущение против императорской власти.

— Позвольте мне проводить вас до вашей гостиницы.— сказал Ринальд. становясь вдруг тихим и кротким

Ян оставался все еще в прежнем положении, неподвижным. Его взор был обращен вверх и, казалось, застыл в созерцании.

Анжела с каким-то чувством ужаса и гадливости хотела проскользнуть незамеченной: но в эту минуту он очнулся и, не сознавая состояния, из которого только что вышел, сказал любезно и льстиво, обращаясь к девушке:

— Вы спешите уйти, о прекраснейшая из прекрасных, прелестное творение Небесного Отца? Почему не хотите вы украсить вашим присутствием танцы, которые начнутся здесь, как только заблестят огни?

Он протянул к ней руки, но она бросилась в сторону, словно увидела перед собой змею, и поспешила уйти, в сопровождении Ринальда.

— Разве я оскорбил вашу дочь? — обратился Ян холодно к Людгеру.

— Э, полноте, милейший! — ответил художник, не твердо стоявший на ногах.— Девушке Ринальд нравится больше, чем вы — вот и все. А мне ваша голова нравится гораздо больше, чем голова Ринальда. Вы точно удивительный пророк... В лице у вас много чего-то такого... как бы сказать?.. Рокового... Да, слово найдено. А завтра я приду писать ваше изображение.

— Когда вам угодно. Мы, простые люди, не можем позволить себе долго праздновать свадьбу. Ремесло предъявляет свои права и в самый медовый месяц. Я к вашим услугам, когда хотите.

Ян проводил художника до порога дома и остановился перед зеркалом в нижнем этаже.

62

 

— Роковое лицо! — сказал он сам себе.— Еще бы! Я думаю, ты прав, немецкий пес! За этим лицом скрывается больше, чем думают люди, и никто другой не предназначен произвести великие перемены на земле. Да, придет время, о котором говорят пророки, о котором мечтает юность!

Потом задумчиво и мрачно он прибавил:

— Ни разу еще эти черты не привлекли симпатии чистой девушки, но почему-то слабые и бесстыдные женщины все соблазняются мной... А мне нравится эта вестфальская девушка, но вместо расположения я видел в ней только отвращение. Гм... Если бы они остались в Лейдене, она принадлежала бы мне, назло самому дьяволу. Ни перед чем не остановился бы я... Разве только, если есть у нее такой талисман, что оберегает неприкосновенность дев.

Петер Блуст, приказчик, приблизился к нему: и черты лица Яна, когда он его увидел, мгновенно преобразились. Они приняли серьезное выражение, вместо похотливого.

Качая головой, указал Блуст наверх и сказал:

— Там Вавилон. Зверь вышел из клетки. Они играют и поют, наряжаются в пурпур и багрец и готовятся к танцам. Как допускаешь ты это в своем благочестии?

— Друг мой, каждый пусть творит свою волю. Двери дома жениха должны быть открыты гостям; и хотя бы он презирал сам вино, он должен выжимать виноград для других.

Приказчик глубоко вздохнул.

— Скоро явится Судья,— сказал он.

— Да, брат мой: так сказано в Писании.

— Я пойду домой и буду беседовать с Отцом.

— О, да, да, любезный брат! Мысленно я буду с тобой.

— Жажда спасения души не сильна в этом городе.

— Молись и надейся, брат мой. Дух растет медленно, пока окрепнет.

— Хорошо. Будем молиться и приносить покаяние, брат мой.

— Аминь, любезный брат.

Петер Блуст ушел, а Бокельсон вернулся к прежнему веселому настроению и к бурным желаниям.

Между тем Людгер с Анжелой и Ринальд все еще прогуливались вблизи. Мужчины вели оживленный разговор, а молодая девушка прислушивалась в особенности внимательно к словам Ринальда. Эти слова, казалось,

63

 

давали ей ключ к входу в тот странный, пестрый мир золотых мечтаний, в котором юноша жил, слепо и с детским простодушием веря в близкое воплощение его на земле.

— Но что же ты делаешь здесь? Что нашел ты в этих голландцах? — спросил с пренебрежением Людгер, наступая на ногу прохожему и не думая извиниться.

— Я буду оплакивать мою несчастную, угнетенную родину в печальных песнях. На родине оставаться я больше не могу. Здесь я ступаю по чужой земле; и только время от времени доносится до меня звон цепей моих братьев. Я думал отправиться в Англию и, может быть, исполню еще это намерение некоторое время спустя. Но здесь живет народ, который составляет отпрыск немецкого народа, выродившийся отпрыск, если хотите, но это родство делает его все-таки дорогим для меня. К тому же здесь, в этих провинциях, зарождается движение, которое скоро, я не сомневаюсь в этом, вырастет и опрокинет все вокруг себя. Источник возрождения Германии в Англии и здесь. Мои соотечественники питают пристрастие ко всему иноземному, быть может, вместе со многим дурным они хоть раз возьмут и хорошее.

— Да, Ринальд, ты прав; эти слова мне по душе,— заметил Людгер.— Чужеземное, нидерландское искусство им дороже всякого отечественного.

— И вот,— продолжал Ринальд,— я живу здесь, как барсук в норе, во время зимней спячки, и мечтаю о том, когда возгорится заря прекрасного будущего. Из Виттенберга раздалось впервые слово, послужившее лозунгом освобождения. Это слово зажгло искру в немецких сердцах, обладающих свойством воспламеняться на смелые подвиги только под влиянием чудесного. Но одного слова мало: это только альфа, первая буква азбуки, начало дела. В конце концов учение Лютера все-таки пахнет рясой: мир ждет, пока распустятся цветы нового учения, прежде чем...

— Да, да, пахнет рясой: знаешь, Ринальд, это прекрасно сказано. Я ничего не имею против доктора, ничего... Я человек без предрассудков и вздорных суеверий: для меня все равно — поляк, индеец или лютеранин. Господь там все это просеет и найдет "своих"... Но доктор все-таки монах и останется им.

— И все-таки, Людгер, он — настоящий сын немецкой земли. Он любит свою родину, и за это я его уважаю

64

 

Он говорит смело правду в глаза испанскому императору и римскому папе. О, силы ада! Чужеземцы навязывают нам законы, и эта нация не делает движения, чтобы сбросить с себя это чужое ярмо и выйти из ига. Император, не умеющий говорить по-немецки, держит в своих руках ключи от нашей земли! Священник, бранящий нас десять раз в день на своем языке немецкими дураками и медведями, держит в своих руках ключи от нашего рая! И если бы император скончался, наши благородные выборные права были бы тотчас же проданы, как продают вещи с торгов, за деньги и в обмен на ложную присягу. Да, сами же избиратели, исконные немецкие принцы и герцоги, продают немецкие вольности за деньги и пожалования! Они питают взаимную ненависть друг к другу и враждуют между собой сильнее, чем турки с христианами. В раздоре ищут они спасения, угодливостью приобретают почести. Всюду преследуется всякое проявление свободного духа в молодежи и свобода совести попирается ногами. Религиозная вражда пустила корни везде: в Баварии саксонского лютеранина предают сожжению на костре, а в Саксонии изгоняют, побивают камнями или вешают за католицизм. Помоги нам, Господь, пережить эти тяжелые времена! И вот вам ответ на вопрос, почему я здесь, а не дома: там, где управляет и проповедует меч, где чужеземный суд кровавыми казнями душит ум и совесть народа, там честный человек не может жить.

— А ведь он прав, Анжела, знаешь? Посмотри на него... Ей-ей, это все так и есть, как он говорит. Вечный раздор уничтожает все искусства и ремесла. Кто из немецких князей даст медный грош на то, чтобы поддержать отечественного художника? Мастер Лука1— исключение, и это — угодливый льстец по натуре; притом одна ласточка еще не делает весны. А какую пользу можно иметь от всех этих епископов и аббатов, скупящихся даже на восстановление пострадавших от времени картин? В крайнем случае они охотнее платят какому-нибудь чужеземному бездельнику за то, что он изобразит на стенах церквей невозможной краской синие горы или хромых святых и толстых мадонн. Черт возьми! Зло берет меня до того, что я, право, не знаю, не лучше ли было бы

_________________

1 Здесь говорится о Луке Кранахе (1472—1553) — придворном живописце курфюрста Фридриха Мудрого. Он пользовался благосклонностью многих курфюрстов.

65

 

уйти вовсе от этого празднования дня рождения нашего пробста?

— Милый батюшка, не забудь, что мы все-таки многим обязаны ему. Ринальд — молодой человек, он не связан ничем и может поступать, как ему вздумается, тогда как ты...

Она не докончила, а возмущенный тем, что она хотела, по-видимому, сказать, художник воскликнул с гневом:

— А вы — старикашка, старый дурак, старый инвалид и должны угождать, кланяться, вилять хвостом — не так ли? Я верно угадал, что ты думала, моя принцесса и мудрая семнадцатилетняя докторша? Ты — желторотый цыпленок, еще не вылупившийся вполне из яйца. Я стар и ни к чему не годен по-твоему, черт возьми! Искусство никогда не стареет. Воображение мое так же кипуче теперь, как двадцать лет назад. И голова, и сердце во мне так же молоды, как в прежние годы; только к этому еще прибавился опыт. Смотри, пожалуйста... прошу не учить меня! И Ринальду я ни в чем не уступлю. Не думай, пожалуйста, Ринальд, хотя бы и борода была у тебя так же велика, как моя. Не понимаю, как позволяют себе молокососы навязать свою мудрость тому, кто видел жизнь? Пережили вы что-нибудь, создали сами что-нибудь? Я тебя спрашиваю...

— Мы учились кое-чему, дорогой мастер, и к тому же наследовали плоды мудрости наших предшественников. Поэтому мы богаче, чем они,— возразил, смеясь Ринальд и скромно прибавил: — Возможно, что мы ошибаемся, возможно, что мы сами когда-нибудь бросим знамя, которое теперь высоко держим; но сейчас никто не в силах поколебать нашу веру в лучшие дни, в то, что они должны придти, хотя бы после долгой ночи, после долгого промежутка тьмы и насилия. Как? Нам проповедуют в церквах о победе Евангелия над злобой фарисеев и упрямством язычников; мы слышим на школьных скамьях повесть о превосходных республиках древности, с их свободными гражданами, героями и переворотами, о полях, обагренных кровью в борьбе за свободу, о приобретенных правах; перед нами возвышают образы героев как пример для подражания,— героев, которые были такими же людьми, как мы. Когда же мы начинаем осматриваться вокруг и воодушевляемся стремлением сделать что-нибудь для нашей родины в том духе, как нас учили, как нам вдохновенно вещали, указывая высокую цель; когда мы,

66

 

повторяю, задумываем подобное — нас подвергает гонению, оковам и казням та самая сила, на служение которой нас будто бы воспитывали. Кто в состоянии переварить это, снести?.. Пусть не дают по крайней мере львиного воспитания собакам, если хотят, чтобы они оставались собаками.

— А ты что скажешь, Анжела? И в этом он прав, по-моему. Необыкновенная голова у этого юноши. Ты еще будешь когда-нибудь первым министром, Ринальд, или воеводой, я уверен в этом. Да, Анжела, так оно и должно быть: молодое поколение должно спасти нас. Если бы у меня был сын, он должен был бы стать превосходным художником, искуснее меня: ведь он к своим дарам присоединил бы унаследованное от меня. И он смешал бы с грязью этих заморских пачкунов, стер бы их с лица земли.— Ну, однако, не огорчайся, ангел мой. Ты ведь не виновата в том, что ты не мальчик. Но почему твоя рука дрожит в моей? Холодновато стало — не правда ли? Пора домой, дитя мое: ты не должна мерзнуть. Доброй ночи, Ринальд; до свидания, до завтра.

— До завтра,— ответил юноша. И в голосе его звучала опять печаль. Но его сердце забилось вдруг горячо и с новой силой, когда Анжела подала ему руку и сказала дружески:

— Если и не до завтра, Ринальд, потому что завтра мы, наверное, уезжаем отсюда, то, во всяком случае, до скорого и приятного свидания.

Смущенная улыбка художника свидетельствовала о том, что он не выйдет из повиновения дочери. Тем не менее Ринальд после этих прощальных слов чувствовал себя таким счастливым, каким уже никак не думал быть. В этих словах звучал залог примирения и ожидавшего его счастья.

 

 

Глава V

ДОМАШНИЙ РАЙ

 

Вечерняя заря роняла свои лучи в окна гостиницы "Трех Селедок" Герд был занят уборкой валявшейся повсюду посуды; Натя сидела у очага и чистила репу. Кроме них здесь в эту минуту не было ни души, ничье ухо не грозило подслушать обычную болтовню слуг между собой в полупраздные часы

67

 

Но оба они, как молодой человек, так и Натя, не расположены были к веселой, праздной болтовне. Натя печально опустила голову вниз; а Герд, терзаемый ее печалью, тщетно ломал себе голову, придумывая слова, которые прогнали бы царящую в комнате тоску и нашли бы отклик в сердце Нати.

— Ого, какой яркий закат! — робко заговорил он наконец.— Это предвещает назавтра дождь и ветер.

Натя не ответила и даже не оглянулась на окно. Герд решился еще раз попытать счастья.

— А все-таки,— сказал он,— меня радует эта заря, хотя она и обещает дурную погоду, она ведь разрумянит опять ваше лицо. С каких пор уже вы бледны, Натя.

Натя устремила на него мрачный, недовольный взгляд и опять поспешно опустила голову вниз. Герд терял всякую надежду вызвать ее на разговор, но продолжал:

— Да, это были два хороших денька, нечего сказать, и одна прелестная ночь. У меня глаза до сих пор точно серой натерты; и от усталости я нескоро в состоянии буду заснуть.

— Можете утешиться, глядя на меня. И со мной то же,— сказала глухо и медленно Натя.

Герд продолжал, оживившись:

— Не правда ли, Натя, в этом доме с каждым днем все становится пестрее?.. Эти разгульные подмастерья и девушки, собиравшиеся здесь эти дни, продолжали бы свои забавы и сегодня, если б не праздничное богослужение и причастие в церквах. Не многие из них, правда интересуются этим и чтят святых от чистого сердца, но городские постановления становятся все строже по мере того, как возрастают нечестие и безбожие.

— Ну, не мешало бы еще построже,— со вздохом заметила Натя.

— И что бы только сказал покойный мастер Кампенс, если бы он увидел теперь свой дом! При нем "Три Селедки" были на самом лучшем счету. Когда я уходил из дома моих родителей они говорили мне: "Милый сын, ты идешь служить в дом честного человека и можешь научиться там только хорошему. Старайся же прежде всего быть честным и бери с хозяина пример благочестия и прилежания в труде". А знаешь ли, что они говорят теперь? "Возьми на плечи свой узелок и ищи себе хлеб в другом месте, пока ты не сошел с пути". Да я так и думаю сделать. Натя.

68

 

— Вы бросаете службу здесь?..— спросила Натя и прибавила быстро: — О, как вы хорошо делаете!.. Уходите, уходите скорее!..

— И это вы, Натя, как раз вы это мне говорите? — произнес с горечью Герд.— Разве я не ушел бы отсюда уже год назад? Я остался, потому что вы тогда вернулись опять в дом. Разлука с вами для меня хуже смерти Сердце у меня истекает кровью при мысли, что я оставлю вас здесь.

— Вы дитя. Чего вам нужно от меня? Чего вы хотите? Подумайте о том, что вы ведь несколькими годами моложе меня. Мы слишком неровная пара. К тому же...— Она запнулась.— Вы знаете, ведь я невеста...

— О, это меня мало тревожит, Натя,— возразил он.— Этот ваш рейтер давно обещает вернуться, но все это слова. Клеве далеко; и там, по-видимому, праздные рейтеры легко находят любезных девушек, которые помогают им весело проводить время.

— Дал бы Бог, чтобы это было так,— прошептала Натя, еще усерднее склоняясь над работой.

— Что вы сказали?— переспросил Герд.— Ну вот, теперь опять не добьешься от вас слова, а между тем я думаю только о вас. Возраст ничего не значит: об этом нечего и говорить. Жена бочара Нельса на десять лет старше мужа, но так же хороша и свежа, как вы; и они живут так счастливо, как только могут жить люди. А наши господа? Госпожа Микя несколькими годами старше мужа, а они любят друг друга, как голуби. И это после двух лет супружества,

— Внешность бывает обманчива, добрый Герд.

— Если бы и так, какое дело мне до других? Для меня важно то, что касается вас и меня. Вы добрая, благочестивая девушка, а во мне вы имеете честное голландское сердце. Не стоит и говорить о том, что у меня есть небольшие денежки — сбережения родителей: мы могли бы завести свой шинок и бочарную мастерскую. Но главное, если бы вы знали, как сильна моя привязанность к вам... Какой удар был для меня, когда вы, вскоре после замужества госпожи, поссорились с хозяином и оставили вдруг дом: это отравило мне жизнь. Если бы ушли вовсе из Лейдена, я пошел бы за вами, черт возьми! Но вы остались служить в гостинице "Золотой Шар": я мог видеть вас каждый день, пожелать вам доброго дня — и был счастлив этим. Да, счастлив... пока

69

 

вы не вернулись сюда так же неожиданно, как оставили этот дом. Я думал тогда, что вы это сделали, может быть, отчасти ради меня, но, к сожалению, я ошибся. Вы были так же холодны со мной, как прежде. Но искренне любящий никогда не теряет надежды и ждет… Однако вы не слушаете меня, Натя? Что вы делаете с ножом? Ведь ваша репа упала, и у вас нет ничего в руках... Натя, вы спите? Очнитесь же...

Он тронул ее за руку. Она вдруг сильно вздрогнула и, оттолкнув его, сказала с гневом:

— Ну, да, да, ты хорошо проповедуешь: лучше было бы для меня не возвращаться и не переступать этого порога.

— О, если так, еще не все потеряно,— возразил он.— Уйдем вместе из Гоморры, Натя: у нас всего будет вдоволь.

Но она еще раз оттолкнула его, воскликнув со слезами:

— Нельзя, нельзя... Я не могу!

И, закрыв лицо руками, она прошептала:

— И все-таки я должна. О, Матерь Божия, помоги мне!

В эту минуту послышался голос госпожи Бокельсон. Нарядная, затянутая и нарумяненная, она появилась, провожая казначея муниципалитета из внутренних комнат дома. Ее глаза сверкали с трудом сдерживаемой злобой, между тем как губы улыбались. Казначей имел весьма серьезный вид. Провожая его поклоном, она сказала:

— Благодарю вас, сударь, за сообщение и советы. Я воспользуюсь ими и постараюсь достать денег. Но, во избежание сплетен, прошу вас сохранить все в тайне так же, как и я это сделаю.

— Если долг будет уплачен,— ответил сухо казначей,— я могу обещать вам это; если же нет...— Он сделал движение плечами и прибавил: — У вас есть еще впереди три дня: это не очень много, но, с другой стороны, можно многое сделать. Вы не захотите подвергнуть вашего мужа всем неприятностям этого положения, а потому постарайтесь как-нибудь себе помочь.

И он ушел с напыщенным видом, как нахохлившийся индейский петух.

Искусственная улыбка тотчас исчезла с губ госпожи: и темные тучи беспрепятственно обложили ее лицо. Взглянув на солнечные часы, она позвала Герда.

— Пойди,— сказала она,— посмотри на гравенгагенскую дорогу, не видать ли мужа? Он обещал наверняка

70

 

вернуться сегодня вечером. Ну, беги скорее, как только можешь.

Герд ушел с неудовольствием.

— Пятый день уже продолжается та же гонка,— проворчал он, отправляясь исполнять поручение.

— Иди же наверх,— обратилась теперь госпожа Микя к Нате.— Здесь тебе уж нечего делать, а ребенок наверху плачет.

— Иду,— ответила девушка тихим, сдавленным голосом, медленно двигаясь, как будто ее удерживало что-то позади, и к чему-то прислушиваясь.

— Ну? Пойдешь ли ты, наконец? Ноги у тебя отнялись, что ли? Господи, Боже мой, как ты стала ленива: двигаешься как черепаха! Слушай, Натя, если ты не изменишь своего поведения, придется мне раскаяться в том, что я взяла тебя снова в дом. В конце концов мне придется делать все самой. Ты ленишься, как принцесса какая-нибудь; от тебя не добиться слова, когда нужно. Ты вечно недовольна всем: наш стол тебе тоже не нравится, хотя прежде ты не находила его дурным. Наконец, и вид у тебя всегда теперь надутый такой, как у бургомистерши, этой моржихи. Ты была прежде всегда так проворна, теперь, напротив, еле двигаешься; была приветлива ко всем, а теперь смотришь какой-то дикаркой. Скажи, ради Бога, что случилось? Что с тобой?

Натя уже открыла рот, чтобы ответить дерзостью на этот вызов; но в эту минуту появился на пороге Герд и, лениво шевеля языком, сообщил, что хозяин действительно показался на дороге и скоро будет дома. Служанка замолчала, точно пришибленная, и с послушным видом отправилась наверх.

— Ага, так он вернулся все-таки,— прошептала про себя хозяйка дома.— Наконец! Ну, увидим, что он скажет?

И она прибавила громко:

— Герд, запри ворота. Сегодня все в церкви: гостей не будет. Зажги лампу. Ну, живей, лентяй, поторопись! А потом иди и ожидай в кладовой, пока тебя позовут.

Малый только что успел исполнить приказание, как вошел сам Ян. Он смотрел угрюмо и как человек, готовый выказать власть; но лицо его прояснилось, когда жена ласково пошла ему навстречу.

— Ну, вот, наконец-то ты вернулся! — сказала она, обнимая его.

71

 

— Да, да, именно наконец-то,— ответил он.— К сожалению, меня задержали на несколько дней. Ты знаешь что такое родня. Всем надо угодить: и я старался угождать. Будь доброжелателен к людям, говорит пророк: ласковое слово приятнее для слуха, нежели устам сладкое вино.

— Правду сказал святой человек, но сладкое вино восстанавливает силы путника, мой милый. Я накрою стол и подам тебе сейчас есть и пить, а потом мы поболтаем

— Хорошо. Теперь вечер: нам никто сегодня не помешает. Иди же, заботливая хозяюшка, делай свое. Вижу, ты здорова и цветешь: это меня радует. А дитя наше надеюсь, тоже здорово. Покажи мне этого ангела.

— Он уже спит, милый Ян. Тебе придется пока удовлетвориться моим обществом.

И Микя поспешила заняться приготовлениями звеня ключами и балагуря по пути.

Когда она вышла из комнаты, он поглядел ей вслед с довольной улыбкой и опустился на мягкую скамью перед столом. Вдруг однообразные печальные звуки, доносившиеся издали, точно подкрались к нему и коснулись его уxa.

— Натя поет,— пробормотал он тихо и вздохнул. Это была та самая песня побратимства, которую два года назад она напевала коварно и весело; но на этот раз, по-видимому, дело было серьезнее. Вот она:

"Храни нас Бог от бледной смерти, если совесть наша не чиста; грех давит сердце тяжелее смертной тоски, муки совести тяжелее адских мук".

— Безумная! — прошептал Ян с ядовитой гримасой.— Черт бы побрал ее песни!

И он обратился к вошедшей жене со словами

— Нечего сказать, веселые песни поет эта девушка над колыбелью ребенка. Отучи ее от этого! Похоронным напевам не место в таком заведении, как наше.

В это время голос Нати затих

— Я и то думаю прогнать се — ответила Микя грозя рукой по направлению вверх.— А теперь милый попробуй вот этой копченой рыбы и выпей вина: о нашей прислуге мы потом поговорим... Кстати. Герд хочет уходить и требует расчета. Натя не собирается кажется уходить; но я сама отпущу ее. Это решено.

Ян вздрогнул, но не потерялся и, подавив невольное движение, ответил:

72

 

— Делай, как хочешь. Верный слуга да займет место в сердце хозяина, неверный же да будет изгнан прочь. Однако как у тебя вкусно приготовлено, Микя.

— Ну, так ешь вдоволь, милый мой, а я пока расскажу тебе все, что было здесь в твое отсутствие. Соборный смотритель прислал назад платье, сшитое для него. Он находит, что оно испорчено, и требует, чтобы ты вознаградил его за скроенный материал за его сукно и прочее: иначе он пойдет в суд.

— Какая дерзость! И это смеет говорить человек, которого мы, вместе с моим люнебургским подмастерьем, так одели, что ему и не снилось. Ведь пословица правду говорит, что мы, портные, делаем людей. Ну, я не стану, разумеется, таскаться по судам из-за такого вздора. Мне и поднадоела эта мелкота. Люди, не умеющие вовсе одеваться, должны были бы благодарить Бога, если я соглашаюсь помочь им в этом. Во всем Лейдене только у меня можно найти вкус и блеск в одежде. Заплати ему эти несколько штюберов, что ему там следует: я оставлю платье у себя.

— Потом приходил из управы служитель в красном сюртуке, звать тебя к бургомистру. Казначей по секрету сказал мне, что дело касается новой пьесы, сочиненной тобой и представленной на сцене. Она вызвала неудовольствие слишком смелыми остротами и магистрат находит в ней нарушение требований скромности и приличия.

— Эти ослы сами же смеялись до слез в театре, а теперь хотят меня трепать за пьесу. И почему я должен отвечать за человеческую глупость и за сальные добавления шута? Наконец, ведь мы же играем не для детей. И если магистрату не нравятся эти представления,— пусть он их запрещает. Я нисколько не дорожу этим пестрым лоскутным безумием и скоморошеством.

— Да, кажется, серьезно поговаривают о том, что хотят запретить все эти развлечения. Духовенство и проповедники разных сект ревностно восстают против такого легкомыслия на подмостках в такое серьезное и смутное время, как теперь. Магистрат против комедии.

— Доказательство, что он сам достаточно ее играет. Что меня касается, повторяю, пусть запретят: все равно. Я распущу мою труппу на все четыре стороны. С членами магистрата мы, разумеется, поладим. Жалобы на меня не пугают, недаром же я шурин бургомистра

73

 

— Не полагайся слишком много на сестру. Эта госпожа забыла совершенно, в каком положении она была, когда ты, год назад, привез ее сюда; судьба сыграла с ней слишком удивительную шутку. Предназначенная к тому, чтобы стать моей прислугой, она вдруг стала женой бургомистра, одной из первых дам в нашем городе, потому что этот дурак, Бергем, попал в ее сети. И я знаю, что теперь она ни во что не ставит тебя — столько же, сколько и меня…

Это объяснение вызвало в нем мысли весьма неприятного свойства. Он уклонился от этого предмета и, возвращаясь к театру, продолжал:

— Да, довольно с меня: мне надоела эта балаганщина. Завтра же рассчитаюсь со всеми актерами и оставлю подмостки.

— Ты говоришь так просто "рассчитаюсь". К сожалению, я должна тебе еще сообщить, что казначей требует возвращения денег, занятых у него, когда я еще была вдовой, со всеми процентами и так далее. Он дал мне три дня сроку, а затем...

— Ну, Господь с тобой! Стоит ли толковать об этом. Заплати ему эту небольшую сумму — и пусть он оставит нас в покое.

— Эти слова твои ободряют меня, Ян; они доказывают, что ты получил от матери то, что тебе следует с нее. Скажи, скоро пришлют тебе деньги, или ты принес с собой мешочек блестящих золотых монет? Как я рада, милый Ян! Ведь я должна тебе сознаться, что наша касса стоит совершенно пустая. Несмотря на все наши обороты и широкую деятельность, наши дела подвинулись назад, а не вперед. Как нажито, так и прожито. По правде говоря, наступила настоящая пора получить твое наследство или то, что должна тебе мать: в этом единственный выход для нас из затруднения.

Во время этой речи лицо Яна вытягивалось все больше и больше. Запинаясь и с насильственной улыбкой, как бы не веря этому, он возразил:

— Не старайся, Микя, поколебать наше счастье. Не умаляй по собственной охоте наших средств. Не говори, что у тебя нет: на этот раз тебе придется обойтись твоими собственными средствами, потому что моих денег я еще не получил.

— Нет? Но ты меня пугаешь! Как, ты не принес с собой денег?

74

 

— Нет, клянусь, я не мог этого сделать. Мать ухаживала за мной, родственники отца старались меня утешить. Таким образом проходили день за днем... Наконец, может ли сын устоять, когда мать со слезами умоляет о короткой отсрочке?

— О, "чти отца твоего и матерь твою", но скажи, когда она просила тебя об этом и когда ты согласился.

— Ну, эти дни... Позавчера, вчера еще она меня мучила; и вот я согласился сегодня.

— Только сегодня?

— Да. Но я согласился ждать только короткое время. Ты не можешь на меня сердиться, потому что... ну, скажи сама: мог ли я поступить иначе? Что было мне делать?

— Что делать, ты спрашиваешь?

Микя вскочила с места, вся красная от гнева, и швырнула ему в лицо свой кошелек.

— Я скажу тебе, что? Искуснее лгать, жалкий интриган! Слышишь? Искуснее лгать,— так, чтобы тебе верили, негодяй, хвастун, бесстыдный лжец.

— Ты забываешься, жена...

Ян произнес это слово, заикаясь от ярости и пораженный удивлением. Язык отказывался служить ему.

— А перед кем это я не должна забываться? — возразила хозяйка со все более разгоравшимся гневом.— Жалкий человек! Я знаю теперь цену всем твоим фокусам и лицемерию. Какого обращения должен ты ожидать? Нет достаточного презрения для тебя. Каждое твое слово — ложь. Ты говоришь, что был у матери; а она, вот уже три дня, как попрошайничает здесь, обивает пороги знакомых и родственников. У нее нет и медного гроша; а ты рассказываешь басни о наследстве и о суммах, которые она должна тебе? Она отдала тебе все, что имела, все потратила на тебя; все твое ожидаемое наследство — одна ложь. Она пожертвовала для тебя давно уже всем и теперь, вот уже несколько месяцев, как безуспешно просит тебя помочь ей. Ты не дал ей ни гроша. В справедливом горе она дошла почти до безумия и стала приставать ко всем с такой назойливостью, что я и сестра твоя вынуждены были прогнать ее за порог. Бургомистр обещал распорядиться о том, чтобы ее выгнали за пределы города и ближайших окрестностей. А ты... Где же был ты все это время, негодяй? Но я сама скажу тебе, безбожник. Ты был в Амстердаме и там погряз в тине грехов. Григеман встретил тебя там: он видел тебя в

75

 

темных закоулках, видел, как ты входил в подозрительные дома. Лицемерный лжец, не станешь ли ты отрицать?..

Микя остановилась на мгновение перевести дух.

Он воспользовался этой передышкой, поднял руки к небу и, закатив глаза, произнес.

— И напали филистимляне на Самсона. Справедливый человек обречен на страдание. Господь пошлет заблуждения слабым, дабы они могли поверить лжи, и осужден будет, кто не верит истинно, но охотно верит клевете.. Да будет благословенно имя Твое, о, Господи!..

В свою очередь воздела Микя руки к небу, раскрыла рот от удивления и, наконец, произнесла:

— О, Господи, почему небеса молчат и не посылают грома и молнии на этого человека? Каждое твое слово,— обратилась она опять к Яну,— преступление против Бога. На языке твоем мед, вернее, птичий клей, так что всякий, кто тебя не знает, прилепляется к нему; а в душе твоей смрад и мерзость запустения. О, и я умею приводить тексты из Священного Писания, как видишь. Я научилась этому, слушая наставления доктора Разма на Телячей улице. Я тоже могла бы проповедовать, дорогой мой, рядясь в чужие, краденые перья. Но с меня довольно Сказать тебе коротко и ясно, что я ненавижу тебя за твое лицемерие. О, если бы я узнала тебя вовремя! Но я была ослеплена любовью и нелепым пророчеством. Да еще Петер Блуст клялся мне, что знал тебя в Амстердаме и Девентере как богобоязненного человека. Кто бы мог подумать, что благочестивый Блуст станет лжесвидетельствовать ради тебя! О, я задыхаюсь...

Воспользовавшись вынужденной паузой с ее стороны, Ян остановился перед ней с видом глубочайшего сострадания и сказал коротко:

— Злая жена подобна вретищу, говорит Сирах1. Но ужаснее ярости льва черное сердце женщины, прикидывающейся нежной женой, в то время как дьявол вселился в ее душу. Сатана создал тебя отличной комедианткой. Ты подносила мне сладкое вино, а в нем был яд. Ты ласкала меня песнями сирены — и эти звуки завлекли меня в пагубные сети. Я питал бы ненависть к тебе с этой минуты, если бы мне только не было жаль тебя.

________________

1 Иисус сын Сирахов или просто Сирах — автор древней еврейской книги поучений.

76

 

Не возражай и слушай, как я спокойно выслушивал твои оскорбления. Не стану говорить о матери, которая поступила со мной нехорошо, да еще позорит мое честное имя. Она родила меня — и я молчу о ее недостатках. Я хотел из уважения к ней скрыть ее вину передо мной,— поэтому я не сказал тебе правды, а сам отправился в Амстердам за помощью. И я буду ее иметь, заметь это, жена, потому что Господь охотнее помогает своим детям, когда они ищут его в запустелых улицах и подозрительных домах. Разве теперь не беспокойное время? И сам наш Отец Небесный не должен ли искать в жалких лачугах убежища от насилий папистов и тиранов? Претворившееся в плоть и кровь Слово где может быть проповедуемо без помехи, если не в домах, на воротах которых лежит печать отвержения? Да, жена, я искал Отца — и нашел его там, где Григеман искал земных утех. И не пройдет недели, как нам будет оказана помощь, клянусь тебе в этом кровью Агнца. Я буду спокойно носить позор, которым покрыли меня твои слова, пока яркий свет моей невинности не ослепит, как солнце, твоего слабого зрения. И разве не ношу я на себе этого позора с того дня, как я вступил в этот дом, довольствуясь низким, недостойным меня положением и занятиями ремесленника или содержателя таверны?

— Смотри, пожалуйста! — прервала его Микя все еще рассерженная, но уже менее резко, чем прежде.— Он скажет еще, что унизился, вступив со мной в брак! Он ведь знатный господин,— этот человек, явившийся сюда, после того как обошел Девентер, Дельфт, Амстердам, Утрехт как поденщик и подмастерье и нигде не нашел себе угла и стал актером, чтобы не умереть с голоду,— этот нежный дворянчик, заплативший ложью за любовь, обманувший меня обещанием будущих богатств, обратившихся в мыльный пузырь в то время, как мое имущество расхищено его руками.

Она проговорила все это, плача и переходя от гнева к примирительному состоянию. Ян равнодушно ответил:

— Я был голоден — ты накормила меня; я был наг — ты одела меня. Но то, что ты сделала для меня — ты сделала для Господа. Я не отрицаю твоей любви; но горе тому, кто не верит в пророчество, предрекшее блестящую судьбу мне и всему роду моему. Поистине говорю тебе, это нынешнее состояние, это низкое звание портного, содержателя гостиницы и актера — все это только грязная

77

 

ступень, через которую я должен был пройти для того чтобы возвысить себя и тебя. Да, и тебя. Микя, хотя ты и уподобилась апостолу Петру. Да простит тебе Господь! Но лучше бы ты приносила домой другие плоды из тайных вечерних трапез проповедников новой веры, а не слепую ненависть и гнев! Кто коснется нечистыми руками скинии завета, тот да будет казнен смертью. А справедливый человек, как Блуст, как я, как тысячи других, тихо странствующих во вретище,— мы так же скиния, и горе тебе, Микя, если Господь призовет тебя на Суд прежде, чем ты раскаешься в своем ослеплении... Я сказал все и умываю руки...

Не выжидая последствий своей смелой проповеди, Ян ушел ложиться спать; и никакие усилия вдовы, повергнутой опять в сомнение и беспокойство, не могли заставить его проронить хотя бы еще звук. Он уснул спокойно, как святой человек, находящийся в мире с самим собой.

Госпожа Бокельсон, вкусившая уже плодов нового протестантского учения, сделавшего в это время большие завоевания, и следуя отчасти этому учению из любопытства и страсти к новизне, в то же время, однако, не отказалась вовсе от привычных обрядов своей церкви. После ссоры с мужем, рано утром, она спешила захватить раннюю обедню в своем приходе, рассчитывая найти у алтаря решение мучивших ее сомнений и подкрепление во внутренней борьбе.

Выпустив хозяйку и заперев за ней дверь, Натя тотчас воспользовалась ее отсутствием: без малейшего колебания, хотя с сильно бьющимся сердцем, бросилась в спальню Яна, который с удивлением и замешательством приподнялся на постели.

— А, мой нежный цветочек, что понадобилось тебе так рано меня будить? — спросил он, стараясь скрыть досаду и пуская в действие свой медоточивый язык

— Помощи, мастер Ян! Я пришла просить обещанной вами помощи: мое положение с каждым днем становится ужаснее,— сказала Натя со слезами в голосе и ломая руки.

— Все та же скучная песня, Натя, мне надоело это слушать. Подожди, будь немного терпеливее говорю тебе. Я обещал, а ты знаешь, что я держу слово.

— Обещание — дешевая монета, мастер. Терпение — хорошая вещь, но только пока есть возможность терпеть. Этой возможности нет больше у меня я не могу терять

78

 

времени. Если госпожа узнает о моем положении — удивляюсь только, как она не заметила до сих пор, — она выгонит меня на улицу с позором в ту же минуту.

— Ты меня заставишь с ума сойти своим нытьем. Подожди всего только пару дней: я подумаю, что сделать для тебя.

— Вы давно уже утешаете меня такими словами. О, зачем вы соблазняли меня? Зачем послушалась я обольстителя? Если бы старуха-мать моя узнала... Если Генрик узнает... О, Боже, я не вижу конца моему горю...

— Ты упрекаешь меня? Ведь это вы, женщины, искушаете нас. Ева первая соблазнила Адама. Нет, пожалуйста, без упреков. Я позабочусь о тебе. Хочешь отправиться в Амстердам? Я помещу тебя там у моих друзей...

— Нет, мастер, ни за что не соглашусь я на это! Я знаю, до чего доводят в конце концов таких несчастных в этом испорченном городе. Я потеряю там и душу, и тело. Нет, помогите мне только так, чтобы я могла устроиться здесь где-нибудь поблизости, спрятаться, пока не кончится все это. Во имя милосердия Божьего прошу вас, сделайте так, сдержите слово, или...

— Или? Что ты хочешь сказать? Ты, кажется, грозишь мне... Что же такое ты сделаешь, если я не сдержу слова?

— Я должна буду признаться во всем хозяйке и у нее просить помощи. Мой позор ложится и на вас: госпожа не захочет, чтобы люди об этом узнали.

— Ах, ты, змея! Так вот что ты задумала? И ты не страшишься моего гнева? Так помни же — если ты тронешь мое имя, если осмелишься жаловаться на меня, я отвернусь от тебя совершенно: можешь заботиться, как хочешь, сама о себе. Неблагодарная!

— О, Господи Иисусе! И вы мне это хладнокровно говорите, а я, несчастная, должна выслушивать молча! Не так вы говорили со мной, когда... О, Боже, я сойду с ума!

Она готова была уйти с отчаянием в душе, но Ян поспешил удержать ее. Трусость побуждала его быть осторожнее.

— Ну, куколка, душа моя, котеночек мой! — ласкал он ее.— Успокойся, не создавай себе ужасов. Я придумаю, что делать, если не сегодня, так завтра непременно. Обещай мне только обождать еще день. Клянусь прахом отца

79

 

моего... Слушай, там стучатся!.. Если это жена, если она найдет тебя здесь...

— Иду, мастер Ян, и буду ждать, но...— Она торжественно взяла его руки.— Если моя жизнь для вас что-нибудь значит, если вы не хотите, чтобы я предстала вашей обвинительницей перед престолом, там, где царствует справедливость, где лицемерие не может помочь и ложь никому не закроет глаза, сдержите ваше слово.

— Да, да, сдержу, теперь же иди.

— Взгляните, вот спит ваше невинное дитя. Жена ваша говорит, что вы его любите. Не забудьте, что я в эту горькую минуту молю вас за другого ребенка, вашего не меньше, чем этого.

— Натя, Натя... Мельник пришел! Натя!.. Где же ты! — звал Герд, и Натя пошла на зов.

По уходе Нати, Ян стал колотить себя по лбу и рвать на себе волосы.

— Едва только разразилась эта буря со стороны жены,— размышлял он про себя,— и уже грозит другая буря, гораздо более жестокая. Со всех сторон меня что-нибудь угнетает: мать, нищая, обивающая пороги; скупая, развратная и надменная Сара, моя сестра; толпа кредиторов; слухи о моем поведении; Агарь, грозящая мне появлением на свет Измаила!.. Как избавиться от последствий этой истории? Откупиться? Но я беден и не вижу, где достать денег. Пустить в ход слова? Но они уже исчерпаны и истрепались. Придумать новую ложь? Не поможет: все-таки бесчестие ее падет и на меня. Господи, Боже мой, как же мне спастись, как выйти из всего этого?..

Долго он оставался неподвижным, опершись головой на руки, потом вдруг быстро поднялся, проговорив про себя:

— Смерть, разрушение... Вот что остается и я попробую. Если только найти нужное средство, можно безопасно сделать это... Я знаю, где я его найду вот настоящее откровение свыше!.. Счастливая мысль, говорят, стоит фунт золота; но надо торопиться, пока не явятся сомнения, что растут, как плодучие грибы, чтобы отравить мне мозг и задушить мужество...

Ян оделся и поспешил выйти из дома, пока не вернулась из церкви жена.

80

 

 

Глава VI

УЧЕНИК-МАСТЕР

 

На юг от Лейдена, на значительном расстоянии от городской черты, находилась усадьба, имевшая заброшенный вид, несмотря на то, что тут, очевидно, жили люди и земля была обработана. Но все носило следы плохого хозяйства. Трава на лугу имела блеклый вид и местами была словно скошена или выедена скотом, а местами густо и дико засоряла землю. Здесь был и огород, но капуста и домашние овощи перемешивались в нем самым беспорядочным образом; и крапива легко одерживала верх над всем прочим. Был там и дом, но он имел заброшенный вид, с зияющими отверстиями недостающих или полуразрушенных окон и дверей. Гнилой, покрытый плесенью забор представлял собой также развалину. Здесь были даже конюшня и стойла, но переступавшие через порог их животные имели удрученный вид и оглашали воздух болезненным ржаньем.

В этом запустелом владении жили, однако, люди, как об этом можно было догадываться, судя по тонкому столбику дыма, подымавшемуся из трубы на крыше. Но эти люди несомненно жили в отчуждении от света и предоставлены были самим себе, так как на значительном расстоянии вокруг не было признаков жилья и тянулась полоса невозделанной земли.

В отдалении, за этой полосой земли, являлись снова признаки жизни. Здесь жили люди, занимавшиеся производством кирпича, да кожевник, устроивший свою дубильную мастерскую на берегу реки. Оба эти производства в те времена изгонялись далеко за пределы города, во избежание порчи воздуха; но даже эти, по тогдашним понятиям, опасные и как бы зачумленные соседи старались держаться как можно дальше от описанной нами усадьбы, на которой лежала печать отверженности: в этом запущенном доме обитал ни кто иной, как лейденский палач.

Внушавший страх и избегаемый всеми служитель правосудия стоял посреди двора, ярко освещенного солнцем, и озирал свое грязное царство. Его прислужники один за другим собрались в эту минуту все вокруг хозяина, которому белые волосы и кроткий лик придавали скорее вид патриарха и не заключали в себе даже отдаленного

81

 

намека на его опасное ремесло. Он разговаривал со слугами, делая замечания одному, похваливая другого и принимая отчет от каждого в том, что ему было поручено.

— Ну, Мельхиор, как дела с датской собакой прокуратора?

— Пусть меня черт возьмет, если ей кто-нибудь поможет. Она лежит на соломе, как труп, и хотя еще хрипит, но не может принимать пищи.

— Надо ее прикончить и снять с нее шкуру. Знаю я прокуратора: он скуп; с него ничего не возьмешь. Так пусть шкура пойдет за лечение: кстати, она без всяких изъянов. А ты что скажешь, Адриан? Что с коровами старой Бригиты?

— Вздор, мастер: молоко белое как снег. Глупое мужичье видит во всем колдовство; а примесь крови в коровьем молоке — просто случайность, если это не сделано с умыслом. Знаем мы все эти штуки.

— Тем лучше для нас, Адриан. Не надо отнимать у народа его веру: понял? Это придает нам вес. Отведи старухе ее корову и потребуй двойную плату, а третью часть возьми себе! Слышишь?

— Да здравствует мастер Струбб. Сию минуту исполню все.

— Генесхен, почему у тебя такой огорченный вид? Скажи, что с тобой?

— Ах, вы будете бранить меня, хозяин! Лавочник Лауренц до сих пор не заплатил за порошок от крыс, который вы ему дали. Он каждый день находит новый предлог, чтобы избавиться от меня.

— Проклятая перечница! Поди и пригрози ему, что вонзишь нож твой в его прилавок: увидишь, как это на него подействует. Ну, а если нет, можешь исполнить это: да, Генесхен, так и сделай, не бойся. Пусть тогда ждет разбойник, пока придет кто-нибудь покупать товар в его опозоренной лавчонке! А теперь твоя очередь, Франц, мой милый мальчик. Хорошо ли ты смазал винты у пыточной скамьи да натер ли веревки? Завтра будет работа.

— Да, господин, все сделано. И секира ваша — та, что с Андреевскими крестами — стоит в шкафу наточенная и вычищенная так, что вся блестит. Просто наслаждение взглянуть на яркое лезвие.

— Прекрасно! Избыток усердия никогда не мешает в этом деле. Это укрепляет в нравственных правилах и

82

 

помогает совершенствоваться в ремесле. Сейчас мы и пробу сделаем. Да, послезавтра трудный день для вашего хозяина. Поди, сын мой Франи, прикрепи-ка у забора, позади дома, два кочана капусты. Или вот что, еще лучше, пусть уж этот несчастный дохлый баран крестьянина Тилля пожертвует своей головой: все равно она ему недолго будет служить. А ты, Мельхиор. Где ты. Мельхиор?

— Я здесь, мастер

— Покончил ты с датским псом?

— Нет еще, иду сейчас за ним

— Ну, так погоди его резать. Привяжи-ка его рядом с бараном у забора. Надо мне размять хорошенько руку. Да благословит нас Небо послезавтра. Что это приволок там наш Бернгард?

— Это лошадь старого Гренске, которому Бог послал водянку в наказание за то, что он разводнял молоко. Ему осталось мало жить, но конь его все-таки опередил. Надо сознаться, что шкура этого коня, несмотря на его преклонные годы, все-таки больше стоит, чем кожа хозяина. Да, мастер, конь, можно сказать, в свое время занимал высокое положение при дворе: я знавал его еще в ту пору, когда он принадлежал к графской свите. Я вырос, так сказать, под этой клячей.

— Оставь ее, Бернгард, брось где-нибудь и скачи живее к садовнику, живущему у Зеленой Плотины. Его боевой конь тоже покончил земное существование и ждет погребения. Тащи его сюда: кстати, заодно снимем шкуры с этих тварей; сразу удобнее.

Бернгард бросил мертвого коня на живодерню и затрусил на своей кляче. Слуги разбрелись и взялись каждый за свое дело.

Мастер Струбб вымыл руки уксусом и гущей для укрепления мускулов и направился туда, где Франц держал уже наготове секиру, чтобы начать свои упражнения

Между тем какой-то человек, пройдя через дерновый луг, подошел к дому и остановился, со крещенными руками и шапкой, надвинутой на глаза, перед телом мертвой лошади

— Да, я узнаю тебя, несчастное создание,— пробормотал он про себя.— Это ты, тот самый фрисландский конь, который должен был сократить мне путь к счастью. О, какие надежды и планы окрыляли меня, когда я усаживался на твоей спине! Но что сталось с твоими мечтами, Ян? Это мертвое пугало счастливее тебя: оно

83

 

не чувствует, по крайней мере, пинков, которыми я его награждаю, во имя моей судьбы, отмеченной роком.

Он в самом деле толкнул ногой дохлую тушу с ребяческим гневом и отошел в сильном возбуждении, имея такой вид, как будто убил только что смертельного врага

— Мастер Струбб! Где вы, мастер Струбб?

— Гей! Голла! Кто зовет? Сюда, друг мой, сюда приятель. Это вы, мастер Бокельсон? Милости просим, мастер. Зачем пожаловали? Простите, что я вас принимаю так, по-домашнему.

Хозяин дома скинул с себя куртку и стоял в одной рубашке, засучив рукава и положив обе руки на рукоятку секиры, переброшенной через плечо. Возле него на земле лежало другое такое же смертоносное орудие, приготовленное про запас. Франц был занят в это время тем, что старался покрепче привязать к забору едва блеящего барана, не желавшего держать голову надлежащим образом, как от него требовалось. Ян невольно содрогнулся и отступил шаг назад.

— Не пугайтесь, мастер. На этот раз мы грозим только жалкому барану и полудохлому догу. Есть у вас дело ко мне?

— Да, я хотел бы кое о чем посоветоваться с вами.

— Ну, тогда немножко обождите. Я чувствуя себя сейчас в настроении... Кочерыжки, вон те, сейчас отлетели мастерски. Остается сделать ту же пробу с живыми кочнами.

Палач приподнял вверх секиру, но тотчас же опустил ее.

— Ай, ай! О, о!.. Что такое дернулось в плече! Ах, черт возьми. Плохое предзнаменование, мастер,— пожаловался он.— Я навлеку позор послезавтра на мои седые волосы. И народ... Да, эти проклятые ротозеи побьют меня камнями! Ах, мастер Ян, художник, собственно говоря, никогда не должен бы стареть... Не правда ли?

— Но разве оно такое трудное, это ремесло ваше мастер Струбб? Дайте-ка мне попробовать.

И, с каким-то особым блеском в глазах, портной коснулся рукой опущенной секиры. Но палач с благоговейным чувством отстранил орудие, как бы видя святотатство в этом прикосновении посторонней руки, и сказал серьезным тоном:

— Э, любезный друг, поверьте, это не игрушка. Этим мечом отправлены на тот свет восемнадцать бедных

84

 

грешников, да смилуется над ними Господь! Я сам только скромное орудие воли Его, но такие вещи не даются в руки непосвященных. Прочтите "Отче Наш" и помолитесь за грешные души, а руки ваши держите подальше...

Между тем Бокельсон не отводил глаз от блестящего лезвия.

— Ну, не сердитесь, куманек,— ответил он. Я думал только показать вам... хотел попробовать...

На этот раз Струбб весело рассмеялся.

— Показать мне? Мне вы хотели показать... ну, что же, например? Попробовать? Бог ты мой! Любопытно, что общего может иметь рыцарь иголки с этим орудием? Ну, что ж! Вот лежит на земле вторая секира: эту, пожалуй, можете взять. Позволю вам, потому что с ней мне еще не приходилось работать. Подымите ее только разок, и у вас наверное пройдет охота к такому упражнению.

Бокельсон довольно неловко попробовал взмахнуть ею а Струбб, смеясь, продолжал:

— Да, то, что вы мне сейчас показали, свидетельствует не в пользу вашей ловкости. Впрочем, известно, что портные любят похвастать. Ну-с, я покажу вам: вот так, руки кверху; держите крепко; так… Теперь поднимите и еде лайте в воздухе крест... Так... Не трудно? Вы держите хорошо, лучше, чем я думал. Трудненько, однако, а, любезный друг? Левую ногу вперед, правую упереть в землю, держаться твердо, так... Нужно обладать прямыми икрами. Впрочем, ваши движения правильны и, по-видимому, не стоят вам усилий. В самом деле, вы держитесь как следует. Лучше не надо, даже если бы вы были моим сыном.

— Мы упражняемся в этом на сцене, мастер Струбб. Нам ведь приходится по необходимости изображать разных людей и производить всякого рода движения. Да вот, вы еще увидите. Мои мускулы не так слабы; и если вы укажете мне цель... В детстве я часто забавлялся эдак с собаками и кошками и я знаю приблизительно, где находится главная жила.

— Э! Э! Кровожадный портной! Ваш брат, однако, падает обыкновенно в обморок, едва только уколет иглой большой палец. Откуда же у вас этот геройский дух! Ну, да посмотрим: я сам не прочь позабавиться. Вот он, баран; смотрите на него хорошенько. Заставьте-ка его положить голову между копытами. Ну, я вам покажу, как это сделать. Но только уговор: если вы, приятель,

85

 

промахнетесь, то уж на ваш счет отточите мне заново секиру и попотчуете меня полной кружкой винца. Идет?

— Пожалуй! Но не будем медлить. Так как же это сделать?

— Приготовь-ка, Франц: кстати, ты можешь кое-чему научиться от этого Роланда1. Прежде всего отклонитесь вправо и приближайте лезвие к горлу на расстоянии одного дюйма, как будто вы уже наносите удар; но это только необходимое упражнение. Так! так! — Теперь снова опустите секиру. Вы, право, очень хорошо это сделали.

Ян с усердием прилежного ученика не спускал глаз с бедного животного, обреченного на жертву. Струбб продолжал:

— Заметьте же себе третий позвонок. Повторите прежнее упражнение и потом... взмах, так, один удар — и делу конец. Вот это называется по всем правилам искусства. Ну, теперь становитесь в позицию и...

— Раз, два, три...

Бокельсон нанес удар, и голова барана покатилась на землю. В то же время Ян сделал крутой поворот на каблуке, как это делает палач, и протянул секиру подоспевшему парню, чтобы он вытер кровь.

Струбб, увидя удар, с минуту оставался недвижим от изумления. Потом он бросился на шею любителя и, захлебываясь от радости, воскликнул:

— О, как жаль, что вы не сын мой, мастер! Я бы отдал за это два пальца моей руки, хоть они мне и очень нужны для пытки. Нет! Такой ловкости я еще никогда не встречал у начинающего, даже если он уж с год работает над головами животных!

Ян и сам, по-видимому, был удивлен.

— И это все? — спросил он, с возбужденным видом указывая на мертвое животное.

— Ну, да, конечно, сын мой! — продолжал с тем же восхищением Струбб.— И самая толстая шея преступника не потребует больших усилий. Да ты прямо как-будто родился для этого искусства! Вы мне позволите, мастер, говорить вам ты. В жизни моей я не встречал такой удивительной сноровки и такой быстроты соображения,

________________

1 Роланд — любимый герой романского эпоса. Он — пример верности и благородства.

86

 

как у вас. Чего бы я только не дал, если бы вы могли заменить меня послезавтра!

— А что такое? В чем дело? Ваши слова возбуждают во мне любопытство.

— О, да вы, наверное, уезжали куда-нибудь; не то поняли бы, в чем дело! Послезавтра мы казним детоубийцу-мать. Гудулу из дома Гербринка. Вы, наверное, помните эту историю, случившуюся месяца три тому назад? И вот, на мое несчастье, судьи приговорили ее к отсечению головы: ведь она некоторым образом благородного происхождения. Простые девушки в таких случаях обыкновенно подвергаются утоплению в мешке или прямо так, кому что больше нравится. Ну, так вот, утопление — это уже дело моих слуг, хотя и под моим наблюдением; а что касается отсечения головы, этого уж я никому передать не могу. Да и заместителя мне не найти! А между тем рука моя слабеет, и главное, жалко мне бедную девушку. Боюсь, как бы не нанести ей неловкого удара!

— Но разве и в сердцах палачей находится место состраданию? — спросил Ян с явной насмешкой.

С достоинством ответил ему старый палач:

— Мы такие же Христовые дети, как вы и как все крещеные люди. Наше ремесло не доставляет нам радости, мы совершаем лишь наше дело с молитвой и сокрушенным сердцем, потому что приговор должен быть так или иначе исполнен. Но больше всего меня огорчает, когда приходится вырывать с корнем молодую жизнь, уничтожать существо, которое могло бы осчастливить многих людей и преступление которого часто проистекает скорее от слабости, чем от злой воли... Поди сюда, Франц! Возьми эти топоры, отнеси их и почисть... Да, мастер Ян, мы знаем, что такое человеческая слабость! Мы знакомимся с нею в разных ее видах, в застенках, в тюрьмах и на кровавом помосте. Человек — от природы робкое существо. Когда страсть или какой-нибудь соблазн приводят его на край крыши, он скорее бросится головой вниз в пропасть, чем — ну, как бы вам сказать? — чем выбрать другой путь или средство к спасению, большей частью имеющееся налицо.

Мастер, проговорив эти слова, приложил палец к губам, как бы намекая на нечто такое, чего не выскажешь так просто. Лицо его приняло при этом выражение такое лукавое, что все его достоинство, хранимое до сих пор так строго на лице, сразу исчезло.

87

 

В начале этой поучительной речи у Бокельсона совсем было пропала охота излагать ему свое дело. Но он был в достаточной мере знаток человеческой души, и потому последние слова Струбба вернули ему мужество. Он принял беззаботный вид и сказал:

— Когда вы начали говорить, я вас сразу понял; но должен сознаться, что конец вашей речи для меня не совсем понятен. Не можете ли вы мне пояснить, что хотели вы выразить последними словами?

Струбб оглянулся вокруг. Убедившись, что Франц не торчит подле и не подслушивает, он обратился снова к Бокельсону и сказал дружеским тоном:

—С таким смышленым человеком, как вы, лучше всего объясниться примером, не правда ли? Ну, вот, возьмем хотя бы настоящий случай.

— Если бы Гудула правильно поняла свое положение, она обратилась бы за советом к разумному и доброжелательному человеку и при помощи весьма простого целебного средства устранила бы вовремя то самое, что она уничтожила потом насильственным образом. Зачем ей было ждать, пока дитя выдало себя криком и навлекло на нее вечный позор? Ребенок все равно, так или иначе, был обречен на смерть; зачем же мать вырыла себе подле него позорную могилу, когда она могла еще жить, чтобы каяться, исправиться и быть еще когда-нибудь счастливой?

Бокельсону стало не по себе во время этой странной речи, хотя в сердце его уже зарождалось дьявольское предчувствие исполнения его намерений. Для него становился теперь понятным страх, внушаемый народу седым палачом; становилось понятным, почему приписывают ему чародейство, несмотря на его цветущие щеки, белые волосы и благочестивые речи. Как бы то ни было, он видел перед собой теперь осуществление своих давних желаний, этот униженный сын гравенгагенского старосты. Он чувствовал это и сознавал, что видит перед собой родственную душу, готовую откликнуться на его зов.

Мастер Струбб, со своей стороны, хорошо узнавал здесь те признаки, которые он научился высматривать в лице преступника, когда последний готов начать исповедь своих деяний. Он знал наперед, что этот портной, уже давно приобретший подозрительную славу, непременно разоблачит перед ним свою совесть; и он испытывал заранее то расположение к нему, которое обыкновенно в

88

 

таких случаях предшествует готовности чем-нибудь служить другому. С той минуты, как голова барана упала под секирой в руках Яна, последний занял место в сердце старика как любимый сын и ученик.

— Я люблю поговорить, раз уж только открою рот; поэтому прошу вас, Бокельсон, не примите моих слов в дурную сторону. Но время дорого: скажите, чем я могу вам служить?

И палач, как бы в ответ на вопросительный взгляд портного, прищурил глаза. Они взяли друг друга под руку и, тихо беседуя, стали прохаживаться взад и вперед. Мастер Струбб несколько раз пожал плечами и покачал головой; потом он кивнул утвердительно — и они молча вошли в дом. Не говоря более ни слова, Струбб открыл железную дверцу потайного шкапчика в стене, выбрал одну из многих находившихся там склянок с разными снадобьями, разделил содержимое ее на две части и одну из них передал Яну в плотно закупоренном пузырьке.

Ян выразил наглядным образом свою признательность, выложив на стол несколько серебряных монет. Палач весьма любезно принял эту лепту и, в дополнение к совершившемуся торгу, дал своему клиенту на прощание еще дружеский совет.

— Что бы ни произошло, помните, что вы не должны проговориться обо мне. Наш брат — человек редкий; и каждое наше слово, как вы знаете, стоит трех свидетелей. Ну, так вы, любезный мастер, можете быть в свою очередь, уверены, что в случае, если вам придется держать ответ в застенке,— мастер Струбб будет к вашим услугам. Вы выйдете из моих винтов и веревок невинным, как ангел, без повреждений и без всякой боли. Это уж мы умеем устраивать для наших друзей!

Выбравшись из дома через заднюю дверь и сделав большой обход, Бокельсон все более и более ускорял шаг, пока почти бегом, весь разгоряченный, достиг наконец, города и вошел в него через ворота, находившиеся далеко от дороги, ведущей к жилищу палача.

Он едва сделал пятьдесят шагов, как увидел Петера Блуста, гревшегося в лучах солнца возле лавочки на углу. Эта лавочка была его собственность, недавно им приобретенная; и в ней можно было найти самую разнообразную смесь хозяйственных продуктов, овощей, красок и других всевозможных предметов мелкой торговли. Дела его шли хорошо, так как в этом квартале население

89

 

состояло из людей со скудными средствами, а в его лавочке люди могли получить все, что угодно, в самом незначительном количестве и по весьма умеренной цене Благочестивый лавочник отпускал свой товар без обмана в мере и весе, не давал при размене фальшивых денег и, отпуская в долг бедным покупателям, у которых не всегда было чем заплатить, записывал им на книжку, не насчитывая за это ничего лишнего. Остановившись отдохнуть от усиленной ходьбы, Бокельсон заговорил с ним

— Давно не видались, Петер Блуст!

— Да, очень давно, мастер Ян.

— Как здоровье?

— Хорошо.

— А торговля?

— Тоже.

— Много дела?

— Слава Богу, ничего.

— Но я не вижу у тебя никакого помощника в лавке.

— Что можешь сделать сам, не доверяй другому.

— Похвально! Но ты остаешься совсем одиноким, точно удалился от света.

— Так лучше, Ян! Я полезен ближнему, а в уединении забочусь о спасении моей души.

— Ты — настоящий апостол, Петер Блуст. Да будет Господь опорой тебе во всех твоих намерениях; и время само утвердит их!

— Время мало может сделать, мастер Ян: скоро наступит конец всему земному.

— Так сказано в Писании.

— Скоро начало вечной скорби, горе людям на суше и на воде.

Хорошее расположение духа оставило хозяина лавочки как только он, благодаря этой беседе, вернулся к своим излюбленным мыслям, редко покидавшим его. Он взял Бокельсона за руку и повел его в свою каморку, где на столе раскрыто было Откровение апостола Иоанна.

— Вот,— указал он,— здесь стоит: "И придет конец, и горе тем, кто погряз в грехах и не исполнил долг свой".

— Ты познал божественную мудрость, о брат мой! — сказал Ян.

— Я лишь высчитываю время, как честный торговец рассчитывает срок уплаты, и верую, что никто и ничто не устоит перед лицом Господа. Грехи наши вопиют к

90

 

Небу, и Всемогущий накажет неповиновение воле Его и гордость нашу.

Петер Блуст глубоко вздохнул и стал напряженно всматриваться в строки книги, порядком расстроившей его воображение.

— Ты богат, Блуст,— сказал Ян, делая попытку извлечь выгоду из настроения собеседника.— Ты можешь делать добро и помогать ближним, трудящимся и нуждающимся.

— Я и делаю это, Ян, но что из того? Вспомни, что говорит наш проповедник в Довентере: "Если не снимете с себя все одежды ваши и не принесете покаяния нагие и босые, не откроются вам врата Нового Иерусалима".

— Нельзя понимать эти слова буквально, как ты думаешь. Ты не должен претерпевать нужду, чтобы обогащать других, но должен с пользой употреблять избыток и делиться с тем, кто заслуживает помощи. Христос установил общность имущества между всеми, и ты, как всякий, вправе пользоваться тем, чем пользуются твои братья: не больше, но и не меньше других бери на свою долю. Доброе сердце часто завлекает нас слишком далеко и побуждает к чрезмерной щедрости. Я испытал это на опыте и вот теперь сам нахожусь в петле, потому что помогал другим.

Торговец устремил на говорящего внимательный взор и сказал так, как будто был приготовлен услышать это:

— Да? Продолжай, брат мой, я слушаю тебя.

— Я раздавал взаймы деньги, дарил и расточал помощь и благодеяния; но вот пришел день, когда я сам должен заплатить долг Григеману; а когда наступил срок, оказалось, что у меня нет презренного металла, нет друга, который бы поручился за меня. Мысленно я уже вижу себя выставленным у позорного столба.

— Этого не должно быть ни с одним верующим. Господь воздвигнет всегда кого-нибудь, кто захочет поддержать падающего брата. Я буду для тебя таким другом. Я знаю теперь все касающееся тебя, и вижу — перст Божий привел тебя к мне. Твоя жена, сестра моя, приходила сегодня ко мне и просила у меня взаймы денег. Но женщины слабый сосуд. Они болтают многое несогласное с истиной, переделывают все в свою пользу и любят винить другого, хотя бы этот другой был муж, которому они должны повиноваться. И сестра моя Микя в таком духе говорила со мной; а потому я не поверил ее рассказам и отказался исполнить то, о чем она меня

91

 

просила. Но тотчас, как она ушла, я взял эту превосходную книгу и увидел слова: "Кто благочестив, да будет таковым всегда; и вот я приду скоро, и со мной награда для каждого по его заслугам". И я пожалел о своем жестокосердии...

Глубокий женский голос прервал речь Блуста.

— Во имя милосердного Господа, подайте милостыню!

Петер Блуст вышел из коморки в лавочку, чтобы исполнить просьбу нищей.

— Подайте милостыню несчастной старухе. Злые язычники выгнали меня из города, и предо мной лежит долгий путь; а ноги мои босы, и жажда томит меня,— продолжал молить голос нищей.

Ян поспешно приставил глаз к отверстию в перегородке и заглянул в лавочку. Там стояла его мать, Блуст протягивал ей подаяние. Ян, увидя ее, почувствовал стыд, в то же время его обуял страх при мысли, что она может открыть его присутствие здесь. Он спрятался в дальний угол и стоял, почти не дыша. Но против воли он слышал как будто другие голоса рядом с голосом давшей ему жизнь. Ему казалось, что трубы звучат над его ухом и возглашают первую половину недавно приведенного Блустом изречения: "Кто зол, да пребудет таковым вовеки, и кто нечист, да пребудет таковым вовеки".

Купец между тем вскоре вернулся, мрачный и потрясенный тем, что видел, и сказал:

— Эта женщина знавала, по-видимому, лучшие дни, а теперь, на старости лет, ее гонят вон, и она не находит себе приюта. Она говорит о языческом преследовании так, как если бы она родилась в Израильском царстве. Настоящая ли вера или безумие внушают ей эти речи, да будет с нею мир, и да пошлет ей Небо успокоение от всех ее бедствий. Не правда ли, брат мой?

— Аминь, брат мой,— пробормотал Ян, мало-помалу приходя в себя и успокаиваясь по мере того, как он убеждался, насколько мог верить глазам и ушам своим, что мать его удалилась отсюда и что Блуст не мог ни о чем догадаться.

— На чем же я остановился, когда нас прервали? — спросил Петер Блуст.

— Да, во всем, что касается источника ваших затруднений, я верю, конечно, тебе как благочестивому человеку больше, чем твоей жене, наполнившей дом гу-ляками и наложившей на него печать нечестия.

92

 

— Это клевета на нашу гостиницу, будто ее посещают гуляки.

— Все равно. Я не сужу и потому хочу тебе помочь. Вот здесь то, в чем ты нуждаешься и о чем просила твоя жена. Заплати твой долг: ведь скоро, быть может через неделю, наступит день, когда гнев Божий разразится, и лучше покончить земные счеты, прежде чем седьмой ангел опрокинет над землей чашу гнева Божьего.

Ян пожал Петеру сердечно руку и в порыве благодарности воскликнул:

— Ты знаешь хорошо, что я думаю обо всем этом, а что касается Мики, она придет сегодня же сказать тебе как она ценит...

— Молчи! — прервал его Блуст, со страхом затыкая уши.— Я делаю это не ради тщеславной хвалы друзей и прошу тебя совсем не говорить жене, что я дал тебе эти деньги. Муж — господин своей жены. Из его рук она получает все и не должна спрашивать, где он что взял.

— Пусть так,— сказал Ян дружески.— Но, с твоего позволения, я напишу сейчас расписку тебе.

— Нет, это лишнее! — возразил Блуст.— Между братьями, ищущими пути к Отцу Небесному и жаждущими обрести Новый Иерусалим, не должно быть ни залога, ни присяги, ни письменных обязательств. Одна только любовь должна связывать всех. Ведь все, что мы даем друг другу — лишь часть возврата, полученного раньше от других, или же это — завещание умирающего в наше тяжелое время, накануне всеобщей гибели от Божьего гнева.

— Да продлит Господь дни твоей благочестивой жизни! Да поможет Он тебе еще здесь, на земле, войти в обетованную землю священного союза и благодати,— войти в жемчужные врата с двенадцатью притворами, всегда открытыми, потому что в ней никогда не наступает ночь! Да насладятся твое сердце и очи зрелищем земного рая! И да ниспошлет Господь тебе жену, спутницу жизни, добрую и прекрасную, и да даст она тебе много детей! И да будут они и дети детей твоих отпрысками избранного и справедливого; и да почиет благословение на нем и его потомстве, ибо он бодрствует и одежды его белы, как снег!

— О, любезный брат, оставь хвалы твои! Они пробуждают тщеславие; и слова твои — звенящий металл.

93

 

И на что мне был бы брачный союз? Кто женится, хорошо делает, кто не женится — еще лучше1.

— Но, любезный Петер, сердце старого холостяка ожесточается, а сердце женатого становится кротким. Смотри на меня: я был буйным юношей, а теперь, хотя мне всего двадцать четыре года, я обладаю кротостью и зрелостью испытанного человека на склоне жизни. Всем этим я обязан браку и моей любви к жене.

Торговец кивнул головой с такой доверчивостью, что злой лукавец едва ли в силах был удержать на себе маску. Ему так хотелось разразиться хохотом. Петер Блуст, после некоторого раздумья, заговорил, как бы взвешивая слова:

— Мне кажется, что разные люди имеют разное предназначение: одни живут на земле только для себя и своего удовольствия — тяжелое бремя для ближних, другие должны служить поддержкой последним и приносить за них искупление жертвы. На мою долю выпал жребий нести крест за других; и я хочу быть такой жертвой, по внушению духа Господня. Но, увы, в тине окружающих нас грехов мое стремление к добру значит не более, чем капля воды в пламени пожара. Ну, а что касается отпущения грехов и выкупа деньгами от адских мучений, мы знаем, как этому можно верить. Но каждый пусть делает, что в его силах. Потому я и не думаю насаживать деревья с тем, чтобы собирать с них плоды здесь: я стремлюсь только к тому, чтобы послужить делу спасения: я хочу быть для моих ближних деревом, приносящим плоды, хочу быть плащом, укрывающим прегрешения слабых, посохом, на который могли бы опереться гонимые и презираемые. Теперь ты, зная все это, поймешь, что я не должен жениться, ибо тогда я был бы для своих только детей тем, чем могу быть для многих ближних в этой жизни

Счастливая мысль блеснула внезапно в голове Яна. Словно под влиянием нисшедшего на него духа, он схватил Блуста за руку и воскликнул:

— Имеющий уши да услышит! Говорю тебе ты вступишь в брак, и брак этот будет освящен свыше, брат мой. Ты признан от Господа этим деянием презираемую сделать честной и принести себя в жертву во искупление безбожного злодейства: через тебя спасена будет

_________________

1 Философия брака в средние века была основана главным образом на изречениях Христа. Брак рассматривался как льгота человеку не способному к аскетической жизни.

44

 

добродетель несчастной женщины и жизнь ее ребенка. Да укрепит тебя Господь на стезе добра!

Слепо верующий, взволнованный этими словами, Блуст спросил смиренно:

— Что видишь ты, брат, духовными очами? Объясни мне твое пророчество, дабы я мог последовать через тебя внушению Господа и исполнить святую волю Его!

На что Ян ответил с убеждением, сохраняя все тот же пророческий вид.

— Молодая девушка, соблазненная, томится в сетях земного греха. Назови эту девушку-мать твоей женой и ей незачем будет отчаиваться. Если же ты не уверуешь и не последуешь изреченной воле Провидения, ты почернеешь от стыда и на твою голову падет ответственность за все последствия и погибель двух душ. Так сказал я!

Петер Блуст смиренно преклонил колени и сложил молитвенно руки, говоря:

— Ты владеешь даром пророчества, брат мой. Я знаю это из прошлых времен: дух овладевает тобой и гласит твоими устами... Я верю тебе и не хочу размышлять и колебаться. Скажи мне, кто эта девушка? Я хочу вернуть ей честь ради нашего общего спасения и небесной благодати; ее дитя пусть станет моим; и я не стану спрашивать о том, кто соблазнитель. Следую ли я таким образом в достаточной мере вечному завету?

— Совершенно достаточно, ибо ты справедливый. Завтра в этот самый час Дух возвестит тебе дальнейшее. Да будет мир с тобой!

Не говоря ничего больше, дабы не нарушить цельности произведенного впечатления, Бокельсон оставил жилище несчастного, легковерного глупца. А тот, как только Ян отошел, снова погрузился весь глазами и воображением в обманчивое море Апокалипсиса и с наслаждением "глотал сладкую книгу, пока у него не заболел живот".

 

 

Глава VII

МАТЕРИНСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ

 

В гостинице "Трех Селедок" собрались, в довольно большом количестве веселые подмастерья с тем, чтобы попировать на счет своего товарища, молодого и богатого юноши, накануне предстоящего ему испытания на звание

95

 

мастера ткацкого цеха. Угощая своих друзей, он заручался их шумным содействием на тот случай, если судьи из страсти находят недостатки в чужом труде или из кастовой зависти не одобрят представленную им на соискание работу.

Здесь было шумно в этот полуденный час. Молодые кутилы, зная, что хозяин и хозяйка питают расположение к весельчакам и щедро обходятся с мелком, когда уверены в своих гостях, расположились спокойно провести здесь время до поздней ночи и, если понадобится, оказать упорное сопротивление ночному обходу. Вмешательства последнего легко можно было ожидать, так как в городе и его окрестностях в это время часто бесчинствовала шайка буянов, предводимая начинавшим приобретать известность неким мастером Симоном.

Первенствующее место среди присутствующих, как в искусстве выпить, так и в пении и всякого рода потешных выходках, занимал молодой человек высокого роста, с бледным лицом и светлыми, падавшими до плеч волосами. Он был родом вестфалец из местечка Варендорп, недалеко от Мюнстера. Его звали все Ротгером. Он недавно только поступил учеником к отцу Симону и, хотя был немцем по происхождению, пользовался особым уважением среди товарищей туземцев. Он пел звучным голосом одну песню за другой и без всякого труда сочинял стихи без приготовления: это искусство он приобрел в поэтической школе мастера Бокельсона вместе с другими талантами, не всегда рисовавшими эту школу с лучшей стороны.

Товарищи подтягивали хором как могли своему запевале, сопровождая эти песни шумными одобрениями по его адресу.

Микя, при помощи слуг, исполняла требования гостей, подавая им завтрак, состоявший из копченого мяса, яичницы, оладьев и соленой рыбы; но при этом она отдавала почти все внимание свое веселому Ротгеру и нередко забывала других, несмотря на их частые постукивания и восклицания. Ротгер, со своей стороны, охотно платил игривыми любезностями за ее внимание. Он обнимал ее за талию, целовал ее круглые руки, склонял голову ей на грудь, пользуясь минутами, дозволявшими эти вольности, и, наконец, смело прошептал ей на ухо:

:— Как я люблю вас, моя красавица, если бы вы знали! Пусть это вино послужит мне отравой, если я обманываю вас!

96

 

Говоря это, он, по вестфальскому обычаю того времени, опустошил несколько кубков сразу, один за другим

— Вы негодный человек,— шутила Микя, находя повод снова приблизиться к нему.— Что должна я думать о молодом повесе, который позволяет себе такого рода вольности с замужней женщиной и к тому же, в подтверждение своих слов, пьет столько вина?

— Этого уж я не могу вам сказать, мое сокровище. Знаю только, что отец мой, золотых дел мастер, не смог бы сделать мне лучшего подарка, как кольцо, которое неразрывно соединило бы меня с вами.

— Глупый! — сказала она, ударяя его нежно по щеке. В ответ на эту любезность, Ротгер готов был уже снова удержать ее за талию, но вдруг, невольно оглянувшись, был поражен, увидя за своей спиной хозяина гостиницы, Яна Бокельсона.

Глазами тигра взглянул портной на свою жену и в то же время, изобразив на лице приветливою маску, погрозил пальцем подмастерью и сказал:

— Погоди! Ты раскаешься в этом, милый друг!

Он сказал это любезным тоном, но его шутка подействовала на Ротгера иначе: юноша сразу потерял охоту шутить и совершенно притих.

— А! Что у него там застряло в глотке? — спросил громко Симон со своего места через стол.

Ротгер, тщательно осмотревшись и убедившись, что Бокельсона нет уже поблизости, облокотился на стол, как бы приготовившись поведать что-то товарищам. Все застольные друзья сплотились, повернув головы в его сторону, и обратились в слух.

— У портного дурной глаз! — прошептал Ротгер. Он посмотрел на меня как василиск1.

— А что такое дурной глаз? — спрашивали одни шутя, другие с серьезным любопытством.

— Это глаз, приносящий несчастье человеку, на которого он устремлен. Когда я работал в Мюнстере, я знал там двоих таких людей. Один из них, некий Тилан, великан ростом. Ему стоит только взглянуть на кого-нибудь со злобным намерением, чтобы нанести тому тотчас же страшный вред. Оттого, хотя он так силен, что может

__________________

1 Мифическое животное. Оно рисуется как змейка желтого цвета с белым пятном и тремя небольшими утолщениями на голове, змея эта очень страшна, пугает своим взором людей.

97

 

сокрушить каждого, он даже не пользуется этой силой. Но вот однажды нашелся смельчак, который пустил ему в глаза стрелу, так что теперь он напоминает одноглазого Циклопа, как мы, поэты, выражаемся. Ну, и что же вы думаете? Потеря глаза нисколько его не угомонила; с того дня долговязый Тилан еще больше зла делает, чем прежде, а с врагом, выколовшим ему глаз, он легко расправился: однажды он встретил его в улице святого Эгидия, загородил ему путь и посмотрел на него так одним своим глазом, что тот упал замертво, как подкошенный. Такие же глаза у Бокельсона: я не хотел бы с ним столкнуться, тем более, что, мне кажется, он не прочь серьезно сделать то, на что намекнул шутя.

В ответ на эти слова одни смеялись, другие задумчиво покачивали головами. Симон, осушая свою кружку, сказал:

— Что нам за дело, какие у Бокельсона глаза, пока он дает нам хорошие напитки и готов записывать сколько угодно в долг! Расскажи-ка нам что-нибудь о том другом еще в Мюнстере, которого ты знал — тоже с дурными глазами.

— А это уже женщина, жена старого пьяницы Кнуппера, у которой столько же злобы, сколько морщин на лице. Она настоящая чародейка и может вызвать целую бурю, прежде чем человек успеет прочесть молитву. Об этой старухе рассказывают много историй.

— Говори же, говори, пока мы едим! — кричали товарищи.

— Выкладывай, что знаешь,— убеждал его Симон.— Я наполню твой кубок, а ты, кстати, умеешь много сказать, не забывая отправить в рот, что следует

Ротгер не заставил себя долго просить. Рассказы его следовали один за другим, вызывая то смех, то удивление гостей и поддерживая веселое настроение, так что Герд едва успевал таскать кружки пива и должен был напрягать всеми силами свой слух, чтобы среди общего шума ловить различные приказания и угадывать требования гостей.

Ян между тем сделал повелительный знак жене, заставивший ее последовать за ним по лестнице.

Микя, прекрасно заметившая, что муж ее был свидетелем нежного обхождения с нею Ротгера, ожидала бурного взрыва ревности и приготовила заранее все средства защиты, какими обыкновенно женщины пользуются в таких случаях. Но она совсем не была приготовлена к тому

98

 

что ей пришлось услышать. С выражением глубокого презрения на лице, Ян снял с пояса и швырнул перед ней на стол кошелек со сверкающим золотом, полученным им от Петера Блуста, и сказал:

— Возьми, жена! Здесь те деньги, ради которых ты нарушила мир в нашем доме. Бери эти жалкие деньги, которые ты чтишь более, нежели твоего супруга и его любовь к тебе, которым придаешь более веса и значения, нежели моим обещаниям. Я приказываю тебе взять деньги и сегодня же вернуть долг жадному заимодавцу! Пусть он заткнет этим золотом свою ненасытную глотку!

Микя стояла окаменелая и пристыженная перед своим мужем и, по-видимому, хотела что-то сказать в свое оправдание. Но Ян тотчас прервал ее повелительными словами:

— Молчи и оставь меня, малодушная, ибо ты усомнилась во мне и не достойна делить со мной радость и веру в будущее. Ты не поверила мне и потому не стоишь моей любви. Но этого мало! Ты таишь в себе развратные мысли и смотришь на чужого человека такими глазами, какими должна была бы смотреть только на мужа. Я закрываю глаза на это нечестие до тех пор, пока Дух внушит мне свыше, как я должен поступить; но Отец небесный и ангелы Его, эти вечные стражи союза и супружеской верности, будут судить тебя! Уйди теперь от меня, говорю тебе, и возьми это золото!

Но так как Микя, несмотря на это приказание не трогалась с места, потому что ноги ее тряслись от стыда и укоров совести, то Бокельсон удалился сам. А так как он был вполне уверен, что пройдет некоторое время, пока она будет плакать, каяться и считать деньги, то, сойдя вниз, позвал служанку и велел ей следовать за собой в отдаленный угол дома, настрого приказав Герду не уходить из комнаты и быть готовым каждую минуту к услугам пирующих.

— Что должна я сделать, и что прикажет мне господин? — спросила Натя, дрожа всем телом, так как она чувствовала, что приближается решение ее судьбы.

Ян ответил ей ласковым, ободряющим тоном:

— Ободрись, дочь моя! Господь услышал мою молитву и чудесным образом приходит на помощь моим заботам о тебе. Скажи мне скорее, как обстоят твои дела с Гендриком?

Натя, тяжело вздохнув, отвечала:

99

 

— Я давно не слышала о нем ничего и — да простит мне Бог — хотела бы никогда о нем лучше не слышать. Я его так искренне любила и так недостойна его теперь...

— Оставь это, глупая! Что могла бы ты сделать против голоса природы? Когда жених находится так далеко от своей невесты, он все равно что умер, и даже более того, так как он, без сомнения, изменяет тебе. Забудь же его и пробудись к новой жизни, ибо тебе улыбается счастливая будущность, за которую ты не сможешь достаточно возблагодарить меня и Господа! Подыми глаза и верь, говорю я тебе, вместо того, чтобы в сомнении качать головой.

— Мне предстоит счастье? Ах, мастер, я не могу этому поверить. У меня в мыслях только горе и бедствия.

— Мысли ничего не значат! Мысли не живые существа. Но то, что я тебе приношу, это — живая правда, а не воображение. Благочестивый, богатый человек хочет взять тебя в жены.

— Горе мне! Неужели я должна обмануть этого благочестивого и богатого человека?

— Говорю тебе: нет! Он знает о твоем проступке, и это несчастье твое делает тебя для него еще более дорогой и желанной.

— Вы смеетесь надо мной! Я не заслужила этого от вас.

— Верь, говорю я еще раз: вера сдвигает горы. Человек, о котором идет речь, живет в Лейдене, в одной из ближайших улиц, о, неверующая!

— Ну, тогда я благодарю Создателя, спасающего меня из когтей черного греха. И, после Бога и Святой Девы, возблагодарю я вас, хотя и виновника моего несчастья, за ваши заботы обо мне, за ваше старание вывести меня из этой бездны. Скажите же мне, кто этот редкий человек, решившийся взять за себя бедную, потерянную девушку?

— Это Петер Блуст, у которого есть лавочка возле дома...

Натя отскочила в ужасе и, протянув вперед обе руки, прислонила к стене опущенную голову. Пораженный, в свою очередь, ее отчаянием, Ян шепотом спросил, что это значит?

Девушка пробормотала сперва несколько непонятных слов. И только после упорных настояний Яна она заговорила с испугом и отвращением:

100

 

— Кого хотите, только не этого!.. Это противно всей моей природе... Торговец огурцами! Это он, наверное, тот самый, которого показала мне старая Мерта. Он! Он телом и душой — торговец огурцами и перцем. Его серая куртка, его красный нос. Уу! Его образ так и стоит передо мной... Толстый торговец огурцами! Нет, нет! Тысячу раз нет! Пусть лучше петля или колесо! Пусть лучше сейчас поглотит меня земля здесь, на этом месте...

Расспросив обстоятельнее о том и другом, Ян уяснил себе более или менее причину упорства девушки и того отвращения, которое она питала к лавочнику. И хотя все это представлялось ему смешным и малозначащим, тем не менее он убедился, что в настоящую минуту ему никак не сладить с упорным сопротивлением и не склонить упрямую голову к исполнению его желаний. Ян не стал ее более уговаривать, надеясь другим путем достичь цели, а именно, предложив ей на выбор другое средство. Он неожиданно протянул ей пузырек, полученный от мастера Струбба, со словами:

— В таком случае тебе остается только принять внутрь эти капли. Они уничтожат скоро причину твоего беспокойства и дадут тебе возможность смело смотреть в глаза всем окружающим. В какие-нибудь шесть часов все будет кончено: не останется никаких последствий, кроме легкого лихорадочного состояния.

— О, Господи! — со стоном воскликнула испуганная девушка.— Что вы советуете мне?

— Тебе остается только выбирать между тем и другим средством. Не надейся слишком много на мою помощь и заступничество. У меня у самого связаны руки. Сама судьба внушает нам решение. То, что я тебе предлагаю, должно быть так, а не иначе.

Он с силой сунул ей за корсет пузырек и прежде, чем она опомнилась, поспешно удалился, услышав голос жены.

Натя, вне себя, почти теряя сознание, убежала в свою каморку. С этой минуты она действовала, как автомат. Она постояла во дворе у колодца, бессознательно сжимая рукой пузырек, остававшийся у нее на груди, как бы думая избавиться от него. Но в то же время она не могла припомнить, что привело ее сюда. Немного спустя, она была уже опять в своей комнатке и здесь стояла с тем же задумчивым видом, не находя исхода осаждавшим ее сомнениям. Потом внезапно порывистым движением она

101

 

приподняла крышку своего сундука и бросила туда опасное лекарство, бормоча про себя: "Проклятое зелье! Я не дам тебе загрязнить мою душу и не хочу касаться тебя даже пальцем".

Но когда, выйдя из каморки и хлопнув дверью, она стала спускаться с лестницы и встретила хозяйку, начавшую выговаривать ей за то, что она где-то долго пропадала, она опять не в состоянии была собраться с мыслями и что-нибудь ответить. К счастью для нее, или, может быть, к несчастью, сама госпожа, слишком расстроенная, с красными опухшими глазами, была на этот раз рассеяна и скоро ушла, не считая нужным обращать слишком много внимания на странную задумчивость и растерянный вид служанки

— Натя, хозяин зовет! — воскликнул Герд и в ту же минуту, взглянув на девушку, был поражен при виде ее бледного, как у мертвеца, лица.

— Боже! Натя! Какой у вас вид! Уж лучше я пойду вместо вас за картами.

— Что такое? Сказал подошедший в это время Ян, услышав слова Герда, и со злостью в голосе прибавил:

— Пусть Натя идет! Черт возьми! Ей полезно прогуляться. Ну, живее, ленивое существо! Гости хотят играть и с нетерпением ждут карт и костей, а у нас ни того, ни другого нет... Иди же, иди! Это поможет тебе собраться с мыслями.

С досадой отвернувшись, Натя тем не менее последовала приказанию и выбежала на улицу.

Она бродила по городу, как во сне ходящая, с глазами открытыми, но неподвижными, с каким-то детским удивлением в них: самые обыкновенные вещи, встречаемые ею, казались ей теперь какими-то необыкновенными и заслуживающими особого внимания. Солнце показалось, и туман на горизонте рассеялся.

— Как! — думала она.— Небо такое ясное! Почему же в моем сердце так темно и печально?

Вокруг нее люди заняты были своими ежедневными делами: они спешили, другие сидели, отдыхая, болтали и смеялись.

— Как все они веселы и довольны! Только я одна должна печалиться; и никто не делит со мной моего горя!

Колокол прозвучал с ближайшей башни.

— Боже мой! Этот колокол гудит сегодня, как вчера. Почему же я вижу сегодня повсюду смерть?

102

 

Вот едут всадники целой толпой, их много. Это — штатгальтер императора. Георг Шенк фон Тейтенбург, повелитель Нидерландов. Он следует через город с огромной свитой по пути к дворцу герцога. Народ не особенно теснится вокруг него: его не любят, этого гордого, сурового человека! Но почему Натя остановилась точно пораженная громом? Ей кажется, будто под каждой шляпой с пером, под каждой каской она узнает черты лица Гендрика. Но все эти всадники смотрят на нее сверху вниз, с гневным выражением лица, так мерещится ей, и она вся дрожит от страха. Но вот они исчезли за одним из поворотов улицы, и она глубоко вздохнула. И, продолжая путь свой, она шептала про себя:

— Что, Господи помилуй, станешь ты делать, бедное дитя, если Гендрик вернется?

Она остановилась перед папертью одной из церквей и, остолбенев, смотрела на крест, как бы удивляясь, что видит его на том же месте, где видела его уже сотни раз. Встречая маленьких детей на руках у женщин, она отворачивалась и плевала в сторону, а между тем она так любила детей, так ласково всегда обходилась с ними. Но теперь она думала только о детях Бокельсона. И вот, наконец, перед ней огромный дом. Множество людей толпится возле: одни входят наверх, другие спускаются по лестнице. Сами колонны, казалось, живут и двигаются до такой степени оживленно снуют между ними люди, точно муравьи. Натя долго смотрела на этот дом бессознательно, как будто душа ее отсутствовала в это время, тупым взглядом, видя перед собой только неясные очертания, как иногда рисуются перед нами горы в вечерних сумерках.

— Что это за дом? — спросила она находившуюся поблизости женщину

— Э, э! Соседка! Вы не узнаете нашу ратушу? — с удивлением ответила та.

С глаз Нати точно упала завеса. Она смутилась и продолжала:

— Я не то хотела спросить. Я хотела знать, почему здесь столько народу?

— А потому, что здесь выставлена напоказ всем Гудула из Гербринкса. Послезавтра ее будут казнить, а пока каждый может видеть ее в помещении для преступников.

— Детоубийца! — пробормотала Натя сквозь лихорадочно стучавшие зубы. И вся ратуша, вместе с се колоннами,

103

 

окнами, зубцами и окружающими ее людьми,— все это казалось ей теперь как бы качающимся на волнах бушующего моря.

— Но разве император не помиловал ее?

— Ах, Царь Небесный! Какое до нее дело императору?.. Родные ее, правда, готовы были свет перевернуть; но все их усилия ни к чему не привели. Они подавали даже на коленях прошение штатгальтеру; но он пожал только плечами и поехал дальше.

— И поехал дальше? — повторила Натя вполголоса и низко глядя перед собой. Видя, что соседка ее хочет удалиться, она сказала:

— Куда же вы? Погодите, останьтесь еще.

— Не могу, не могу! Я хочу взойти наверх и постараюсь сохранить надолго в памяти черты лица преступницы. Для нас, маленьких людей, такое зрелище поистине полезно и утешительно. Приятно ведь видеть кого-нибудь, кто еще более несчастлив, чем мы сами! Не правда ли? Ну, а сегодня-то Гудула, конечно, самое несчастное создание во всем Лейдене.

Женщина начала всходить на лестницу. Натя, шатаясь, неверными шагами последовала за ней. Ее мучила какая-то мысль, и вот в эту минуту с безумной силой охватило ее одно сознание.

— Эта глупая женщина солгала,— говорила она себе.— Можно ли сказать, что Гудула самое несчастное существо? Нет, для нее наступил конец мучений! Ее поступок и все его последствия теперь уже не существуют. Разве она не покончила все свои расчеты на земле? Да, она примирилась теперь с Богом и скоро будет держать свое дитя в своих объятиях там, на небесах. О, нет! Она, Натя, знает существо неизмеримо более несчастное, чем эта убийца, осужденная, примиренная с Богом, готовая к смерти!.. Умереть! Ведь смерть нередко — истинное блаженство! А в объятиях Блуста была бы горькая смерть! Фу! Лучше решиться на все, чем выйти за огуречного торговца.

Натя вернулась домой, сильно запоздав. Хозяин стал бранить ее; игроки и подвыпившие гости смеялись над ней. Герд сокрушенно качал головой, соболезнуя ей; но еще сострадательнее отнеслась к ней на этот раз госпожа. Женское сердце изменчиво и быстро переходит от гнева к сочувствию. Мике внезапно показалось, что она понимает вполне горе и страдание Нати. Она отозвала ее в сторону.

104

 

— Что дашь ты мне, если я сразу уничтожу причину твоего горя, Натя?

Служанка посмотрела на нее такими глазами, как будто увидела ее в первый раз в жизни.

— Что же я могу дать вам, сударыня? Я бедна, как лесной голубь!

— Но у тебя есть одно, Натя: это — твоя упрямая голова, такая же, как у всех крестьян. Ваше упрямство вошло в пословицу. Вы скорее дадите вырвать себе язык, чем выдадите то, что хотите утаить про себя. Видишь, Натя! Вот уже несколько месяцев, как ты огорчаешь меня твоим молчанием и недовольным лицом, не говоря уже о том, что раздражаешь меня твоей медлительностью. Почему ты не хочешь довериться мне? Я разве не была для тебя всегда доброй хозяйкой? Но ты упряма; а что касается работы, ты стала настоящая черепаха, Натя! Я уже дала себе слово отказать тебе, и все-таки не хочу этого сделать. Сегодня я,— Микя сложила руки и глубоко вздохнула,— я примирилась с одним человеком, которого обидела, быть может, понапрасну. Я хотела бы сделать что-нибудь и для тебя. Дай мне руку, Натя, и доверься мне! — Докажи, что ты ценишь мое доброе отношение.

— Но мне не в чем довериться вам, сударыня! — возразила Натя строптивым тоном.

— Ну, с таким железным черепом ничего не поделаешь,— с неудовольствием сказала снова, помолчав немного, госпожа Бокельсон.— Я вовсе не имею в виду навязываться тебе! Сохрани Бог! В этом нет никакой нужды! К тому же и без твоего признания я знаю, что у тебя на душе.

— Вы... вы знаете? — воскликнула Натя, испуганная и необдуманно выдавая себя; но в ту же минуту она вернулась к своей прежней замкнутости и сухо прибавила: — Ну, так скажите, сударыня.

— Ты влюблена: вот отчего так болит твое сердце. Нет, Натя, не старайся обмануть меня, оставь все эти уловки. Разве мы с тобой не женщины? Или мы с тобой не знаем, что женщины умеют прекрасно водить за нос только мужчин, но друг друга понимают с одного слова, и даже вовсе без всяких пояснений? Я давно заметила и знаю, в чем дело: незачем нам и говорить об этом. Тебе надоело все оставаться невестой, и ты злишься иногда на своего поклонника; но душа твоя все-таки лежит к нему, этому клевскому рейтеру. Можешь успокоиться. Всему на

105

 

свете бывает конец: оруженосец становится воином, подмастерье — мастером, послушница — монахиней. Не вечно продолжается медовый месяц новобрачных, но не вечно также приходится ждать помолвленным венца. И ты, сердце мое, скоро дождешься своего, если не обманул тот, кто передал мне это письмо для тебе. Он говорит, что пришел из Клеве и принес поклон от твоего Гендрика и что... Ну, остальное все ты узнаешь сама из письма

С этими словами она вручила конверт, тщательно заклеенный и сверху перевязанный тесемкой.

Грудь Нати высоко поднималась, и она едва в силах была прошептать:

— Да, это от него... Я подарила ему однажды эту тесемку от моего платья

Понимая по-своему ее волнение, госпожа, смеясь, спросила, не доставит ли ей удовольствие держать это письмо самой в руках, распечатать его и узнать его содержание?.. Но Натя порывисто отстранила протянутую к ней руку с письмом и сказала:

— Нет, сударыня, прочтите мне его, прошу вас: мне трудно самой. Прочтите вы его, ради Бога, и скажите мне, что он пишет? Мало радостного для меня во всяком случае,— прибавила она подавленным голосом и беспомощно опустила вниз голову и руки.

— Напротив, я думаю,— возразила хозяйка весело.— Какая же ты маловерная! Приготовься лучше услышать радостную весть

Госпоже Бокельсон оставалось исполнить просьбу Нати — прочесть ей письмо вслух. С этой целью она заняла место возле окна, между тем как Натя, вся скорчившись, присела на скамейке, у ног ее, закрыв глаза и лицо руками и опершись локтями на колени.

Хозяйка читала медленно, произнося отдельно каждое слово:

"Милая моя, сокровище моей души! Липе из Брауншвейга взялся передать тебе это письмецо и скажет тебе что я жив и здоров и верен тебе всеми помыслами так же, как и в прежнее время, хотя давно не писал и не давал о себе знать. Но зато я давно хлопотал об увольнении со службы и возвращении домой. Добиться этого было очень трудно, потому что у нас ожидали войны, и его милость, герцог, опасаясь, что многие из его наемных воинов могут изменить ему и пристать к знаменам кельнского архиепископа, набирал еще новых людей и

106

 

не хотел лишаться слуг. Но маршал все-таки, наконец, согласился на мое увольнение: дней пять спустя после того, как ты прочтешь это письмо, я буду сам уже в Лейдене и как только заведу свою кузницу, введу тебя хозяйкой в свой дом. Никто лучше меня не сумеет подковать лошадь и никто не сумеет любить тебя, как я, хотя не могу тонко выражаться и язык мой похож на мой кулак. Настоящая любовь, однако, не в том заключается, и хотя обхождение у меня грубое, но я ласков к тебе всем сердцем и...

— Отец Небесный! — сама прервала себя Микя, с ужасом бросаясь поднять Натю, в беспамятстве, с разбросанными руками упавшую на пол во время чтения последних строк письма.— Натя, что с тобой, ради Бога? Бедное дитя, неужели радость убьет тебя? О, жестокая любовь! Сколько страданий приносишь ты слабым людям... Натя! Приди же в себя, Натя...

Точно проснувшись и отгоняя беспокойный сон, Натя вдруг встала и оттолкнула руки хозяйки, приготовившейся расстегнуть ей платье.

— Оставьте! — проговорила она с тоской и с видом человека, теряющего рассудок.— Не трогайте, пустите меня... Мне ничего не нужно: я здорова. Как вы прочли? Гендрик вернется через пять дней?

Она стала считать по пальцам:

— Пятница, суббота, воскресенье, понедельник... Ну, значит, в понедельник... О, Святая Дева, о Матерь Божия! Он сдержит слово... О, Натя, жалкая несчастная девка, глупое создание! Что будет с тобой?..

Она горько плакала несколько минут, потом, одумавшись и собравшись с силами, обратилась к хозяйке и сказала:

— Позвольте мне пойти лечь, сударыня: я чувствую слабость.

— Иди, милая Натя. Отдохни, тогда только ты в состоянии будешь оценить радостную весть, поразившую тебя так сильно в первую минуту. Но ты больна, не позвать ли нам врача? Если хочешь, я пошлю за мастером Корнелиусом. Нет? Ну, так смотри сама за собой и постарайся оправиться. А что же письмо? Разве ты не спрячешь его у себя?

Натя снова задрожала и медлила протянуть руку.

— Я знаю все, что в нем есть. Разве вы не все прочли мне?

107

 

— О, нет, все до последнего словечка, до слов "Прощай и до свиданья".

— И все именно так, как есть на бумаге?

— Ну, конечно.

— В понедельник Гендрик будет здесь?

— Да, да, разумеется. Поверь, наконец, и не волнуйся больше.

Разве только в церкви Евангелие читают так тщательно, как я прочла тебе письмо...

— Ну, тогда довольно с меня: письма мне не нужно.

— Что ты, глупая? Так мало цены имеют в твоих глазах строки милого, писанные его рукой? Ну, полно же, ты ветреная девчонка: возьми письмо и запрись с ним в твоей комнате! Ты свободна до завтра. Надеюсь, однако, что с этого дня ты станешь веселее работать, зная, что тебя ждет скоро исполнение заветных желаний. Иди же, усни!..

Пока в доме происходили все эти события, наступил вечер. С первым звоном вечернего колокола товарищи по ремеслу и собутыльники Симона перебрались за деревянную перегородку, отделявшую нечто вроде кладовой, укрываясь от любопытства городских сержантов, заглядывающих в двери и щели ставен. Эта перегородка, кстати, умеряла шум пьяных голосов и пристукивания жестких рук по столу, когда игроки открывали козыри, называя вслух: "Кубок, Динарий, Синий меч, Желтый скипетр"1 .

Микя сидела у камина и шепотом рассказывала мужу историю письма, полученного Натей. Ян слушал с бьющимся сердцем, но не выдавая ничем своего волнения. Герд, скорчившись в темном уголке, уничтожал свой скудный ужин и думал о странном поведении Нати, об ее болезни, о своих надеждах и об их жестоком крушении.

В это время, без шума и не возбудив внимания присутствующих, отворилась наружная дверь дома, и чья-то темная фигура незаметно скользнула через порог.

Она оставалась некоторое время неподвижной, освещенная слабым мерцанием огня в камине, пока ее не заметили погруженные в свою беседу хозяева. Но вот взор Мики случайно упал на нее; и она воскликнула, с испугом схватив за руку мужа:

— Ах, это она опять!

_________________

1 Это перевод мастей бывших тогда в употреблении игральных карт.

108

 

Ян, взглянув на вошедшую, со своей стороны, возбужденным тоном сказал:

— Как? Вы ли это, матушка, здесь в этот час?

— Да, это я, сын, твоя несчастная мать! — ответила Аделаида, наклоняясь к нему и протягивая ему руку.

— Дай же мне руку твою, Ян: я давно уже не видела тебя наяву!

Нерешительно вложил Ян свою руку в холодную правую руку матери. Микя с досадой произнесла:

— Что надо вам здесь, сударыня? Разве я не просила вас настоятельно о том, чтобы вы оставили меня в покое? Я надеялась, что вы уже далеко отсюда и сидите себе спокойно на своем месте.

— Кто смеет запретить мне видеть моего первенца? — спросила мать с некоторой надменностью.— Этого я не намерена сносить от жестокосердной невестки: с меня довольно испытать на себе ее жадность.

— Нет, нет, матушка, не оскорбляйте моей жены!

— Как? Я жестокосердна, я жадна? Слышишь, Ян? Вот как она обращается со мной! Много вам благодарна, сударыня; но мне кажется не особенно похвальным с вашей стороны то, что вы приходите сюда нарушать наше семейное счастье.

Аделаида презрительно пожала плечами. Герд, в свою очередь, прислушивавшийся до сих пор к разговору, подошел и подал ей стул, предлагая сесть у камина. Ян и его жена оставались на своих местах, они, по-видимому, не догадывались сделать этого.

— Господь да благословит тебя, юный друг,— проговорила ласково старая женщина, обращаясь к Герду, который в это время принес и поставил перед ней наполненный кубок и закуску.

— Что это значит, Герд? — спросила с неудовольствием Микя.

Юноша ответил:

— Я заплачу вам наличными деньгами из своего кармана за все это, или удержите из моего жалованья; но отец и мать учили меня быть почтительным к старым и немощным людям!

— У тебя дерзкий и болтливый язык, парень! — возразила Микя сердито, и на лбу у нее появились гневные складки.

— Покойный мастер Кампенс этого бы не сказал,— ответил Герд, уходя снова в угол.

109

 

— Молчи, негодяй! — вскричал Ян, вскакивая с места, и с жаром продолжал:

— Ты будешь учить меня, какой прием я должен оказывать матери? Бутылку шампанского подать сюда, дерзкий болтун! Лучшее, что есть у нас в доме — все для нее!

— Я очень благодарна тебе, добрый Ян,— сказала мать взволнованным голосом.— Ты моя плоть и кровь, и ты не станешь слушаться злой женщины, которую Отец Небесный послал для твоего испытания. Вы, сударыня, хотите прогнать меня отсюда вашей бранью? Но я останусь здесь назло вам: я хочу видеть, как далеко зайдет ваша несправедливость и слабость моего сына!

Микя с бешенством наступила на ногу своего мужа и с развязностью развалилась на стуле.

Аделаида с этой минуты как будто не замечала вовсе присутствия невестки и обращалась с речью исключительно к сыну.

— Я очень устала, мой Ян: меня утомило пребывание в этом городе и все, что мне пришлось здесь испытать. Но я хотела и должна была тебя еще раз видеть. Желание это привело меня сюда. Как только стемнело, я решилась вернуться назад в город, несмотря на то, что меня выгнали отсюда по приказанию зятя. Мне сказал один человек, что ты вернулся, Ян, и, хотя бы меч висел над моей головой, я должна была обнять тебя еще раз.

Проговорив это, она сделала движение вперед с намерением в самом деле обнять его; но Ян уклонился и сухо спросил:

— Почему же вас выгнали из города? И зачем вы оставили ваш вдовий дом? Что могло заставить вас, почтенную женщину, вести образ жизни бродяги?

— Она пришла сюда для того, чтобы вымаливать подаяния, унижать тебя в моих глазах: я не избавлюсь от нее без неприятностей и огорчений. Годы, конечно, сделали ее озлобленной и назойливой.

Микя вся дрожала от гнева, тем более, что вдова заговорила опять, обращаясь к сыну и совершенно пренебрегая ее присутствием.

— У меня нет более никакого пристанища, дитя мое! Господин Гирике в конце концов выиграл тяжбу и отнял у меня последнее достояние. Стала ли бы я просить у тебя какой-либо помощи, сын мой, если бы я не находилась в таком безнадежном положении? Ты знаешь сам,

110

 

что я не только вскормила тебя моим молоком как мать, но жертвовала для тебя последним, что имела, отказывая себе во всем. Я старалась урвать даже, что только было возможно, из наследства твоих сестер, для того чтобы послать тебя в Дельфт и Девентер и поддержать тебя во время твоего пребывания в Амстердаме.

— Правда ли то, что говорит эта женщина? — спросила Микя, все еще сердясь, но тронутая последними словами матери.

Ян беспокойно задвигался на своем стуле и пробормотал.

— Все эти пожертвования были незначительны... Некоторые не дошли до меня... Потом, конечно, нужда заставила меня...

— Помилуй Бог! — продолжала Аделаида кротким тоном.— Я и не думаю напомнить тебе все это с какой-нибудь целью. Меня учили признавать, что имущество должно делиться между всеми людьми по справедливости. Что же говорить о детях и родителях! Может ли мать жалеть что-нибудь для своего ребенка? Это не только любовь, но и священное право детей. И если я обратилась к тебе, то, разумеется, только потому, что нужда меня совершенно принизила. И я нисколько не сердилась, когда ты отказал мне в помощи и наконец даже перестал отвечать. Я знаю, ты слишком благочестив и начитан в Священном Писании для того, чтобы оттолкнуть просящего, кто бы это ни был, родная мать или нуждающийся ближний, если бы у тебя не были связаны руки.

Ян молчал, терзаемый укорами совести, в ответ на повторенный Микей вопрос: "Правда ли то, что говорит эта женщина?"

Герд принес между тем вино и, подавая его старухе, сказал сострадательным тоном:

— Отведайте, матушка: это — прекрасный напиток; он разгоняет тоску и мрачные мысли.

Аделаида отпила немного вина и продолжала:

— Мои несчастья начались главным образом, когда состоялось последнее решение суда и у меня отняли остававшийся у меня по завещанию вдовий дом. Яков поступил в ученье в Гарлем к сапожному мастеру, который принял его из милости даром, а мне почтенный Шомакер посоветовал идти сюда и просить помощи у моих детей Ах, мне так мало нужно было? Я надеялась получить только самую незначительную сумму денег

111

 

которая дала бы мне возможность добраться до моей родины. Я надеялась, что там мне не даст погибнуть барон, у которого меня откупил твой покойный отец: он, наверное, принял бы меня снова и дал бы мне уголок. Все же мне приятнее было бы, по крайней мере, умереть среди людей, которые знали меня с детства, среди моих земляков, чем здесь, в чужой земле, где на меня смотрят как на дармоеда, не взирая на прошедшие многие годы.

— Стой, стой! Держи! Обман!..

— Не пускайте его!

— Бейте его, бейте! Отсеките ему руку, этому вору!

— Дайте-ка я отмечу ему, этому негодяю, лицо крестом.

— Карты на стол!.. Не трогать деньги, погодите!..

Шум за перегородкой все возрастал, а затем последовали и удары. Раздавались проклятия тех, кто считал себя обманутым, брань, жалобы невинно пострадавших во время этой схватки. И вся эта буря приняла такие размеры, что грозила привлечь людей с улицы.

— Поди, усмири их! — сказала Микя мужу.

Ян охотно последовал этому совету, радуясь случаю уклониться от продолжения разговора с матерью. Он вмешался в среду спорщиков, между тем как Герд встал у выхода на улицу с тем, чтобы помешать войти в дом ночному обходу, если бы он появился, привлеченный шумом. Микя воспользовалась этим временем, чтобы подойти к замолчавшей Аделаиде и протянуть ей руку.

— Я вас обидела; простите мне мою необдуманность. Я не знала, как много горя вы перенесли. Я сегодня обошлась с вами нехорошо, но вы должны простить мне, потому что Ян меня обманул. Это плохо с его стороны, да простит ему Бог его злость!

— Ян не злой! — возразила Аделаида суровым тоном.— Ян призван совершить великие дела, и Отец Небесный не послал бы ему этого назначения свыше, если бы он был дурным сыном! Нет! А вот злые — это Маргитта, дочь моя, испорченная и погрязшая в мирских грехах, да вы, тщеславная и жадная женщина! Вы прогнали меня из этого дома, и я не пришла бы к вам: я здесь теперь только ради сына, в гостях у него, а не у вас: и я хочу говорить только с ним.

Микя молчала, пораженная такой непримиримой ненавистью.

112

 

Ян вернулся, водворив спокойствие при помощи Ротгера, который выбросил одного из товарищей за дверь, и спросил мать с дерзким видом:

— Ну, что ж, говорите, продолжайте, коли уж нельзя иначе! Вы хотите на родину? Прекрасно сделаете. Когда же вы тронетесь в путь? Наши дороги идут в разные стороны. Я вам сказал это еще тогда, в Гравенгагене, когда мы прощались с вами в последний раз. Теперь я здесь, гражданин этого города, отец и супруг; и на моих руках ответственное дело. Писание говорит: "Оставь отца и мать и прилепись к жене, ибо муж и жена одно тело". В конце концов, чего же вы хотите от меня? Хотите ли вы есть и пить? То и другое стоит перед вами. Нужен ли вам кров? Я не имею права держать вас у себя в доме, так как не смею ослушаться приказа бургомистра; к тому же у нас и тесно в доме. Нужно вам денег? На мне лежит забота о жене и детях, у меня долги, и я до сих пор много израсходовал и еще пока ничего не вернул. Вы очень дурно поступили, поссорившись с вашей дочерью, Маргиттой. Каким образом случилось это? Скажите, так как все на свете должно иметь свои причины.

Аделаида устремила на жестокого человека мрачный взгляд и сказала медленно, с особенным выражением:

— Маргитта злая, но тебя я считала добрым. Маргитта стала злой через своего мужа, старого грешника; тебя же сделала таким твоя жена. Вот и все! Ты прав, все на свете имеет свои причины.

— Нет, я не в силах все это слушать,— со слезами проговорила Микя, колеблясь между чувством жалости и гнева.

Ян, сохраняя невозмутимое спокойствие и не меняясь в лице, посоветовал ей удержать слезы и, обращаясь к матери, сказал:

— Вы клевещете на жену мою и на меня!

— Так пусть же Господь не даст мне никогда узреть лик Свой, если я не убеждена в том, что я говорю! — возвысив голос, торжественно произнесла Аделаида.— Докажи мне, что это не так, и я охотно готова буду признать себя неправой. Говори со мной как добрый сын, заступись за меня так, как я вправе ожидать от тебя, и я готова целовать твои ноги.

— Но, мать... твое поведение... Смотри... гости уже обращают внимание, вы огорчаете меня. Господь видит мое сердце.

113

 

— О, Ян! Сын мой, обними меня, дай мне обнять тебя! Ты возвысишься когда-нибудь над всеми, ты станешь выше твоей несчастной матери; но никогда голова твоя не будет покоиться на более верной груди.

Вдова перешла от гнева к прежнему своему кроткому тону. Она продолжала обнимать своего Яна, не догадываясь о том ожесточении, которое овладевало все более сыном.

Кутившие за перегородкой, один за другим стали появляться оттуда, привлеченные торжественной речью вдовы; с любопытством слушая ее, смеясь и издеваясь, они подходили, шатаясь, все ближе к тому месту у камина, где происходила описанная сцена.

— Пора наконец кончить, выпроводи ее! Эта женщина причиняет мне страдания и делает тебя смешным,— прошептала Микя на ухо мужу.

Герд, как бы предчувствуя жестокую развязку, дергал возбужденную старуху за платье и тихонько убеждал ее уйти.

— Соберитесь с духом и удалитесь отсюда. Он рассержен; и вы видите, чужие люди собираются вокруг вас

В самом деле Ян не мог долее сдерживаться и дал полную волю своему раздражению

— Вы с ума сошли, мать, и не видите, что делаете смешным и себя, и меня. Что делать мне с вами? Идите туда, откуда пришли, и не навлекайте на себя гнева властей. Здесь нет места для вас, и вам пора идти, так как городской колокол уже прозвонил вечерние часы. Если вы отправитесь сейчас же в путь, наш слуга проводит вас в гостиницу у городских ворот, я заплачу за ночлег ваш и необходимые расходы. Но, свидетель Бог, это все что могу для вас сделать! Если же вы будете медлить я вынужден буду выпроводить вас на улицу и запереть за вами дверь, хотя бы сердце у меня обливалось кровью, пустите же меня, оставьте, и решайтесь — слишком долго уже продолжается слезливая комедия.

— Комедия?! — воскликнула со стоном Аделаида, отпрянув от него — Да сжалится Господь надо мной и над тобой! Я вижу, что мое материнское сердце слишком долго заблуждалось.

Буйный легкомысленный смех огласил в это время трактир. Рейтер и несколько других его безбожных товарищей затащили сюда с улицы нескольких женщин, которые сами смеялись и взвизгивали и оргия началась

114

 

снова, несмотря на не особенно, впрочем, строгие увещевания. Как саранча, опустились все эти ночные бражники на скамьи, обмениваясь шутками с девицами и оттачивая свои ножи на тот случай, если бы городская стража вздумала помешать им, и поглощая самым неумеренным образом вино и пиво.

— Что могу я сделать с этой дикой ордой? — сказал Ян хладнокровно. И, обратившись к матери, он снова сказал:

— Уходите отсюда, говорю я вам; здесь не место для почтенной женщины.

Вдова подняла обе руки, как бы призывая Небо в свидетели своих слов и заговорила:

— О, поистине, говорю вам: я вижу в откровении моем, какое несчастье, какая гибель ждет нас, и исполнится страшное проклятие над этим домом. О, Ян, Ян, несчастный сын мой, какую участь готовишь ты себе!.. Горе, горе дому твоему, палач своей матери!

Последние слова ее замерли уже за порогом дома, в ночной темноте, в которую ринулась старуха, спеша предупредить последнюю ужасную угрозу сына и не дать ему возможности совершить новое злодеяние. Но едва она скрылась, как другая фигура показалась на пороге дома; и неожиданный гость силой проник в комнату, несмотря на сопротивление Яна, простершего руки, чтобы удержать его.

Гость этот был духовного звания, судя по берету на голове; на плечах его накинут был развевавшийся от быстрого движения плащ. Ворвавшись таким образом в дом и не обращая внимания на присутствующих, он обратился прямо к Бокельсону и воскликнул громовым голосом.

— Прочь, прочь от меня, проклятый сводник! Мне нет дела до тебя... Я хочу только спасти душу моей духовной дочери, душу одной из овец доверенной мне Богом паствы.

— Достопочтенный доктор Размус! — воскликнула Микя. целуя руки и платье проповедника тайной секты.— Какой ангел Божий привел вас в наш дом?

— Ангел гнева и справедливого суда Божия,— ответил доктор в горячем экстазе.

Кутившие за перегородкой мужчины и женщины вскочили с мест и столпились все в дверях, с любопытством наблюдая происходившую сцену.

115

 

Ян старался скрыть свой страх и принял дерзкий вид.

— Кто вы такой? Я вас не знаю. Кто дал вам право врываться таким образом в дом против моей воли?

— Выбросьте его на улицу! — воскликнул Ротгер и его друзья, присоединяясь к протесту Яна.

Размус сделал движение обеими руками, отстраняя всех присутствующих, и воскликнул:

— Вы сами дали мне это право,— вы все, собравшиеся здесь развратники и укрыватели,— вы, собственные палачи, одевшие сами на свою шею веревки! Трепещите, безбожные язычники!.. В вашем соседстве умирает человек справедливой жизни, и в то время, как я приготовлял его к вступлению в небесное царство, вы примешивали ваши дьявольские песни к песням ангелов, уносящих к небу его душу. Будьте прокляты! Пусть поразит вас небесный гнев, если земная власть бездействует, погрязнув сама в тине безбожия. Ты называешь себя моей духовной дочерью, Мария? Ты хочешь вступить в союз верующих, а между тем твой дом — сосуд стыда! Обратись к Богу, отмети порок от дома твоего: или ты не войдешь в новый союз и печать благодати не коснется тебя.

Ян трусливо молчал, Микя с громким плачем опустилась на колени. Веселые гости, умолкнувшие было на мгновение, стали испускать бранные восклицания.

— Богоотступник поп, тайный проповедник, еретик, сумасшедший дурак!

Наконец Симон вскричал:

— Чего тут долго думать? Ведь он перекрещенец! Бейте его до смерти.

—Перекрещенец! — повторяли хором товарищи Симона, готовые последовать его совету.

В эту-то самую минуту на пороге трактира появился ночной обход.

— К порядку! Тише вы, буяны! Вас-то нам и нужно, ночные птицы! Вы поплатитесь денежной пеней или заключением в тюрьму.

Появление стражников вызвало еще большее смятение. В ответ на угрозы полицейских и поднятые копья, более смелые из кутивших гостей схватились за ножи.

Ян спрятался за спиной жены, которую доктор прикрыл своим плащом, не переставая, однако, со своей стороны, изрекать порицания и угрозы.

— Давайте скорее воды, Герд! — кричал ткач Ротгер, не обращая внимания на угрозы стражников.— Еще одно

116

 

крещение не повредит перекрещенцу и поможет нам прогнать этих шпионов: таким образом мы спасемся сами и спасем наши кошельки.

И он, вместе с Гердом, побежал к колодцу.

Между тем начальник стражи, слышавший бранные восклицания, направленные против священника, крикнул:

— Погодите, ребята, оставьте этих пьяных гусей, беритесь-ка лучше за еретика: за поимку его одного мы получим больше, чем за всех этих гуляк.

Многие, однако, не слышали этого приказания среди общего шума; другие же с любопытством стали высматривать еретика.

Размус сделал шаг вперед, раскрыл свой плащ и воскликнул:

— Вам нужна жертва, язычники, распявшие Христа? Ну, что ж, бейте, умертвите меня, познавшего истину, свидетельствующего своей кровью!

Общий смех был ответом на эти слова. Но Размус продолжал с еще большей горячностью:

— Скоро торжество ваше, исчадия ада, превратится в скрежет зубовный: ибо близок час гнева Божия, говорю я вам. Покайтесь, отверженные!

Хохот и насмешки присутствующих только возросли при этих словах. С гневом обратился проповедник к своей ученице:

— Смотри, Мария, смотри на этого отмеченного свыше позором! Вот зверь с десятью рогами на семи головах. Вот эти семь холмов стыда и десять князей позора! На них восседает наглая жена, и она есть — власть Антихриста. И ты сама исполнена позором, и ты покрыта черным бесчестием, и дом твой сгорит в пламени, со всем находящимся в нем! И погибнет дом этот, наполненный грехом, бесчестием и богоотступничеством! И обнажится все и вся пред Господом.

Пророк ослабел, утомленный своими прорицаниями и опьяненный, отчасти, вином, под влиянием которого он находился уже при появлении своем в доме.

— Вода, вода! — кричали товарищи Симона навстречу Ротгеру, появившемуся с полным ведром.

— Крести его, крести, еще раз, еще, еще!

Но общему веселью суждено было уступить место другим, менее приятным ощущениям. Водворилась тишина, и даже наиболее пьяные протрезвились, когда вбежал Герд, с волосами, вставшими дыбом, как бы преследуемый

117

 

каким-нибудь ужасным видением, и со всеми признаками подавленного страха возвестил ужасную новость:

— Горе всем нам, горе этому дому! Исполняется пророчество старой матери хозяина там, в колодце... О, Господи Иисусе!.. Я своими руками вытащил его в ведре. О, ужас! Смотрите... Я нашел в колодце мертвое дитя...

Присутствующие здесь женщины испускали крики, страшно буянившие только что гости, в свою очередь, в смущении, шептались, обмениваясь замечаниями.

Поднялась тревога. Полицейские, вооружась фонарями, с шумом бросились во двор, с целью убедиться в преступлении и приняться за розыски виновника его.

— Натя! — вырвался подавленный крик у хозяйки, у которой теперь внезапно как бы спала повязка с глаз.

Она бросилась в каморку служанки.

— Несчастная! Это дело ее рук... И выбрала же время... — бормотал Ян, держась за камин, так как у него подкашивались ноги.

Среди водворившейся зловещей тишины послышался вдали пронзительный крик:

— О, горе! Голос моей матери... — пробормотал злодей, испуганный криком совы; и на глаза его спустилась ночь.

 

 

Глава VIII

БУРГОМИСТР И ЕГО ЖЕНА

 

Ни один дом в Лейдене не отличался такой роскошью во внутреннем убранстве, как дом бургомистра Бергема. Здесь было все, что только могло придумать воображение молодого, жизнерадостного существа, расточительность которого, по-видимому, не встречала никаких преград.

Предки бургомистра приобрели огромные богатства еще во времена владычества смелого бургундского герцога Карла1 и занимали почетные должности как в Лейдене, так и в других городах империи. Нынешний хозяин дома владел всеми наследственными дарами как единственный представитель рода и не уступал своим предкам в

_________________

1 Карл Смелый, последний герцог Бургундии, воплощал в себе беззаветную храбрость, удальство, упорство в достижении цели, отсутствие политического смысла.

118

 

честолюбии. Тщеславный и расточительный, как они, впитавший в себя с юных лет традиции предания бургундской принцессы и рыцарских побед Максимилиана1 , он считал единственной своей задачей в жизни наслаждения всеми ее благами.

Все наиболее изысканные произведения природы, удовлетворяющие гастрономическому вкусу, все, что корабли могут доставить из дальних стран, все произведения искусства, доступные только щедрым и богатым покровителям — все это в изобилии подавалось на его столе, украшало его дом и услаждало часы его досуга.

В молодости он жаждал удовольствий и испытал все возможное; зрелые годы он провел в путешествиях и посетил все страны Европы, не забывая в то же время приводить в исполнение свои честолюбивые планы.

Насытившись всем этим, не видя больше впереди новой цели и новых желаний, он решил украсить остающиеся годы брачным союзом и позаботиться о наследнике.

Надо заметить, что это был уже четвертый брак его, но на этот раз он отложил в сторону все расчеты, руководившие прежними его исканиями невест.

Все его прежние жены были одна богаче другой, и каждая из них превосходила его знатностью рода.

Можно сказать, что они являлись для него только неизбежным злом, так как одна из них была некрасива, другая отличалась тираническими наклонностями, третья праздностью и расточительностью; нужны были они ему только потому, что приносили с собой приданое, переходившее к нему по брачному договору.

Оставив ему таким образом в наследство новые богатства, они не оставили детей; и теперь, испытывая всю тяжесть одиночества, он захотел ввести в свой дом молодую жену, которая своей юностью восполнила бы оба недостатка.

Черствый себялюбец, этот человек, никого до сих пор к себе не привязавший, рассчитывал таким образом купить расположение и благодарность молодого существа, которое с нежностью закроет ему глаза, когда наступит его последний час.

С этой целью он разорвал отношения с родней, отстранил от себя суровых и недоверчивых советников, пренебрег злорадными насмешками сограждан и не остановился перед поруганием герба на доме своих предков

__________________

1 Зять Карла характером похожий на тестя.

119

 

сделав хозяйкой этого дома простую служанку, легкомысленную шестнадцатилетнюю девушку, сестру владельца гостиницы "Трех Селедок", Маргитту Бокель.

Странное существо представляла из себя эта Маргитта. Черты ее лица очень напоминали брата, хотя заключали в себе много женственности, и, в общем, ее можно было назвать красивой и привлекательной. Она была маленького роста и худощава, но все ее движения отличались непринужденностью и грацией — качества, редко встречавшиеся в то время у женщин знатного происхождения. Глаза ее сверкали оживлением, и язык редко оставался неподвижным; но мозг ее не отличался содержанием; и лучшие качества души, по-видимому, погибли у нее в самом зародыше. Как по внешности она представляла собой как бы рано созревшее дитя, так и ее капризы, расположение духа и все ее поступки носили на себе печать ребячества. Но все это было так с внешней стороны: с внутренней дело обстояло несколько иначе. При всем своем легкомыслии Маргитта представляла собой натуру вполне созревшую и направленную, несомненно, в дурную сторону. Если она не представляла собой полного подобия брата в отношении дурных наклонностей и страстей, то разве только потому, что уступала ему в физическом развитии. Как бы то ни было, она не стеснялась в удовлетворении желаний, рождавшихся в ней, несмотря на нежный возраст: благодаря раннему чувственному развитию, она искусно прикрывала свои поступки лицемерным обхождением там, где этого требовали ее выгоды.

И это соблазнительное существо, жаждущее власти и наслаждения, Бергем водворил в своем доме как полновластную хозяйку и в первые же месяцы совместной жизни передал в руки маленькой владелицы ключи от всех своих богатств, от своего сердца и собственной воли. Она забавлялась его седой бородой и смеялась над всеми его приказаниями; она злоупотребляла его терпением с таким же легкомыслием, как расточала его золото. Если ему случалось иногда возмущаться против ее своеволия и делать попытки вернуть в свои руки право главы дома, Маргитта умела всегда, соответствующим данной минуте образом, усмирить медведя и сохранить за собой власть.

Она прибегала в этих случаях к помощи лести, шутки или упрямства, смотря по обстоятельствам, и обезоруживала пресыщенного сластолюбца, предпочитавшего в конце концов позорное ложе, усыпанное цветами после сражений.

120

 

Ей тем легче было добиться успеха, что она умела пользоваться ослаблением его памяти и овладевавшими им поэтому часто рассеянностью и забывчивостью.

Одно только было, в чем он оставался твердым — это его исключительная приверженность к старокатолическому богослужению, и Маргитта более или менее охотно угождала ему в этом и усердно исполняла все требования церкви.

Было еще одно обстоятельство, о котором мудрый бургомистр недостаточно подумал и которое могло стать для него источником многих неприятностей после свадьбы: это — низкое родство его жены. Но в этом отношении Маргитта была совершенно одного мнения с ним: она презирала своих родных так же точно, как и он. Но и он зато ненавидел так же, как она, своих собственных родственников и кровных.

Таким образом бургомистр и его супруга жили между собой очень хорошо, хотя почти не было дня и часа, когда бы не возникали между ними бурные сцены.

В некоторых случаях недоразумения улаживались прежде, чем ссора принимала слишком жаркий характер; но чаще разражалась буря, и победа решалась не в пользу Бергема. Если супруг не покорялся и старался сохранить свое достоинство, он редко выдерживал характер до следующего утра; и тем торжественнее становились тогда ее победы и его подчинение.

Таким образом протекала его жалкая жизнь, лишенная внешнего спокойствия, с одной стороны, и душевного мира — с другой; несмотря на окружавшие его роскошь и блага мира, он был несчастным человеком, так как нет ничего тяжелее, как муки сердца, увядающего под бременем лет и, в то же время, безумно алчущего наслаждений.

Однажды утром, после бессонной ночи, проведенной в тоске и одиночестве, он сидел усталый и недовольный в кресле и выслушивал жалобы проезжего гостя, остановившегося в его доме.

Последний носил на своем рыцарском одеянии знак достоинства высокого духовного звания и в течение разговора обнаружил не раз, хотя против собственного желания, благородство происхождения и свою принадлежность к каноникам1. В его речи, рядом с суровостью

__________________

1 Лица, живущие по монашескому уставу в особых капитулах. Каноники появились в период сильного упадка папской власти и крайнего развращения духовенства.

121

 

знатного рыцаря, проскальзывали выражения, свойственные монастырским кельям и епископским дворцам.

— Да, весь мир теперь опутан сетями дьявольских заблуждений,— со вздохом сказал Бергем,— как могло случиться, что в таком благочестивом городе водворилась безумная ересь.

— Гм... Незначительные на взгляд события, по-видимому, часто влекут за собой большое зло,— ответил каноник.— Мы жили в нашем городе Мюнстере в безопасности и безмятежном покое; и, быть может, ни в каком другом месте звание члена не заключало в себе столько приятности. Мы избирали себе епископа и каноников, оставаясь его советниками, сохраняли за собой возможность действовать его именем, удерживая низшее духовенство в безусловном повиновении и почтении к нам. Один незначительный случай впервые пошатнул епископскую власть; и с тех пор мы все более страдаем от народившегося неожиданно протеста. Одно событие послужило началом всеобщего пожара. Некий Антон Крузе, горожанин, имел дерзость напасть со своими приверженцами на судью в его претории — судебная камера на монастырском подворье, называемая Раем,— и они с позором выгнали оттуда судью. Магистрат хотя арестовал бунтовщика, но некстати выказал милосердие, вернул ему свободу. Епископ — в то время это был достопочтенный Фридрих фон Вид — хотел другим путем исправить неловкий поступок магистрата: он приказал схватить одного из более энергичных друзей бунтовщика, некоего торговца сукнами, Берндта Книппердоллинга, в то время как тот шел в обедне, и заключил его в тюрьму. Этот Книппердоллинг — настоящий злодей и бунтовщик по природе, но, к несчастью, обладает дьявольским умением говорить: оттого у него множество друзей и приверженцев. Последние подняли страшный шум, узнав о том, что он в тюрьме, и вынудили городской совет обратиться к епископу с усердным ходатайством в пользу заключенного. И мы, капитульские, со своей стороны, были настолько слабы, что ради сохранения мира присоединили также и нашу просьбу к ходатайству города. Таким образом эта паршивая овца очутилась, к несчастью, на свободе.

— Да, чего мы не делаем для того, чтобы сохранить мир! — подтвердил со своей стороны Бергем, думая в это время, конечно, больше о своих семейных делах, чем о распрях в древнем епископском городе.

122

 

Фон Бюрен продолжал, весь красный от гнева:

— Вы думаете, вероятно, любезный друг, как и многие другие, что этот случай в Раю представляет собой, хотя и печальный, но единственный случай, а между тем это не так: это происшествие есть не что иное, как плод уже глубоко лежащего недуга. Все наши нынешние бедствия пришли к нам из Саксонии: этот изменник, виттенбергский монах, своими мужицкими кулаками разбил окна своей матери-церкви и полными пригоршнями стал швырять туда обманчивый адский пламень. И в этом пламени увидели Откровение безумцы, примкнувшие к своему вождю, как алчные воры следуют за самым дерзким из своей шайки. И если, вслед за появлением этого проповедника, не последовали тотчас повсюду бунты, то во всяком случае он посеял семена, из которых должны были вырасти грабежи и убийства. Мы чувствуем все это на себе уже в течение нескольких лет, несмотря на всю нашу глубокую преданность истинному учению и постановлениям пап и соборов.

— Точно так же и у нас, господин фон Бюрен: во всех углах прячутся такие же приверженцы темных учений.

— Для нас давно стало ясно, как жестоко отплачивается на последующих поколениях забвение наследственных прав и недостаток уважения к древним обычаям. Покойный император1 должен ответить пред престолом Господа за то, что он ослабил значение рыцарства и ограничил сферу его геройских проявлений. До него сохраняли силу между людьми чувство страха и опасения позора; на каждом холме стоял укрепленный замок, и в каждом замке находились на страже люди, готовые каждую минуту на защиту короля и прав церкви. А почему? Потому что каждому из этих защитников представлялась возможность самому когда-нибудь, благодаря счастливой судьбе, стать князем и духовным или светским вождем. Но с тех пор, как государство стало наследством, переходящим от отца к сыну... с тех пор, как курфюрсты... но не будем лучше говорить обо всех злоупотреблениях и печальных особенностях нашего времени.

— Да ведь мы и не можем ничего с этим сделать, достопочтенный друг мой.

________________

1 Здесь говорится об императоре Максимилиане I.

123

 

— К несчастью — да. И те самые, кто призван к созиданию, стремятся к уничтожению: чернь требует себе места рядом с дворянством и духовенством. Да простит Господь тех, кто подал народу эту мысль. Все дурное берет начало от этой черни. И простой народ имеет свою аристократию в лице ростовщиков и богатых купцов, которые суют свои носы и жадные руки всюду, где могут.

— Э, дорогой рыцарь! Купеческая гильдия не заслуживает, однако, такого полного пренебрежения...

— Не придавайте моим словам обидного значения, друг мой. Вы должны забыть совершенно о том, что ваши предки когда-то сидели за прилавком, так как вы вправе давно уже гордиться заслуженно приобретенным гербом. Вы насчитываете четыре благородных поколения, а это что-нибудь да значит. Но, как хотите, я считаю торговое сословие опасным элементом. Купцы владеют всем миром, в их руках скопляются богатства; они владеют оружием сами и оплачивают наемные войска; они кормят народ или заставляют его голодать по своей воле. Торговля требует расширения рынка и потому стремится всегда к новым приобретениям и к движению вперед. Сохранение в силе всего старого, установившихся порядков представляет собой смерть для него. А теперь в руках купечества находится еще и самое острое оружие — успехи знания и мысли. Дух человеческий стал товаром, а не даром небес, как роса, как солнце. Проклятое черное искусство книгопечатания облекло слово телом и сделало его продажным. Подобно блудницам, слово приняло сатанинский характер: и то, что мы называем божественным, как только напечатано, становится орудием дьявола, лицемерной личиной, вводящей в заблуждение несчастную слабую человеческую природу. Библия искажена, искажена всякая правда в ней — и ее приобретают на рынке тем охотнее, чем она дешевле и чем меньше, в сущности, стоит. Все это делает торговый обмен, но еще не довольствуется этим: он не только распространяет по всей стране отраву в виде книг, но также мнения и заблуждения всякого рода — дьявольское наваждение, о котором прежде мы ничего не знали. И вот теперь мы договорились до главнейшего, что я имел в виду... В Мюнстере многие были таким образом уже лютеранами, прежде чем познакомились хотя бы с одной буквой, принадлежащей перу Лютера, этого жреца Ваала. Купцы и приказчики

124

 

возвращались из своих торговых путешествий, зараженные этими идеями. Они заражали, в свою очередь, жен и детей, слуг и прислужников. Они передавали им этот яд; и достаточно было кому-нибудь из их ближних на улице потереться о рукав какого-нибудь патриция для того, чтобы передать этот яд и ему.

— Вы рассказываете точно нашу историю,— пожаловался в свою очередь бургомистр.

Каноник возразил с той же горячностью:

— Ах, вы находились еще только в чистилище, тогда как у нас в отношении ереси водворился уже настоящий ад! Мы воспитали змей на нашей груди. Служители церкви, которых мы поддерживали нашими средствами, стали перебежчиками и проповедниками Сатаны под самым нашим носом. Бернгард Роттман бежал в Виттенберг для того, чтобы напитаться этой чумой. Несчастный, отверженный город, ставший местом рождения этого дьявола! Иоганн Лангерман — городской советник, Гергард Рейнинг — купец, Книппердоллинг — торговец сукнами и маклер Бегем фон Варендорп приняли на себя роль укрывателей злодея и возвели его снова на кафедру в соборе святого Морица, откуда он, в своих еретических проповедях, стал порицать и хулить все, что люди привыкли уважать. Боже, какие времена, до чего дошла слабость людей! Его предали суду, но и тут он беззастенчиво проповедовал возмутительную ересь, неслыханную еще до этого дня. Все церкви были закрыты для него, но его сатанинские приверженцы воздвигли для него кафедру в склепе на кладбище святого Ламберта. Какое ужасное знамение! Стоя на костях предков, язычник проповедовал ослепленным потомкам! Но этому должен быть положен конец, и эти его слепые приверженцы сложат там же свои кости. Я предвижу этот конец.

— Дай Бог вам оказаться пророком! Без сомнения, наступила пора действовать мечом. Но как отнесся ко всему этому епископ?

— Ваш вопрос раскрывает снова мои раны. Рука, державшая в то время епископский жезл, принадлежала кроткому пастуху, а не сильному владыке. Вслед за проповедью Роттмана на кладбище народ восстал и опустошил все церкви: один только собор остался нетронутым, благодаря чудесному заступничеству свыше. Епископ молчал. Они признали Берндта проповедником церкви святого Ламберта; епископ все молчал. Они стали оскорблять

125

 

священников у алтарей, прогнали их с амвонов, топтали ногами право и закон: епископ оставался в бездействии. В конце концов он предпочел сложить с себя достоинство; он это сделал в Берне и удалился в Кёльн.

— Мы были тогда здесь очень огорчены, узнав об этом. Его преемник, в свою очередь, не долго сохранял власть и также мало успел сделать.

— Епископ Эрих Брауншвейгский был, напротив, мужественный человек. Он соединил под своим скипетром также Оснабрюк, Падерборн, а, благодаря нашему избранию, также и Мюнстер. Но народ не любил его и пользовался всяким случаем выказать ему свою ненависть. Так называемая реформация с каждым днем завоевывала все большую область и приобретала новых приверженцев. Патриции в лице Германа Биспинка и Германа Тильбека, купцы, те самые, которых я уже назвал, два судейских крючка, судья Арнольд Бельгольт и адвокат Уммергрове — все эти господа признали громогласно новое учение и призвали в город проповедников его. Епископ не намерен был спокойно терпеть это зло и готовился нанести ему удар. Но в это время он умер внезапно в замке Фюрстенау.

— За лишней чаркой вина,— заметил, усмехнувшись, Бергем.

— Не судите, да не судимы будете! — возразил каноник и продолжал:

Таким образом снова освободилось епископское кресло и раскрылись врата для всевозможных ужасов.

Мы сидели на нашем подворье, точно в осажденном замке, не смея снять с себя оружия. Вокруг нас народ шумел и бесновался, и мы не видели ниоткуда помощи.

Однако, не теряя времени, мы избрали нашим епископом уважаемого Франца фон Вальдека, который в то время был уже епископом в Миндене и признан был уже таковым в Оснабрюке. Я и теперь остаюсь при том мнении, что сам Бог руководил нами в этом выборе. Граф Вальдек будет настоящим орудием Господней воли. Он находится в цветущем возрасте, полон огня и жизни и одушевлен гордым сознанием своего высокого достоинства. Он привык с ранних лет повелевать, а не повиноваться.

— Желаю ему успеха. А как народ отнесся к его возвышению?

— С большей яростью, чем когда-нибудь. Попробуйте только раз выпустить зверя из железной клетки, и вы

126

 

увидите, легко ли вам будет справиться с ним. Его первый патент1 вызвал грубое неповиновение. Старшины гильдий, мясник Модерсон и скорняк Реддекер созвали представителей разных цехов в доме ремесленного собрания, который по справедливости мог бы назваться в наше время местом сборища дьяволов. Здесь трибун Виндемоллер осмелился предложить открытое признание лютеранства. Книппердоллинг в качестве ярого подстрекателя перекричал более честных из этого гнезда, портного Меннемана и золотых дел мастера Изермана. Отголоски этого шумного столкновения проникли даже в наше мирное монастырское убежище. Все эти люди передрались между собой и в конце концов — о вечный стыд! — гнусная ересь восторжествовала.

— Итак, дошедшие до нас слухи были справедливы?

— К сожалению, да, как нельзя более. Городской совет после слабого сопротивления, был смещен во всем своем составе, священники и члены капитула были изгнаны. Крики "Лютер и Роттман!" немолчно раздавались всюду в наших ушах. Мятежники вооружились, при помощи ландграфа Гессенского, и возвели на почетные места лютеранских проповедников Бриксиуса фон Нордена, Иоганна Гландорпа. Генриха Ролля, которого вы нам подарили — непрошенный дар, говоря по правде — и многих других, именами которых мне не хочется осквернять язык

Все эти господа заняли церковные места, тогда как настоящие пастыри должны были удалиться из города так же, как и бургомистры Эбервейн Дростэ и Вильбранд Плонис, городской судья Шенкинг, а с ними и такие почтенные, благородные граждане, как Теодор Мюнстер ман и Герман Гердэ. В довершение всего и магистрат обратился против своего законного повелителя и епископа оставил без должного внимания даже грамоту, с которой наш император Карл обратился из Регенсбурга к епископу и к бунтовщикам.

Стремясь, пока еще была возможность, прекратить это междоусобие, наш высокий вождь просил помощи у рыцарства на сейме в Биллербеке, но смута уже настолько овладела умами, что даже рыцарство колебалось.

_________________

1 Бумага, возвещающая народу волю правительства. Затем патент означал привилегию — именно исключительное право изобретателя тopговать своим изобретением.

127

 

Наконец собрались в Вольбеке депутаты дворянства и викарии епископства с представителями города. Но ничто не могло сгладить взаимную ненависть тех и других. На этом собрании много спорили и ни к чему не пришли. Против воли и желания епископа лукавые говоруны совета города Мюнстера выговорили восьмидневный срок на размышление для бунтовщиков. Последние воспользовались этим временем: Роттман сочинил письменную декларацию, при чтении которой можно было только спросить себя, чего автор ее заслуживает более: виселицы или колесования. Дерзость бунтовщиков еще возросла после того, как Книппердоллинг, с помощью разных уловок, убедил ослепленный имперский суд — скорее плачевный суд1 — издать указ, предписывавший епископу угомониться. Магистрат, несмотря на все свое позорное поведение, сохраняя еще остаток стыда, не решился воспользоваться этим указом. Но возмутившиеся горожане прибегли к своеволию и, вооружась, напали на воинов, захвативших несколько быков, подлежавших конфискации на основании приказа епископа, потому что они принадлежали приверженцам бунтовщиков. Тут мы, каноники, решили выехать из города, оставив капитул на попечение викариев. Мы поступили так, полагая, что наши советы и свобода наших действий будут полезнее для епископа, чем пребывание наше в возмутившемся городе. Между тем волнение в Мюнстере, по-видимому, еще возросло за это время, которое я провел в отпуске, в гостях у одного моего родственника в Голландии. Думаю так, судя по тому, что епископ снова созывает свой капитул и рыцарей в Дюлькене, куда я и собираюсь.

— Ваше предчувствие вас не обманывает, благородный рыцарь. Мы получили известие о том, что мюнетерцы набрали солдат для защиты городских стен и ворот. Предводитель этих наемников завербовал многих и отсюда. Сверх того, бунтовщики в Мюнстере образовали еще особый отряд добровольцев, которые делают ежедневно вылазки, нападают неожиданно на сторожевые посты епископского войска, а также жгут и грабят деревни и села в окрестностях города. Да поможет вам Бог справиться со всем этим!

_______________

1 Здесь непередаваемая игра слов Kammerge-richt (высший суд Немецкой империи) и lammer-gericht (злополучный, плачевный суд).

128

 

— О, да! — воскликнул фон Бюрен, выпрямляясь с гордым видом.— Мы пожертвуем, если надо, всем нашим имуществом и жизнью и не остановимся ни перед чем, пока не положим конец всем этим ужасам. Мы боремся за твердую почву под ногами, можно сказать, за всю нашу будущность... Гром и молния! Разве мы обыкновенные попы, обирающие народ разными поборами и милостыней? Разве мы живем не на собственные наши средства, на приобретенное нами? Разве то, что мы тратим, не поступает в карманы простых людей, и, расходуя, мы не кормим тем самым народ? Разве наше безбрачие не ведет к постоянному ограничению дворянства, колющего глаза всей этой бюргерской челяди? Да поразит небесная кара зачинщиков всех этих безбожных новшеств, и да падет гнев Божий на головы тех, кто довел нас до этого! Мы дожили до того, что можем опасаться каждый день, как бы не вздумалось тому или другому из архиепископов на Рейне вступить в брачный союз и завещать свои владения и достоинство курфюрста своим детям как благоприобретенное наследство? Что будет тогда с нашими повышениями, с требованиями нашего честолюбия? Мы также охотнее носили бы латы и гарцевали на конях, мы также с удовольствием вкушали бы прелести семейного очага: но мы служим церкви, как в прежнее время служили оруженосцы, мечтая о рыцарских шпорах. Мы повинуемся епископу, но мы же избираем его, этого епископа: мы дорожим свободой такого выбора, так как она дает каждому из нас надежду в свою очередь быть избранным когда-нибудь. Мы стремимся к званию фюрстов, дающему нам право избирать императора!..

Но я вижу, что злоупотребляю терпением любезного хозяина, увлекаясь разговором о предмете, не интересном для светского лица. Да, кстати, мне и пора: я слишком замешкался... Мне остается проститься с вами и пожелать, чтобы гроза, разразившаяся над нами, пронеслась над головой вашей и ваших сограждан.

Заключив свою речь этим мирным пожеланием и обращением к Божиему милосердию, рыцарь спешил, по-видимому, вернуться к достоинству духовного лица, пекущегося более всего о своих ближних. Придерживая рыцарский меч левой рукой, он правой благословил бургомистра и удалился, стараясь умерить звон своих шпор, но с высоко поднятой головой, прикрытой шляпой

129

 

с роскошным пером, придававшим ему почти вид вождя на поле битвы.

Дурное расположение духа не оставляло бургомистра во все время беседы с каноником; но когда гость удалился, он еще сильнее почувствовал внутреннюю пустоту и странное беспокойство в душе. Чего-то ему не доставало. Подумав, он должен был сознаться, что причиной его недовольства и скуки была Маргитта. На тайный вопрос, который он сам себе задавал, почему он так долго ее не видит, он не мог дать себе ответа, им овладела странная забывчивость, которая повторялась с ним теперь довольно часто, и он никак не мог вспомнить причину ссоры с женой накануне. Как бы то ни было, он задумчиво и не отдавая себе ясного отчета в том, что делает, очутился в дверях комнаты своей жены прежде, чем решил, что намерен предпринять.

Комнаты жены бургомистра, согласно обычаям того времени, находились в отдалении и отделялись от остальной части дома несколькими прихожими и двойными дверями; это был своего рода терем, находившийся, если можно так выразиться, под защитой остальной части дома. Если хозяйка принимала у себя какую-нибудь из своих знакомых, то принято было оставлять в передней на виду какую-нибудь из принадлежностей туалета посетительницы, мантилью или дождевой плащ, в виде предупреждения на случай, если бы в это время вздумал войти муж или сын хозяйки, или кто-нибудь другой из родственников мужчин. Кто бы ни был этот посетитель, он должен был тотчас удалиться при виде предостережения, не давая ни чем о себе знать.

И наш бургомистр, очутившись на половине жены, прежде всего заботливо осмотрелся вокруг, опасаясь попасть впросак. Но никаких следов чьего-либо посещения не было.

Он осторожно взялся рукой за ручку двери. Одна половина двухстворчатой двери тотчас открылась, и на пороге показалась служанка с распухшим лицом и красными, заплаканными глазами. При виде хозяина дома она почтительно поклонилась, но, тем не менее, не двигалась с места, очевидно не думая пропустить его далее. Не выказав ни малейшего удивления такому сопротивлению, бургомистр заговорил таким тоном, как будто его интересовало только знать в ту минуту причину расстроенного вида служанки.

130

 

— Что с тобой, Леонора? Почему у тебя такой печальный вид? Тебя узнать нельзя. Бедная девушка, скажи, что случилось?

— О, пустяки, не стоит и говорить об этом,— ответила она, проводя рукой по лбу и поправляя чепчик.— Госпожа немного рассердилась и ударила меня так, что, как видите, немного помяла мне лицо: оттого я и плачу.

— Да, да! Она у нас немного капризное дитя... Горячий нрав,— со вздохом сказал Бергем, вынимая из кармана и давая девушке немного денег.— Но, Леонора, ты, наверное, была непочтительна к ней? Должно оказывать почтение и полную покорность богатым и знатным людям. Мы кормим вас, несчастных бедняков: вы живете крохами, падающими с нашего стола. Помни это и не смей проронить дурного слова о твоей госпоже.

— О, господин, я постараюсь на навлекать на себя ваше неудовольствие,— сказала девушка, принимая лицемерно-застенчивый вид.— Но, право, на этот раз...

— Это обыкновенная отговорка всех слуг. Все вы в душе ненавидите ваших господ; вы продаете за деньги ваше усердие и злитесь на то, что вам приходится служить. Но довольно болтать: пусти меня войти...

— Но это мне строго воспрещено, господин бургомистр. При этих словах бургомистр опустил глаза, а девушка

лукаво продолжала:

— И то уж мне вот как досталось за то, что я пустила к ней другого, до вас. Но я ничего не могла тут поделать... Этот человек ворвался, как ветер, и я никак не могла его убедить...

— Этот человек?

Бургомистр оттолкнул девушку и, войдя в комнату, снова повторил:

— Этот человек? Что это значит? Гость в комнатах моей жены?— И он прибавил: — Пусти! — так как девушка осмелилась тронуть его за рукав, пробормотав:

— Но ведь я, право, не смею... Госпожа запретила мне...

В борьбе с самим собой бургомистр остановился, прислушиваясь к голосам, доносившимся из соседней комнаты. Однако, услышав голос Маргитты, бранившей кого-то без всякого стеснения, он тотчас успокоился.

— Ну, по крайней мере, гость, очевидно, не опасный,— проговорил он.— Тем менее могу я им помешать. Отойди, Леонора.

131

 

И он слегка постучал в дверь согнутым пальцем.

— Сейчас отворю, господин Бергем,— капризно отвечала жена в замочную скважину; и в ту же минуту голоса стихли. Вслед за тем дверь отворилась, и маленькая хозяйка дома встретила супруга с холодным поклоном.

— Ах ты, слепая козлиная борода! — злорадно пробормотала Леонора за его спиной и, бросив взгляд в закрывшуюся тотчас снова дверь спальни Маргитты, она вернулась к своей работе, продолжая рассуждать про себя: — Там никого, кроме нее? Через окно, что ли, удрал этот трус? О, в семи водах ее купали, эту хитрую змею.

Бургомистр, в свою очередь, войдя в комнату, пытливым взглядом осмотрел все ее углы; но Маргитта была одна. Она была вежлива по отношению к нему, но серьезное, натянутое выражение ее лица свидетельствовало, что она на забыла вчерашней ссоры. Думая о том, как бы прогнать досадные морщинки с капризного личика супруги, Бергем поцеловал щечку, которая, впрочем, быстро от него ускользнула, пожал мягкие ручки, управлявшие его особой, и сказал нежным голосом, более отвечавшим его прежним годам, чем его старчеству:

— Ну, милая женушка, будем опять друзьями; причина нашей ссоры так незначительна, что я, по чести признаюсь, даже забыл о ней. Сделай и ты то же самое, душа моя.

— Вы забываете также гораздо более важные вещи, сударь,— с пренебрежением ответила Маргитта.— Но у меня еще здоровая голова и неослабленная память. Виновата ли я поэтому, если меня, сударь, огорчает всякий раз дурное обращение? Правда, впрочем, я бы должна давно привыкнуть, прости Господи, к вашим манерам.

— Ну, да, конечно... Но ты знаешь мою горячность... Причина ее только страсть, которая меня сжигает... Кровь во мне кипит и, как бродящее вино, разрывает бочонок, так в моих жилах...

— Не придумывайте таких басен, сударь: вы слишком стары, а потому напрасно хотите выдать старческую слабость и брюзгливость за юношеский жар.

— Ты жестокое дитя! Но ты несправедлива, моя кошечка. Ты хочешь мне отомстить, но ты знаешь сама, что это совсем не так. Я, конечно, не так молод, как ты, Маргитточка, но...

— О, пожалуйста, прошу вас! Оставьте эти ребяческие нежности. "Душа моя", "моя кошечка", "Гритточка" — как противно слышать все это из старческих уст! Ведите

132

 

себя серьезно, благоразумно и с достоинством, если хотите, чтобы я выказывала вам должное почтение.

— Неблагодарная! Разве не моя безумная любовь к тебе делает меня таким смешным? Да, любовь делает это и с людьми старше меня. Сердись на свои прелести и помирись со мной!

— Вы хотите уверить меня, что вы меня любите? Вы заставляете меня смеяться. Вы огорчаете меня каждый день, вы хотите вогнать меня в гроб; и, при всем этом, я должна верить в вашу любовь.

— Да, да, должна верить! И ты веришь, конечно, маленькая плутовка! Ты знаешь хорошо мои чувства к тебе, и ты сама хотела бы скорее помириться, да нарочно только напускаешь на себя такой строгий вид.

— О, святой Венделин, заступник всех, потерявших голову баранов, помоги этому человеку!

Эта обида, напоминавшая к тому же так ясно о низком происхождении супруги, заставила Бергема вспыхнуть от гнева. С его языка уже готово было сорваться слово, достаточно резкое для того, чтобы заново воспламенить ссору, но он сдержал себя и ответил подавленным голосом:

— Ты глубоко оскорбляешь меня, и если бы кто-нибудь другой позволил себе подобное со мной...— Он остановился и положил руку на кинжал.— Но я прощаю тебе как ребенку; и, чтобы доказать тебе, что я прав и что ты в самом деле рада была окончить ссору, напомню тебе, что ты открыла дверь твоему супругу, прежде чем услышала мой голос. Ты угадала, Маргитта, мое присутствие, потому что меня любишь и...

— Я просто была убеждена, что вы наверное придете. Но я устала от этих длинных разговоров. Ну вот, поцелуйте меня в лоб и пожмите мою руку. Можете погладить подбородок. Вы образумились — и я не сержусь больше на вас. Так вам нравится?.. Я умею быть и доброй, не правда ли? Я охотно всегда была бы такой, но вы не даете мне ни времени на это, ни возможности. Вы отвратительный человек!..

Она уселась, как дитя, к нему на колени и продолжала болтать:

— Уж не поцеловать ли мне вас? Ну, попросите хорошенько. Так: сложите руки... сделайте влюбленные глаза. Год назад вы умели еще отлично это делать, а теперь уж так не выходит. А знаете почему? Ваши глаза — как озера, прозрачные только в полдень, а не утром.

133

 

и вечером. И потом морщины заваливают ваши глаза все больше и больше, точно осыпавшаяся насыпь. Посмотрите сами в зеркало: вот эта складочка — видите? — явилась сегодня ночью в первый раз. Бедный бургомистр! Этими глазами вы словили многих женщин, но теперь очарование исчезло. Я хотела бы знать вас, когда вы были молодым: вы, должно быть, были очень красивым мужчиной? А? Что вы ищете там глазами на потолке? Не собираетесь ли вы снова сердиться на меня за эти слова? Вы забыли опять, как следует вам ко всему этому относиться?

— Нет, нет, Маргитта. Конечно, твои шутки показались бы странными, если бы кто-нибудь другой слыхал твои слова, но я знаю настоящее их значение,— ответил терпеливый супруг.— Оставим это; дай-ка мне припомнить, что я хотел тебе сказать. Что-то такое меня мучило, когда я шел к тебе, а вот теперь совсем забыл. Как бы мне вспомнить, о чем это.

— Лета, мой повелитель, только лета,— говорила Маргитта, смеясь.— Память слабеет, это так естественно в ваши годы. Волосы седеют! Мозг тупеет. Только не сердитесь, прошу вас! Чем вы виноваты, что становитесь стары? Вы должны скорее радоваться, что дожили до этих лет. О, в пятьдесят лет ваша Маргитта будет точно такая же. Ну, а теперь давайте вашу бороду: ведь вы любите, когда я ее расчесываю моими пальчиками. Ну-с, вот так, папочка. Хорошо? Приятно вам? А ведь вам очень к лицу, сударь, седая борода.

— С проседью, ты хочешь сказать, с проседью. Правда, она у меня часто подвергалась дождям и непогодам. Ну, и к тому же постоянные заботы об общественном благе А главное, у меня были прежде совсем черные вьющиеся волосы, они не уступали в цвете черному дереву. Ну, а чем они темнее, тем раньше теряют цвет.

— Правда, супруг мой. Потому и в песнях поется. "Черные волосы — скорбные волосы". Не правда ли, папочка? Но все, что я говорила о ваших глазах и о ваших летах, все это — одни только шутки. У вас еще вполне крепкий и цветущий вид... И я ни в каком случае не желала бы иметь мужа помоложе, который бы меня обманывал. Я горжусь тем, что у меня такой почтенный супруг: ведь я могу вас уважать как отца, а вы меня воспитывать как дитя. Ну, скажите-ка, есть ли в целом Лейдене пара счастливее нас? Я стараюсь облегчить вам

134

 

тяжесть ваших лет, а вы исправляете мои недостатки. И кто бы поверил, глядя на вас, что вы были свидетелем бракосочетания покойного короля Максимилиана? И то, как вы хорошо помните эту свадьбу, показывает, какая у вас хорошая память. Вы забываете только обиды. А все-таки я должна вам напомнить некоторые мелочи, немножко вас касающиеся: здесь был скорняк Банье со счетом за меха. И потом еще этот странствующий торговец... как зовут его? Франц... Франц... Ну-ка, помогите...

— Франц Гренат,— докончил Бергем, подавляя неудовольствие и смеясь.— Это тот плут из Лиона, с дорогим бархатом, который мы из Антверпена...

— Дешевле получаем, да, но не протканный золотом, супруг мой, это разница. И потом, я вся такая маленькая, много ли его нужно для моего наряда — такая безделица! А вы увидите, папочка, как это мне к лицу. Юбка из красного бархата, отделанная беличьим мехом и протканная золотом — супруга штатгальтера1 не может лучше одеться.

— Прекрасно, однако счета за жемчуг, английскую обувь с острыми носками, бриллианты лиссабонского ювелира, и... Ах, вот теперь вспомнил, почему мы поссорились: шелковые чулки! Маргитта! Какой демон внушил тебе это желание? Шелковые чулки... Да ведь это весь годовой доход с моих брабантских имений. Такую роскошь могут позволить себе только принцы и королевы.

— Папочка, но разве вы не зовете меня часто вашей королевой и владелицей всего, что у вас есть? И разве какое-нибудь королевство может сравниться с вашим благородным сердцем?

— Как ты умеешь хорошо льстить и ласкать? Но теперь такие тяжелые времена... Мы должны быть готовы ко всему, каждый день. Ты бы послушала, что рассказывал только что фон Бюрен перед своим отъездом...

— Ба, ба! Так он уехал, наконец, этот ублюдок, не то рыцарь, не то босоногий монах! Я очень рада, что его уже нет здесь. Надо быть чем-то одним — или настоящим рыцарем, или настоящим служителем церкви. Вот вы так, наверное, в латах казались бы ангелом, а в епископской митре походили бы на святого.

___________________

1 Штатгальтер — наместник, высшая власть в стране.

135

 

Ну, а что касается этого гордого каноника, я бы его через порог этой комнаты не пустила, если бы он оставался здесь еще; он смотрел на меня всякий раз сверху вниз — оттого, конечно, что я не знатного происхождения... А правда, папочка, чтобы не вспоминать больше о нашей ссоре, вы заплатите то, что я осталась должна этим купцам? Этого требует ваша честь столько же, сколько моя. К тому же вы знаете, что никто на свете не умеет быть так благодарен, как я.

— Ну, хорошо, Бог с тобой. Вот моя рука — и да будет мир. А что я вспомнил, когда мы заговорили о канонике?.. Да, я слышал, у тебя был здесь гость какой-то? Сегодня утром, не правда ли? Кто это был? Я думал, что увижу его здесь.

Маргитта засмеялась злорадно и насмешливо, напоминая в эту минуту молодую, красивую ведьму.

— Ваша ревность на этот раз совсем не туда попала. Гость, который сегодня ворвался ко мне, при всей его дерзости, не опасен. Теперь я могу его вам показать, если хотите.

Она быстро подошла к двери в спальню, отворила ее и в ту же минуту вытащила оттуда за руку спрятанного там гостя.

Бургомистр с удивлением увидел перед собой своего шурина, Яна Бокельсона, потерявшего на этот раз свое обычное присутствие духа и кланявшегося ему в замешательстве.

Маргитта с гордым видом подошла к нему и сказала сухим и резким тоном:

— Ты мог убедиться теперь, Ян, в каких отношениях находится твоя сестра с лейденским бургомистром и должна ли она бояться твоих жалких угроз. Изволь убираться отсюда, дерзкий нахал, и не смей никогда больше переступать через мой порог!

Несмотря на душившую его злобу, Яну оставалось только исполнить приказание; но Бергем, заинтересованный этим странным появлением и ссорой брата и сестры, загородил ему дорогу.

— Погоди, портной,— сказал он мрачно,— у меня есть о чем с тобой поговорить... Но чего он хотел от тебя, Маргитта?

— Вы — мудрейший среди мудрых отцов нашего города, супруг мой, а потому я предоставляю вам решить, кто из нас прав. Если дурной человек берет к себе на

136

 

воспитание бедное дитя, в расчете на то, что этот ребенок когда-нибудь будет помогать ему в его замыслах и скверных делах, обязан ли этот ребенок, достигши возраста и средств, платить ему благодарностью, предположив даже, что соблазнитель вынудил у него клятву в этом?

— Конечно нет. Вынужденная клятва не угодна Богу; и договор не освещен Небом, если он заключен с дурным умыслом.

— Я и сама так думала. Так вот, взгляните на этого человека, которого Небо в гневе своем послало мне в братья. Он заманил меня к себе, пользуясь тем, что у меня все равно как бы не было матери, потому что родная мать моя и не любит никого на свете, кроме себя и своих фантазий, и по собственной вине обеднела. Он взял меня к себе, рассчитывая на мою молодость, красоту и неопытность Он хотел сделать из меня приманку для гостей и наживать деньги. Я должна была попасть в дьявольские сети для того, чтобы доставить ему торжество. В то же время я должна была исполнять в доме обязанности служанки его жены и работать, как вьючное животное. Жена этого человека согласилась принять меня в дом только для того, чтобы поберечь свою девку Натю. Когда же, благодаря неожиданно посетившему меня счастью, я сразу вышла из унижения и нищеты, этот человек, расписав все, что он для меня будто бы сделал, убеждениями и просьбами заставил меня поклясться, что я буду всегда приходить ему на помощь, если он будет нуждаться в чем-нибудь. Как неопытная девушка я обещала, потому что готова была тогда на что угодно согласиться, лишь бы уйти из его когтей. Но я скоро вынуждена была пожалеть о том, что обещала; и, как вы знаете, я отказалась поддерживать родственные связи с кем-либо, не исключая и матери. И вот, несмотря на это, этот человек дерзко врывается ко мне сегодня и говорит такие вещи, что волосы дыбом становятся, только слушая его... Ему нужны деньги и в то же время мое заступничество за него перед вами. Он просит и требует, и то умоляет и заклинает именами святых, то грозит мне и произносит безбожные слова. Делайте с ним, что знаете. Я спрятала его для того, чтобы дать вам успокоиться и не вызвать вашего гнева с первой минуты; а теперь выслушайте его сами и поступите, как найдете лучшим.

Маргитта спокойно заняла место у окна.

137

 

Ян бросил исподлобья злобный взгляд на сестру и быстро заговорил, обращаясь к бургомистру Но трудно было понять, чего он хотел речь его путалась Из его слов, то высокопарных, то униженных можно было до- гадаться, что ему нужны деньги и что он жалуется на несправедливость возводимых на него обвинений. Он при шел просить сестру, во имя милосердия, замолвить за него слово перед бургомистром, от которого зависело спасти его, так как ему грозит опасность быть замешанным в уголовное дело. Он рассчитывает на помощь шурина так как он, прежде всего, невиновен, и также потому что дело это, ввиду родства, неудобно для самого бургомистра...

Как только последний среди других имен, срывавшихся с языка лихорадочно возбужденного портного, услышал имя Нати, он тотчас понял, что было причиной такого беспокойства и страха портного. Он принял строгий вид судьи и сказал-

— Так как портной коснулся обвинения, возводимого на молодую девушку, арестованную несколько дней тому назад, то я могу ему сообщить, что его привлекают также к суду, так как обвиняемая указала на него как на сообщника и утверждает, что он дал ей яд, с помощью которого она умертвила ребенка.

— А, безбожная ложь! — воскликнул Ян, черпая смелость в сознании своего безвыходного положения.— Это чистейшая ложь, господин бургомистр.

— Она утверждает не только это. Она говорит, что портной и был ее соблазнителем. Он — отец ребенка. Это показание ложится на портного ужасным обвинением и грозит ему самыми тяжелыми последствиями.

— Клянусь вам, что ничего подобного не было... Она хочет меня погубить... Ей надо, чтобы моя голова легла рядом с ее! О, змея, которую я вырастил на моей груди!.. Никогда я даже не взглянул на нее с дурным намерением... О, Господи, да минует меня эта горькая чаша!..

— Гм! Какую пользу, однако, она могла бы извлечь из такого ложного обвинения? Ее жизнь оттого не в меньшей опасности. Или, может быть, портной думает что ее к этому кто-нибудь подговорил?

— Я готов присягнуть, что это так. Казначей Григгеман... Моя жена, наконец... О, вот она-то нарушительница брачного союза... Некий Ротгер — ее любовник, и они вместе задумали извести меня.

138

 

— Так ли? Возможно ли? Решится ли портной дать клятву и присягнуть на Святом Евангелии, что он не находился никогда в сообщничестве с осужденной и что не он дал ей средство, которым она умертвила дитя?

— Я готов дать какую угодно клятву на Евангелии и у алтаря! — воскликнул Ян в сильном возбуждении.— Да падет проклятие на меня и на голову родившей меня, если я лгу! Да будет проклят мой последний час, и пусть я стану добычей ада, если я когда-либо касался этой девушки, если я приложил мою руку к ее дьявольскому преступлению.

— Лживые клятвы! — воскликнула Маргитта, закрывая уши руками.

Бергем с минуту смотрел на портного, который стоял теперь перед ним, выпрямившись и с поднятой рукой, как герой и мученик за правое дело. Потом, обратившись к Маргитте, бургомистр сказал, указывая на ее брата:

— Это самый негодный человек, какого можно встретить под солнцем. Если бы он не был моим шурином, к несчастью, и мне не пришлось бы спасать, благодаря ему, мое имя от позора, я бы не шевельнул пальцем для того, чтобы избавить его от эшафота и таким образом очистить от него землю. Но делать нечего — надо его спасти, если обстоятельства так сложились.

— Да! — воскликнул он затем, ударив себя по лбу.— Что я вспомнил! Ведь эта persona guaestionis1, эта жертва правосудия, в прошлую ночь удавилась в тюрьме. Она покончила таким образом с делом скорее, чем мог это сделать суд; а что касается портного, я постараюсь это дело замять, но...

Известие о несчастном конце Нати наполнило радостью Бокельсона: лицо его мгновенно просветлело и утратило следы тайной муки. Грудь его теперь дышала свободно. Он весь ожил. Самоуверенная дерзость тотчас сменила беспокойство и ужас злодея, пойманного на месте преступления.

Заметив эту перемену, бургомистр поспешил, со своей стороны, предупредить смелого портного и в резких словах дать ему понять его настоящее положение:

— Вы приобрели общее уважение в начале вашего пребывания в этом городе, Бокельсон, но потом обратили почет, оказываемый вам, в позор. Ваш ум и красноречивый

________________

1 Подсудимый (итал.).

139

 

язык приобрели вам друзей, но вы постарались о том, чтобы они стали вашими врагами. Вы испортили вашу репутацию как ремесленника отчасти ленью, отчасти обманными действиями. Вам должны были запретить театральные представления, потому что вы наполнили ваши комедии соблазнами и недостойным осмеянием честных людей. Из вашей школы поэзии вы сделали школу безнравственности, и некоторые из ваших учеников уже погибли, а другие находятся на пути к погибели. Вашу гостиницу вы обратили в вертеп, в котором буйствуют ночные кутилы, развлекаемые падшими женщинами, и распутные сыновья добрых граждан расточают и проигрывают в карты достояние родителей.

Не удивительно, что вы запутались в долгах и вам грозит каждый день продажа имущества с молотка.

К тому же вы злобный человек, хотя и прикрываетесь маской лицемерия, вы соблазнитель молодых девушек и женщин и соблазнитель вашей собственной жены, так как вы научили ее сводничеству; и в то же время ее и вас подозревают в ереси!..

Советую вам поэтому собрать все, что можете, из вашего имущества и, не теряя времени, удалиться из этой страны вместе с женой и детьми, вместе с вашей матерью, ведущей жизнь бродяги, и с вашим любезным братом Яковом, уже достаточно также заявившим о себе. Для вас место по ту сторону океана — в Америке, о которой рассказывают много чудес. С другой стороны, нашему императору нужны сильные руки и хитрые головы в тех землях. Попробуйте стать полезным человеком в другом Свете и не ждите, пока вам придется выбирать здесь между эшафотом и виселицей. А пока уходите и не показывайтесь больше мне на глаза. Да поможет Господь вам исправиться!..

Ян не смел ослушаться и, повинуясь знаку бургомистра, удалился с опущенной головой, но с ненавистью и жаждой мщения в груди, с тайными замыслами в голове.

Бешенство трусости и бессильная злоба, а также опасения быть изобличенным перед всеми душили его, и никакое физическое здоровье не в силах было бы безнаказанно противостоять такому бурному натиску разнородных чувств.

Он потерял бы сознание тут же на улице, если бы его не поддерживала радостная весть о том, что мертвые

140

 

уста Нати не будут более свидетельствовать против него и что миновала таким образом угрожавшая его жизни опасность.

 

 

Глава IX

АПОСТОЛЫ НОВОГО СОЮЗА

 

Несколько дней спустя, после того как арестовали Натю, мы застаем госпожу Бокельсон в оживленной беседе с подмастерьем, ткачом Ротгером, у порога гостиницы. Ротгер имел смущенный вид, но говорил с очевидным злорадством:

— Да, невероятные вещи происходили здесь, пока я искал заработков у себя на родине. Так вы говорите — служанка... Жаль, что она повесилась, прежде чем подтвердилось вполне ее показание. Настоящий виновник остался таким образом неизвестным, хотя я ни минуты не сомневаюсь в том, какую роль играл в этой истории ваш муж. А вы как думаете?..

Она сделала вид, что не замечает его подмигиваний, и в ответ на его слова дала ему понять, что ей не нравится тон его речи.

— В то время Господь не просветил меня,— сказала она.— И я, несчастная, в самом деле бросила первый камень в моего мужа; но потом я поняла мою ошибку и горько раскаиваюсь в моей несправедливости к нему.

— Все это прекрасно; однако недаром же он чуть не помешался и так безумствует. Нечистая совесть мутит ум, госпожа Микя, преступление — это яд, который отравляет мозг и чувства.

— Молчите и слушайте, если ваша самонадеянность позволит вам уважать чужое мнение. Ядовитая клевета может производить такое же действие и помутить разум человека, не сознающего за собой вины. Мой Ян вернулся совсем больным от бургомистра. Шурин ненавидит всех родственников жены и накинулся на него как на убийцу. А сестра также выказала при этом всю свою злость и докончила дело мужа. Бокельсон вернулся домой в лихорадке; и я почти уже не сомневаюсь, что потеряю второго мужа от той же болезни, что похитила первого.

— Вы ничего бы не потеряли при этом, милая Микя. Вы могли бы иметь во мне третьего, если бы захотели.

141

 

Микя улыбнулась, польщенная, но как бы не придавая этому значения, и продолжала:

— Может быть он скоро бы поправился, если бы я не сердилась, считая его виновным, и заботливее ухаживала за ним. Меня вразумил благочестивый Размус, этот истинный служитель Господа и святой человек, которого так постыдно преследуют язычники; он напомнил мне о моих обязанностях к мужу, хотя бы даже последний оказался неблагодарным человеком. И это было в тот самый день, когда...

Ее прервал звон цепей. К ним приближалась, направляясь к городским воротам, небольшая группа людей в кандалах, сопровождаемая стражей. Вскрикнув от испуга, хозяйка спряталась за дверьми и уже оттуда сквозь щель стала смотреть на улицу.

Ротгер видел, как один из преступников, находившийся впереди, при виде кабачка, с безумным видом обратил взор к небу и с угрозой стал потрясать скованными руками. Солдаты ударами копий погнали его дальше, и вскоре они все скрылись за воротами.

— Видели вы его? — спросила вполголоса Микя.

— Кто этот человек? — в свою очередь осведомился Ротгер.

— Это тот самый человек, которому мой бедный Ян обязан своей болезнью и безумием. Он явился сюда в полдень, в тот самый день, и принес с собой несчастье. Он был одет как воин, по-видимому, из далекой страны, и спросил хозяина. Ян в это время еще не вернулся. Этот человек имел растерянный вид. Он пил одну кружку за другой и то плакал, то громко смеялся. Я сперва не обращала на него внимания, так как думала о своем горе, но потом его странное поведение заставило меня следить за ним; а тут он показался мне знакомым. Я не ошиблась, потому что он вдруг подошел ко мне и спросил грубым голосом:

— Разве вы не узнаете меня?

— Мне кажется, что я вас видела,— ответила я,— но не помню, когда и где?

Тогда он дико закричал:

— Я Гендрик Риддер... Что вы сделали с моей бедной Натей?

— Надо вам знать, что это давнишний возлюбленный и жених нашей служанки. У меня похолодели руки и ноги...

142

 

В это время вернулся муж, и несчастный, как только завидел Яна, стал осыпать его бранью и угрозами и наносить удары, обвиняя его, так же как и бургомистр, в погибели девушки. Наконец, обнажив меч, он готовился нанести ему смертельный удар.

Я отстранила, как могла, этот удар, так как Ян дрожал в лихорадке и не в состоянии был защищаться. Между тем соседи сбежались и, видя все это, стали выражать свое удовольствие, полагая, что Ян вполне заслужил такое обхождение. Тогда, наконец, правда вышла на свет. Не видя другого выхода, Ян сказал с горестью:

— Я не дорожу своей собственной жизнью, но мне жаль жену и ребенка. Ради них я должен выдать человека, погубившего бедную Натю. Если бы не жалость к моим, я ни за что не выдал бы тайны...

— Так он знал?.. И молчал до тех пор?

— Да, тогда он открыл Гендрику и мне настоящего виновника всей этой истории. Это купец. Вы не знаете его. Некий Петер Блуст. Я чуть не упала, когда он сказал это, потому что этот Блуст мой родственник и его все считают за самого благочестивого человека. Я никогда бы не подумала, что он способен на такой низкий поступок. Гендрик вскочил и убежал с быстротой молнии. Я сейчас же подумала, что это кончится несчастием. И в самом деле, вскоре я узнала, что он собрал всех своих прежних товарищей по школе и по ремеслу и что они разнесли лавку Блуста, разорили его жилище и старались найти его самого и убить. Но ему удалось спрятаться; и едва они покончили с этим делом, как стражники переловили их всех и прекратили бесчинство.

Муж мой между тем в это время лежал уже в сильнейшем жару и обнаруживал признаки помешательства. И теперь хотя он поправился, возвращаются по временам такие припадки. Он смотрит тогда безумным или впадает как будто в состояние дурачка. Он постоянно читает Священное Писание, но, к сожалению, это не помогает

— Бедный Гендрик! Мне жаль доброго малого: он хотел отомстить за свою поруганную любовь, как настоящий воин. Жаль будет, если они с ним обойдутся жестоко

— Ах, друг мой, его осудили только на изгнание из города, оттого что за него и его друзей заступился и спас им жизнь клевский герцог. Да и что было делать? Нати нет в живых, а Блуст спасся. Если он потерял часть

143

 

имущества,— это только справедливое возмездие за учиненное этим лицемером преступление. Он сам с тех пор не показывается, а что все это правда, я знаю наверное, потому что он сам во всем сознался мужу. Они ведь оба,— говорю это вам по секрету,— братья новой веры и ученики одного и того же проповедника в Девентере. Ян не стал бы, конечно, клеветать на своего брата по Союзу и, разумеется, также не выдал бы его, если бы обстоятельства не сложились так, что необходимость этого требовала.

— Если вы так думаете, я не стану уверять вас в противном. Дивлюсь только, что за время мы переживаем и как повсюду господствуют преступление и безбожие. Всюду царят заблуждение и беспокойство. Если бы вы знали, что делается у нас, на моей родине. Настоящая пляска святого Витта, которая не щадит и старейших людей. Мой отец, седой старик, также точно одержим злым духом: иначе я не мог объяснить себе его поведение. На днях в Варендорпе поселяне разорили капеллу и мой отец собственными руками бросил в огонь, как полено, изображение святого Антония; а между тем он считает себя евангелистом и лютеранином.

Пока они таким образом продолжали беседу, на улице показались два пешехода. Они шли медленно, разговаривая между собой, и тот, что поменьше ростом, говорил другому:

— Я ровно ничего не слыхал о моих добрых мюнстерских друзьях. Я рад был бы сообщить что-нибудь господину магистру или доктору, но невозможность...

— Прекрасно. Но не зовите меня так. Это звание мне не принадлежит и совсем не к лицу человеку, носящему такое платье.

Ринальд — это был он — указал на свой сюртук военного покроя и сказал:

— Вы должны были заметить это с первого взгляда, господин Стратнер.

Но Стратнер ответил с ехидной улыбкой:

— В наше время не знаешь, что видишь, и не знаешь, чему верить или не верить.

— Правда, мастер, правда. Я с горечью готов подтвердить ваши слова. Наша жизнь — какой-то маскарад... Верь, показывайся — кому?.. Поверил ли бы я, если бы мне кто-нибудь, сказал два года назад, что эта горячая грудь задохнется, застынет, как пламя, залитое холодной водой? О, моя родина! Зачем я оставил тебя! Даже в

144

 

твоем постыдном падении, в твоих предсмертных судорогах ты прекраснее чужбины. Вне самой родины нет спасения для нее. Вижу, что извне, чужими средствами нельзя спасти собственный очаг. Любовь, сострадание, верность... где я найду эти сокровища в чужой земле? Нет, вне родины, в чужих странах я вижу только грабителей, готовых обокрасть мою колыбель, воинов, готовых уничтожить мой народ, людей, готовых сопровождать злорадным смехом погибель нашу... и только! Я дорого заплатил за науку в Англии, где чуть не умер с голоду, и во Франции, где вынужден был работать ради куска хлеба! Все волны океана не смоют с меня того позора, что я служил французам за жалованье!.. Если б не оставался еще на земле ангел... это милое существо там, на родине, в которое я еще верю, хотя и с сердцем, мучимым сомнениями... если б не это... я бы оставил мою жизнь на той же границе, где я топтал ногами герб Валуа на французском знамени!..

— Сумасшедший немец! — пробормотал про себя Стратнер.— Я рад теперь, что он не принял моего предложения ночевать у меня в доме.

— Что вы говорите, мастер? Простите мою рассеянность... Я не расслышал, что вы сказали.

— О, пустое, это не важно... Если не ошибаюсь, впереди видна ваша гостиница, не правда ли?

— Да, это она и есть. Памятный мне дом. На этом месте я просил ее простить меня... Здесь я видел ее в последний раз. Но, что я вспомнил, Стратнер! Об этом доме рассказывают теперь удивительные вещи...

— Можно удивляться или нет, смотря, кто как понимает вещи.

Я предвидел заранее все, что потом случилось. Постойте минутку. Мне кажется, это сама хозяйка стоит у входа, а я не имею желания с ней вести беседу.

— Как? Вы... Разве вы не старый друг дома?

— Ну, знаете, дружба держится, пока это возможно. Знакомство с ними не принесет много чести. У этих людей прорвало плотину, как говорится, и они хватались за мои руки, чтобы спастись от наводнения. Эта роль не по вкусу мне была тогда и тем более теперь.

— Ну, конечно, в несчастии друзья отступают — таков закон на земле.

— Гм, это и понятно. У каждого свой узелок на плечах. Я несу свой, как всякий другой. На вашем месте

145

 

я предпочел бы другую гостиницу, хотя бы "Лилию", например.

— Ну их — "Лилии"! Нет, я останусь верен прежнему хозяину...

— Да ведь этот малый потерял рассудок, вследствие своей гордости, распутства и преступлений, а его жена… Ну, вы видите сами сейчас, как она любезничает с этим франтом — там. Благоразумный человек не должен бы жить в гостинице, пользующейся такой дурной славой, где девушка убила своего ребенка и бросила в колодец. Глядите, вот целая партия угольщиков зашла туда. Хорошее общество! Я, знаете, думаю исключить Бокельсона из ремесленного сословия.

— Вы можете это сделать, так как вы, благодаря ему, старшина цеха. Но знаете ли, что я вам скажу? Я не верю ни одному слову из того, что о нем болтают языки. Я решительно не верю! Ян всегда любил искусства и поэзию, а Музы смягчают нравы, и не может быть, чтобы поклонник Муз мог стать таким дурным.

— Вы еще очень молоды, добрый друг, и мечтаете о розах без шипов... Болваны! — пробормотал он про себя

Между тем студент заставил его, несмотря на нежелание, дойти до самой гостиницы "Трех Селедок" и заговорил с хозяйкой, которая его тотчас узнала и встретила дружеским приветствием.

Он указал на косившегося старшину и сказал:

— Мой добрый друг хотел воспользоваться случаем предложить вам свои услуги как сосед, добрая госпожа, и так же выразить свое расположение вашему мужу, которому он считает себя обязанным как цеховой старшина.

Микя поклонилась и колко ответила:

— Мы давненько не видели здесь мастера, поверьте господин Ринальд.

— Но мысленно я никогда о вас не забывал,— со скрытой насмешкой возразил Стратнер.

Микя в тон ему, в свою очередь, спросила.

— Правда, у вас много забот с вашими родными в Гарлеме. Говорят, дела Маттисена плохи?

Стратнер ответил, покраснев:

— О, я очень благодарен вам за участие, но дела других гораздо хуже, и пусть каждый метет сор в своем углу.

Микя дала ему договорить и продолжала:

146

 

— Бедная Диваpa! Я всегда вспоминаю о ней с сожалением. Зачем она попала в руки этого скучного пекаря? Милое созданье! Мы были с ней, можно сказать, подруги детства.

— Да, можно так сказать, госпожа Бокельсон, хотя, если я не ошибаюсь, моя дочь была много моложе вас. И жребий Дивары еще не из худших, положительно так, госпожа Бокельсон. Если Маттисена дела и не так хороши, то во всяком случае причиной тому не порочность, а, напротив, богобоязненность и жажда не к вину, а к Священному Писанию.

— Ну, лохмотья остаются лохмотьями,— смеясь, заметил Ротгер. И если кому ремесло не задастся, то результат один, будет ли это от вина или от Библии.

— Правда,— заметил Ринальд,— лучше было бы, если бы горожане и крестьяне спокойно занимались своим делом, чем затемнять свой ум непонятными словами откровений и пророчеств. Но в этом-то и печальное знамение тяжелого времени, переживаемого нами. Все ждут в темных изречениях пророчества освобождения от нестерпимого ига, под которым изнывает человечество.

— Говорят,— продолжала Микя ядовито,— что Маттисен, закрыв свою пекарню, продал все имущество и отдал верующим. Куда же он денется с одной милой Диварой?

— Это ложные слухи,— возразил Стратнер с возрастающим гневом.— Ничего подобного! Не закрыл, не продал. Все это глупая сплетня злоязычников. Не будет этого, пока жив старый Стратнер из Гельдерна. Нет, Стратнер не оставит нищенствовать свою кровь и плоть, хотя он и не держит свой кошель всегда открытым для неисправимых должников. Этого не могут ему простить охотники до чужих денег, но ему до этого дела нет, и он останется старым Стратнером, как был.

— Не горячитесь так! — продолжала Микя в прежнем тоне.— И справедливейший человек не уйдет от клеветы. Что же удивительного, если одни называют вас "ядовитым грибом", другие говорят, что вы "неблагодарный, злой человек". Третьи, наконец, твердят: "Не все золото, что блестит. Старый Стратнер не так уж силен, и не он первый хвастается богатством, тогда как долговая тюрьма от него ближе, чем бочка с золотом."

Эти слова Мики были не совсем безосновательны и, затронув больное место, привели Стратнера в настоящее бешенство.

147

 

Он простер вперед руки и, как петух, бросился на Микю, угрожая ее побить; но Ротгер предупредил его, а Ринальд также удержал его за платье.

— Пустите! — кричал Стратнер.— Я вырву ей глаза, этой низкой лгунье! Скажите, пожалуйста: моя Дивара... мое доброе имя... Га, га, это мне нравится, ей Богу! Моя Дивара — нищая? Га, га... Можно лопнуть!.. Вы разорвете мне сюртук, господин магистр!.. Прочь руку, подмастерье!.. Спрячьте ваше жало, ваш лживый язык, сводница! Я пристыжу вас и всех, кто так думает. Сегодня придут из Гарлема Маттисен и Дивара, сегодня они будут здесь, и вы увидите все, так ли это. Я ничего не пожалею, и они будут богаты и в почести, а вы будете коптеть в вашей избе,— вы, блудники, вы...

Он произнес еще несколько площадных ругательств, но слова замерли у него на языке, так как в это время из глубины дома послышался страшный крик, напоминавший не то ужасный стон, не то рев дикого зверя. Все испуганно стали прислушиваться. На лестнице раздались неверные шаги... Кто-то спускался быстро вниз.

— Иисусе Христе, помилуй нас!.. Это он! — вскрикнула Микя, побледнев, как мел.

Ротгер и Ринальд выпустили старшину, который, в свою очередь, вытянув шею, заглядывал в шинок, так как любопытство пересилило в нем гнев. Сидевшие за столом закоптелые гости сдвинулись плотнее, насторожив уши и выпустив из рук карты.

Между тем Ян, бешено перепрыгивая по ступеням лестницы, ворвался в комнату. Вид его был ужасен. Бледное лицо казалось еще мертвеннее, благодаря ночной одежде; худые, длинные руки как будто кому-то угрожали, причем в правой он держал скрученный из веревок бич, а в левой — тяжелую, переплетенную Библию. Глаза его, казалось, готовы были выскочить из своих впадин, как у человека, одержимого тяжелой болезнью или безумием, и с диким видом блуждали вокруг, ни на чем не останавливаясь. Несколько мгновений прошло таким образом, пока, наконец, он заговорил, с пеной у рта, и произнес текст Священного Писания: "Не говорил ли я вам, что дом мой наречется молитвенным домом всех народов? Вы же сделали из него разбойничий вертеп'".

Дважды повторил Ян это изречение с возрастающим бешенством и затем бросился на гостей, осыпая их ударами. Они же, в страхе перед сумасшедшим или

148

 

привидением, каким он им казался, не смели прибегнуть к физической силе и старались только уклониться и убежать. Но едва только они очутились за порогом, как бешенство Яна обратилось на предметы, находившиеся в шинке, и он стал бить посуду и все, что попадалось ему под руку.

Микя, с ужасом видя разорение своего хозяйства, воскликнула, ломая руки:

— Что делаешь ты, Ян? Или ты совсем потерял рассудок? Друзья мои, неужели никто не поможет бедной женщине?

Ротгер, не раздумывая долго, бросился на безумца с тем, чтобы удержать его. Стратнер последовал его примеру, радуясь случаю поколотить ненавистного ему человека. Ринальд старался успокоить плачущую женщину, восклицая в то же время: "Несчастный! Какой злой дух вложил эти слова Искупителя в покрытые пеной уста безумца, как бы для того, чтобы осмеять и унизить святое Евангелие! Кто поможет этому несчастному?"

Между тем соседи собрались вокруг беснующегося и напавших на него людей, с трудом уклонявшихся, впрочем, от его зубов и когтей.

— Перестаньте вы реветь! — говорили некоторые хозяйки.— Он совсем не сумасшедший, а только притворяется.

— Превосходный комедиант, в этом надо отдать ему справедливость,— насмешливо проговорил Иокум ван Гест, товарищ детства Яна.

— Ого! Да это кровь вопиет на нем,— заметил другой, подымая руку к небесам.

— Вздор! — проговорил ткач Оверкамп.— Это он обращается к истинному Богу; добрый дух борется в нем с дьяволом и берет верх над ним, потому он и уничтожает своими руками свое распутное хозяйство.

— Я также думаю, что этот фигляр притворяется — проговорил Ротгер, озлобленный до крайности сопротивлением Бокельсона.

Последний между тем вдруг точно ослабел и застыл, опустился и принял окаменелый вид. Глаза его смотрели безжизненно в пространство, как бы ничего не видя пред собой.

— Он умирает! — вскрикнула Микя и сорвала с себя чепчик, собираясь распустить волосы.

— Однако сердце у него бьется так же мерно, как язык у колокола,— насмешливо проговорил Стратнер.—

149

 

Дайте-ка горячий уголек, и мы живо прогоним от него смерть.

Одни ответили на эту шутку грубым смехом, другие ропотом сожаления. В то же время звучный женский голос произнес вдруг над толпой:

— Во имя Господа Бога, отец, что вы делаете здесь? Стратнер быстро оглянулся, выпустил из рук щипцы, которые схватил перед этим, и воскликнул, отчасти сердито, отчасти умиленно:

— Дивара, дочь моя! Где ты? Подойди ко мне.

— И да будут они, как одно тело, и муж да будет господином ее! — проговорил в ответ ему мрачный голос, принадлежавший великану, стоявшему рядом с Диварой.— Идите сюда, мастер Стратнер, если хотите видеть госпожу Маттисен и приветствовать ее.

Маленький старшина с досадой подошел к своему высокому, как башня, зятю, представлявшему разительный контраст со своей юной, цветущей супругой. Он имел угрюмый и дикий вид, со своей огромной головой и густыми космами волос, напоминавших львиную гриву, тогда как огромные навыкате глаза его то выражали печальную задумчивость, то краснели и закатывались, как у подстерегающего хищного зверя.

Приветствие, которым обменялись отец и дочь, прошло почти незамеченным присутствующими, кроме Мики. Она кивнула головой Диваре и сделала движение рукой, как бы говоря: "О, видишь ли, в каком ужасном положении ты меня находишь"

Все взоры между тем были обращены на Яна, который, услыша речь Дивары, моргнул и слегка повел глазами. Он при этом также пошевельнулся, как бы намереваясь встать.

— Слава Богу, наш бедный Лазарь встает из гроба,— насмешливо сказал Ротгер.

Но внезапная дрожь охватила в это время Бокельсона при приближении человека, которого он прекрасно узнал сквозь дрожащие ресницы своих закрытых глаз. Петер Блуст наклонил к нему свое неподвижное, точно изваянное из камня, лицо и сказал своим обычным тоном Иеремии:

— Встань, брат мой, и следуй за мной, ибо поистине велит мне Господь говорить с тобой.

Ян с опущенными глазами, но внимая словам этим, без сопротивления последовал за своим спутником. Толпа

150

 

молча следила за их шествием но хозяйка жалобно вскричала

— Ах, братец, что нужно вам здесь? Зачем оскверняете вы дом этот вашим посещением?

Эти слова вызвали в толпе снова обмен замечаниями

Имена Петера Блуста и Нати переходили из уст в уста, сопровождаемые различными возгласами. Купец сухо ответил Мике:

— Мне нет никакого дела до тебя женщина. Пойдем брат мой — продолжал он — То, что я должен сказать тебе, не должно касаться слуха неверующих и непосвященных.

Он взял Яна под руку и повел его, как слабое дитя, в хорошо знакомую ему спальню

Микя тихонько оставаясь незамеченной, последовала за ними до самых дверей комнаты. Ротгер встал возле лестницы, оберегая ее от напора толпы, которая заняла весь трактир и, несмотря на все убеждения Ринальда, не хотела тронуться с места Между тем Маттисен говорил на улице Гтратнеру совершенно спокойно, но уничтожающим тоном

— Вы низкий скряга и болтун, у вас много слов на языке, но мало денег в кармане. Вы — настоящий служитель Ваала и Маммона1! По совести говоря, у вас же ведь ничего и нет, и сами вы нищий. Вы хотите, чтобы я месил хлеб за хлебом, как вы кладете заплату за заплатой? Но я за вашей славой не гонюсь. Знаете ли вы, что достаточно малой доли проквашенного теста в горшке для того, чтобы все тесто стало кисло?

— Грубиян! Он порочит своего родного тестя,— с гневом закричал Стратнер, обращаясь к своей дочери — Дурак, он не может говорить иначе, как выражениями своего ремесла, все равно как если бы я вечно поминал аршин и ножницы.

— Маттисен говорил словами Священного Писания, которого вы отец, не знаете,— холодно ответила Дивара

Гтратнер замолчал как будто его облили холод ной водой, так как он не ожидал услышать этот ответ от своей, обыкновенно веселой, какой он знал ее, дочери.

________________

1 Ваал — главный Бог древнего Вавилона. В глазах евреев это было воплощение всякого язычества. Маммон — олицетворение богатства, земных благ.

151

 

Между тем в спальне Бокельсона перед настороженными ушами Мики, Петер Блуст все тем же ровным голосом продолжал:

— Брат мой, ложью и клеветой ты испортил мне жизнь на земле. Гендрик сказал мне все. Не отрицай, брат мой, ибо все равно я прощаю тебя.

Ян пробормотал что-то в свое оправдание. Кровь застыла в жилах у Мики, когда она услышала опять слова Блуста:

— Не старайся оправдываться передо мной: судить будут не здесь... Я прощаю, говорю тебе. Прошу тебя дружески об одном — верни мне деньги, занятые у меня. Верни хоть половину или часть их, но деньги мне нужны, так как я не могу долее оставаться здесь между язычниками. На все их злые наветы я могу ответить только: "Я невинен". Но они этому никогда не поверят.

— Не понимаю, чего требуешь ты от меня? — спросил Ян, вдруг приходя в себя.— Я ничего тебе не должен и не знаю, о чем ты говоришь.

— Как? Вспомни, брат мой. В тот день, когда ты был у меня в лавке... в тот день, когда приходила твоя жена... Ты жаловался на дела. Разве тогда я не дал тебе денег?

— Ты ошибаешься, право... Я ничего не брал у тебя.

— Но те деньги, которые ты должен был в тот самый день отдать казначею... Ты же взял их у меня!

— Быть может, память моя ослабела во время болезни... В таком случае, покажи расписку.

— Какую расписку?

— Долговую расписку. Мою подпись. Ведь ты купец и не даешь денег взаймы без обеспечения и расписки.

— Теперь я понял тебя, брат мой. В сердце твоем царят злоба и несправедливость. Мне здесь больше нечего делать, и я отряхаю прах от ног своих. Но я прощаю тебя.

— Ты очень щедро расточаешь прощенье и милость, Петер Блуст. Но разве я просил тебя об этом? Или нет суда в Лейдене? Не существует ли присяга для того, чтобы убедиться в истине? Я ожидаю тебя твердо во всякое время, если хочешь спорить на законном основании.

Блуст с грустью покачал головой и сказал:

— Наступили времена, когда ничего святого нет у людей. Но любовь никогда не исчезнет, и с ней останется

152

 

вера. Пусть я уйду от тебя нищий и голодный: я все же богаче тебя и прошу Господа, да простит Он тебе твое лицемерие... Обо мне Отец Небесный позаботится

Он ушел, не медля здесь больше.

За дверью дома Микя, плача, упала к его ногам и просила его принять от нее то, что муж ее у него так позорно выманил. Но он отстранил ее со словами:

— Уйди от меня, женщина, и кайся вместе с твоим мужем. Обо мне позаботится Отец Небесный.

Уходя и пробираясь среди народа, он слышал, как говорили, указывая на него:

— Вот тот, что погубил Натю и ее дитя!

Он кротко смотрел на говорившего и спрашивал:

— Кто призван судить, кроме Господа? Не осуждайте невинного, друзья мои!

Любопытство и удивление перед таким странным поведением сделали то, что народ бежал за ним, одни с насмешками и бранью, другие — проникнутые невольным уважением.

Долговязый Маттисен, глядя на все это, ударил тестя по плечу и сказал, указывая на Петера Блуста:

— Вот настоящий апостол, так как он оставил все свое имущество и ушел искать Царствия Божия, и вот, как видишь ты меня, старый язычник, я сделаю то же и последую за ним.

— Вы себе много позволяете с отцом вашей жены,— проговорил с гневом Стратнер из Гельдерна.

Маттисен презрительно засмеялся и сказал:

— Виновата ли грязная раковина в том, что в ней помещается прекрасная жемчужина? Должен ли я благодарить соломинку за то, что на ней возрастает пшеница сам-шестьдесят?

— Ах ты, Боже мой, опять он принялся сравнивать все с мукой, из которой печет хлеб! — проговорил Стратнер со вздохом, закрывая уши руками.

Но Маттисен отнял его руки и сказал спокойно и решительно:

— Ты напрасно старался направить и меня по своему пути, старый ростовщик. Господь просветил меня, и я продал все, что имел, и оставил ремесло. Вчера я покончил со всем этим, а сегодня ухожу учиться Святому Евангелию и распространять это учение на земле.

— О, святые угодники, помогите! — воскликнул Стратнер в ужасе.— Правда ли это, дочь моя?

153

 

— Он так сказал — ответила она гладя на мужа блуждающими глазами

Стратнер стоял, как окаменелый, и едва мог проговорить:

— Дитя мое, дитя, что случилось с тобой!

— Господь, Отец наш Небесный, просветил нас после долгой ночи невежества и мрака,— ответил Маттисен — Как Саула; отвратил Он нас от зла, чтобы исцелить нас. Мы идем искать Новый Иерусалим, идем воздвигнуть его. Да, мы прощаемся с тобой и твоим богатством, старый мытарь и грешник.

— Прости ты, кого я должна звать отцом на земле! — сказала в свою очередь Дивара.— Да просветит и тебя также Отец Небесный'

— Но прежде, чем мы уйдем отсюда,— проговорил Маттисен,— я чувствую в душе желание познакомиться с Яном Бокельсоном, о котором здесь, в Лейдене, и далеко за пределами его так много говорят неверующие Это его дом. Пойдем. Дивара, к нему.

Стратнер бросился вперед, стараясь удержать их и умоляя.

— Не входите в этот дом. Это вертеп, в который не должны ступать честные люди. В этом доме живут раздор и стыд.

— Тем лучше, старый язычник. Сын Божий охотно посещал такие места, ибо где грех, там и раскаяние, когда наступит час.

— Дивара, дитя мое, мое милое дитя! Ты в ослеплении порываешь все узы крови. Дивара, услышь меня! Не следуй за мужем по крайней мере в этот вертеп.

— Он господин мой,— ответила кротко Дивара.

— Стратнер, не сдерживая более своей ярости, с проклятием отвернулся от дочери и быстро удалился.

Маттисен и Дивара вошли в дом, покрытый дурной славой.

Они нашли Микю с распущенными волосами, на руках Ринальда и Ротгера

— Помогите! — кричала она.— Спасите! Он убьет меня, он поклялся убить меня, чтобы увенчать этим все свои преступления.

В то же время предстал перед ней супруг, в легком дорожном платье, с широкой шляпой на плече и с палкой в руке, между тем как под мышкой он держал Библию.

154

 

Микя закрыла лицо. Дивара с трудом узнала черты некогда любимого ею мальчика, ученика отца, и ее глаза оставались прикованными к его лицу. Его черты оставались серьезны и строги,— в них не было ни следа безумства или гнева. Но голос его строго звучал, когда он заговорил с женой.

— Не бойся, жена! — сказал он.— Я не ищу смерти. Еще твой час не наступил. Но ты опять усомнилась во мне. Ты поверила дерзкой клевете ложного пророка и змеиным речам неверующих, а потому я отрекаюсь от тебя, уходя отсюда добровольно в изгнание. Видишь ли этот плащ на мне, видишь ли этот посох?.. То и другое я принес с собой в дом твой, и только это я беру, уходя отсюда. Смирение будет моей опорой, пока не исполнится пророчество, пока Господь не вложит меча в мои руки... Будь это теперь — ты искупила бы твою вину, но… Смирение — посох мой. Исправься ты; а мне, своему недостойному сыну, укажет путь Отец Небесный.

Маттисен быстро подошел к нему и, с минуту пристально глядя на него, сказал:

— Ты будешь орудием Господней воли: дай мне братский поцелуй.

— Я давно уже знаю тебя, по духу знаю тебя,— ответил Ян, благословляя его.— Приветствую тебя, брат Маттисен!

— Благослови также жену мою. Иоанн!

И Маттисен указал на Дивару, опустившуюся на колени у ног Яна.

— Дивара! — воскликнул Ян, пораженный изумлением.— Если благословение грешника может принести благодать, прими его, Дивара.

Микя, в слезах изливая беспокойство и сомнения, выбежала за дверь. Ротгер толкнул студента и спросил:

— Как вам нравится комедия, разыгрываемая этим актером?

Но Ринальд взглянул на него с упреком и сказал:

— Вы ничего не смыслите в этом, милый друг. Этот человек предназначен совершить великое, и он на пути к этому.

Городской стражник просунул в это время голову в дверь и сказал:

— Квартальный послал меня к вам. Соседи жалуются на шум в вашем доме. Говорят, вы дурно обращаетесь с женой, гоните в дверь гостей? Я должен

155

 

остановить беспорядок, а вы, мастер, пожалуйте объясниться сами...

— Иди! — сказал ему повелительно Ян.— Иди и скажи пославшему тебя, что ты видел меня завязывающим башмаки и готовым отрясти прах от ног своих.

Стражник стоял с открытым ртом. Ян, заметив Ринальда, сказал ему ласково и с тихой грустью:

— Вы видите меня, ученый муж, в нищей одежде, тогда как оставили меня в брачном наряде. Но только в пыли и покрыв голову пеплом, можно войти в Новый Иерусалим. Не напоминаю ли я вам оленя, преследуемого охотниками и собаками в лесу между серебряными стволами? Но поистине исполнится пророчество, хотя бы тирания держала топор тысячами рук. Я не стану говорить о гидре, потому что это — языческое сравнение, и кто поверит, что животное может иметь сто голов? Но срубите ольху — из ствола ее вырастут новые побеги: так и Новый Израиль возродится из собственной крови и почерпнет благородство в своем позоре. И таким-то образом возрастет новое колено Давидово и воссияет вновь, как утренняя звезда.

Ринальд пожал протянутую руку.

Маттисен снова обнял только что приобретенного друга.

— Ты будешь также первым в Новом Сионе и займешь место рядом со мной,— сказал он хвастливо.— Следуй за нами, оставь все за собой, как я, и следуй в путь за нами!

Ян хотел о чем-то спросить, но в это время вдали раздался звучный напев и в конце улицы показалась процессия мужчин, женщин и детей, наподобие пилигри- мов. Но песни их не походили на песни богомольцев; то были песни нового рода, и некоторые из них казались странными. Впереди всех этих людей с котомками и нищенскими сумами шел бледный как смерть, истощенный человек, одетый во власяницу.

— Кто эти люди? — спросили в один голос Ринальд, Ротгер и сам Ян.

Маттисен торжественно ответил:

— Эти люди оставили родину, чтобы уйти от язычества и пойти навстречу Спасителю. Они идут в Вестфалию и Фрисландию, где воздвигнуты прекраснейшие амвоны проповедников Евангелия. Они идут учиться, чтоб потом самим стать апостолами и проповедниками учения.

156

 

Тот, кто впереди всех,— это Петр Шомакер — святой муж. Я горжусь тем, что этот святой человек также и мой учитель. Эмден, Аурих, Оснабрюк, Подерборн, Мюнстер, как заблудшие овцы, примут этих людей и будут собирать в свои сердца семена истинного учения. Следуй за нами, Ян!..

— Следуй за нами! — повторил за ним сам Шомакер, поравнявшийся в это время с гостиницей.

Он остановил пение и сказал:

— О, сын благочестивой, святой матери! Покайся, как мы все, и пойди искать Отца. Тебя ждет великое будущее — так сказано в пророчестве. Оставь все, что имеешь, и возьми крест! Бедные да будут богатыми, и Господь пошлет нам манну небесную для утоления голода.

Ян мучительно раздумывал. Между тем на улице собрался народ, и все зашумело, забурлило.

— Перекрещенцы! Перекрещенцы! — кричали взрослые и дети, не понимая хорошенько, что это значит.

Стражники бежали к ратуше звать бургомистров. Квартальные делали напрасные попытки разогнать анабаптистов и народ. Странники снова начали петь. В одном из окон верхнего этажа гостиницы показалась Микя с ребенком на руках.

— Ян! Ян! — кричала она.— Что ты задумал? О, не оставляй меня и ребенка, не бросай нас!..

Ян быстро оглянулся и пошатнулся. Закрыв глаза рукой, он пробормотал:

— Уберите девку, уберите прочь кровавое дитя!..

Отягченная преступлением совесть помутила его рассудок, и в эту минуту он думал, что видит не жену, а Натю с ее мертвым ребенком.

— Христос, Боже, спаси нас! — пели странники. Некоторые из них громко выкрикивали:

— Покайтесь, исправьтесь, примите крест... А народ шумел, и одни кричали:

— Бейте их, бросайте их в реку! Другие же кричали:

— Не трогайте их! Пусть идут, несчастные. Господь с ними!

 — Новый Сион! — воскликнул снова Шомакер, схватив правую руку Яна, между тем как Маттисен держал его левую.— Новый Союз, могучий Союз! Пусть следует за нами всякий, кто желает освятиться знамением Союза!..

157

 

— Скорей, скорей,— советовали лица из толпы, сочувствовавшие сектантам, и сплотились в круг, охраняя богомольцев от враждебной партии.— Идите, пока не пришли бургомистры.

— Вот так сволочь,— смеялся Ротгер, бормоча про себя вестфальскую поговорку: "Скакать на коне и грабить не стыдно — это делают лучшие в отечестве".

— Вот потому-то и нужен Новый Союз,— возразил Ринальд со сверкающими глазами, повторяя свою любимую мысль.— Откуда же придет спасение, и кто низвергнет владычество сильных на родине, если не новый Союз, могучий Союз?

— Мы идем, Ян! Но разве не исполнится на тебе пророчество твоей матери? — с диким фанатизмом воскликнул Шомакер.

И, увлекаемый буйным порывом, как это случалось с ним время от времени, спасаясь от призрака погибшей Нати, стремясь за прекрасной Диварой и в ужасе перед грозившим ему преследованием и наказанием, Ян бросился с порога своего дома в толпу странников, и они двинулись вперед.

— Верните его, верните его ради Господа! — умоляла Микя, и Ринальд, спеша исполнить ее просьбу, бросился вперед, но...

Как некогда пляска святого Витта, как кружение беснующихся и кающихся братьев заражающим образом действовали на толпу, увлекая также зрителей и заставляя их проделывать то же, так и теперь безумие ищущих Отца заставило, в числе других, и Ринальда последовать за другими, не думая о возвращении.

"Мюнстер! Мюнстер! Мюнстер!"

Одно это название города бродило в его разгоряченном мозгу, шумело в ушах, срывалось с уст.

Так они шли вперед, дабы исполнилось пророчество.

158

 

 

 

 

Книга вторая

 

МЮНСТЕРСКИЙ ПРОРОК

1533-1534

 

 

Глава I

РОЖДЕСТВО В МЮНСТЕРЕ

 

Наступили святки, последние праздничные дни в году, которые обыкновенно радостно справлялись в Вестфалии. Но жизнь горожан в мюнстерском епископстве, и в особенности в главном его городе, странно сложилась в это время: в ней не было как раз того единодушия, которое одно только и могло бы скрасить и оживить рождественские праздники. Древний Мюнстер, очень населенный, богатый и обильный всяким добром, гордившийся знатностью своих благородных родов и своими благородными учреждениями, всегда роскошный и веселый именно потому, что был богат и знатен, к концу 1532 года совсем изменил свой внешний вид и внутренний характер. На улицах и площадях, в церквах и городских учреждениях, в ратуше и в частных жилищах все пошло не так, как прежде; гостеприимство, которым издавна славился город, теперь исчезло, потому что все родственники перессорились между собой, и каждый недоверчиво замкнулся у себя дома. Гостей принимали, но уже не было прежнего радушия; в собраниях чувствовалось отсутствие взаимного доверия, в обществе — отсутствие веселья и приятного препоовождения времени. Мужчины сидели по трактирам и шинкам, крикливо и шумно рассуждая о войне и мире, а не то

161

 

собирались на тайные сходки и там перешептывались друг с другом, или также втихомолку составляли полурелигиозные, полумятежнические общества, постоянно что-нибудь выдумывая, строя воздушные замки и проповедуя восстание и революцию. Беспокойные, жадные до новостей женщины подражали своим мужьям и отцам: ведь и им тоже представлялось, что новое Евангелие сулит им ту свободу, о которой они так пылко мечтали. Женщины более умеренного образа мыслей, осторожные и благочестивые, держались в стороне и лишь изредка собирались потолковать о печальном положении городских дел у какой-нибудь приятельницы, разделявшей те же воззрения и не пускавшей к себе возбужденных неистовых приверженцев той или другой партии.

Одним из таких домов была гостиница "Розы" в улице святого Эгидия. Хозяйка этой гостиницы, госпожа Вернеке, поручила заботу о посетителях одному из своих родственников, а сама устроилась в верхнем этаже; она была уже старуха, болезненная и тяжелая на подъем.

Обыкновенно жизнь таких одиноких вдов проходит без особенных радостей, но госпожа Вернеке была всегда весела и довольна своей судьбой. Веселый нрав каким она отличалась в молодости, не покидал ее и теперь; правда, ноги служили ей плоховато, но зато язык отличался большой подвижностью; у нее сохранился также и прежний прямой, открытый и твердый характер. Оттого-то приятельницы и не переставали навещать ее, а ее хорошенькая внучка Анжела, дочь живописца, самое дорогое, что ей осталось на старости лет, часто и охотно забегала к веселой бабушке, умевшей рассказывать так много интересного про старину.

Посещения Анжелы доставляли старухе самое большое удовольствие после посещения ее духовника и друга, господина Германа Зибинга, состоявшего теперь кустосом в богоугодном заведении святого Маврикия. Хозяйка "Роз" была уверена, что господин Зибинг, как руководитель на пути в Царствие Небесное, стоит превыше всех людей. Что касается Анжелы, то эта цветущая девушка, очень похожая на свою мать и нисколько не похожая на отца, унаследовала всю ту любовь, которую питала в свое время госпожа Вернеке к своей младшей и рано умершей дочери. Кроме того, Анжела была единственным звеном, которое еще, до известной степени, привязывало бабушку к ее зятю, живописцу Людгеру. Прямодушная старуха никогда

162

 

не была особенно расположена к художнику, она никогда не мирилась с его причудами и странностями. Она хвалила его только за два качества: за то, что он — отец Анжелы и за то, что он не женился во второй раз.

Об этом она и говорила как раз поздно вечером в день Рождества, когда Анжела, стоя перед ее креслом у окна светелки, так нежно держала в своих ручках ее ожиревшие руки и так ласково смотрела в ее глаза хотя уже немножко выцветшие от старости, но все еще живые и блестящие:

— Он хорошо сделал, внучка, что не привел к тебе мачехи,— говорила добрая бабушка.— Но теперь, милая моя овечка, скоро надо будет устроить тебя иначе. Конечно, ты очень еще молода; но ты уже выросла настолько, что тебе неудобно оставаться в холостом хозяйстве твоего отца. Если бы он был как все,— куда бы ни шло; но ведь он частенько и сам говорит и делает, и своим новым приятелям и подмастерьям позволяет у себя в доме говорить и делать такие вещи, которые ничему путному не научат благонравную девушку. Да вот хотя бы та страшная божба, к которой он теперь так привык как ворона к воровству. Мне говорили тоже, что он, кажется, понемножку становится еретиком. А это все тебе совсем не годится.

Анжела печально кивнула головкой и сказала:

— Милая бабушка, вы не совсем неправы, хотя дело уж вовсе не так плохо, как люди говорят. Вы давно знаете, что отец горяч; но, все-таки, он человек очень хороший. Я недавно слышала, как он выругал одного нищего раз десять подряд, и тут же, когда сердце отошло, отдал ему все деньги.

— Так ведут себя только очень неумные люди. Всему свое время.

— Что же делать, бабушка? Ведь переделать его мы не можем, и приходится с этим мириться. А что касается заблуждений, о которых мы говорили, то, конечно, я с грустью вижу, что к нам повадились ходить люди, не особенно надежные по части веры. Есть между ними и открытые лютеране. Только отец дал мне слово, что он никогда и ни за что не отступит от истинной веры.

— Ох, уж эти обещания легкомысленных людей! Эти беспутные пташки любят перемены, шатаются, что былинка по ветру, сегодня во всю глотку поют обедню, а завтра начинают гнусить еретические песни.

163

 

— Так скажите же, что мне делать? Ведь не станете же вы требовать, чтобы я ушла от отца?

— А все-таки придется это сделать, моя милая, когда-нибудь. Покраснела? Ничего, это украшает девушку. Подыщи-ка себе хорошего женишка! В такое смутное время, как теперь, хороший муж — необходимая опора для женщины, истинное благословение Божие. А придут времена и еще хуже, верно тебе говорю. И чем же поможет тебе в этой общей буре твой отец, который сам плывет по течению, как легкая соломинка?

Анжела смущенно рассматривала львиные головы на спинке бабушкиного кресла и, наконец, рассеянно сказала.

— Я еще так молода... Вы это говорите не всерьез… Я никого не знаю, кто бы мне нравился...

Эти последние слова она произнесла чуть слышно.

— Женихи будут,— сказала, улыбаясь госпожа Вернеке.— Да я и сама знаю очень хороших молодых людей, которые готовы за тебя посвататься: вот, например, молодой Керкеринг, что служит в Гамбурге по торговой части и скоро вернется сюда; а сын мельника, Илья Редевард,— получил в наследство целых три мельницы… И еще одного могу назвать, только, чур, по секрету Генрих Меннеман, суконщик, родственник старика Меннемана, ревностный католик; у него прекраснейший дом в Юденфельдском квартале, и его уж выбрали членом по пивной части в городской совет, да он сам отказался. Ну, дочурка! Что скажешь?

Анжела несколько капризно отвечала:

— Керкеринга я не знаю, мельника не хочу, а пивному советнику уже сорок лет.

—Ну, так что ж! В самой, значит, поре,— сказала хозяйка "Роз".— Мужчина в цвете лет, а ты всего девятнадцатилетняя обезьянка — и уж туда же, рассуждаешь! Так мельник тебе не годится, а купца ты не хочешь просто потому, что не знаешь его. Ах, ты, избалованная девочка! Совсем отцовское упрямство! А впрочем, нет, твоя мать была еще упрямее, а то никогда не быть бы ей за господином Людгером. А вот заносчивостью ты вышла совсем в отца: с тех пор, как живешь на рынке, стала настоящей "арочной" барышней1. Нам подавай в женихи

________________

1 В те времена дома на рынке принадлежали именитейшим горожанам. В нижних этажах были галереи с арками (Bogen). Их обитательниц и называли "Bogenfraulein" и "Bogenjugfern".

164

 

рыцаря или, по крайней мере, знатного патриция! Ну, да ты, Бог даст, еще одумаешься!

— Вы не так поняли меня,— отвечала огорченная девушка.— Я совсем не чванная девчонка и скорей пойду в монастырь, чем выйду за какого-нибудь волостного старшину.

Бабушка собиралась похвалить ее за это, но тут явились ожидаемые гости: несколько приятельниц госпожи Вернеке, замужних женщин, молодых и постарше, потом — несколько девиц, бывших когда-то в школе вместе с Анжелой. Все они надумали устроить рождественскую пирушку.

Анжеле пришлось быть хозяйкой, вместо бабушки,— и она сейчас же побежала накрывать на стол, распорядиться в кухне, налить вина в серебряные кувшины. Гости разместились широким кругом около восседавшей на своем кресле бабушки; большинство из них были давнишние приятельницы хозяйки; меньшинство — такие, которых неудобно было не пригласить.

Самые почетные гостьи заняли места поближе к хозяйке. Здесь была дама с длинным и неподвижным, но честным лицом, супруга богатого сукноторговца Книппердоллинга; рядом с ней села Анна, ее дочь от первого брака, на розовом личике которой можно было прочесть столько же легкомыслия, сколько на лице матери тайных забот. Дальше поместились: мужественная кузнечиха Маргарита Гунекенс, жена зажиточного ткача Лизбета Дрейер; ее племянница Гилла, задумчивая, красивая девица с мечтательным взором; кожевница Сталоховен, дочь хозяйки, такая же толстая, но малоподвижная; богомольная старая дева Мета Михельсен, знающая все городские новости и самая злоязычная сплетница. Наконец, было еще несколько незначительных дам-соседок, присутствие которых в обществе никому не мешало, потому что они сидели большей частью молча и лишь изредка решались сказать "да" или "нет". После всех явилась еще очень молодая и очень привлекательная дама, которую, по ее величественности и непринужденным манерам, можно было принять за дворянку: это была супруга Рейнера Гардервика, человека, которого половина города считала богачом, а другая половина — разорившимся, и которого, в сущности, все терпеть не могли. В лице красивой Елизаветы видно было много решительности и вместе с тем много доброты; ее сумрачный лоб,

165

 

заставлявший многих подозревать скрытую досаду и представлявший какое-то смешанное отражение упорства и страдания, делал ее еще более привлекательной.

Сначала, как водится поговорили о погоде, потом речь зашла о празднике. Тут Мета принялась рассказывать о том, что провозглашали поутру со своих кафедр лютеранские проповедники.

— Ересь,— возбужденно говорила она,— становится с каждым днем бесстыднее. Безбожник Роттман не постыдился даже в сегодняшний праздник проповедовать своим приверженцам и глупому стаду, что крещение детей не только бесполезно, но даже преступно и грешно!

Хозяйка "Роз" перекрестилась и сказала:

— Да, да, скоро придет время, о котором уже были знамения и чудеса. Те из вас, кто помнит 17-й год, согласятся со мной. Я хорошо помню, словно это было вчера,— так ясно стоит перед моими глазами страшное небесное знамение, которое видно было в январе того года в ясное утро. Над городом стояло три солнца, и все три были пронзены большими кровавыми мечами.

— Да, мы это хорошо помним! — воскликнуло большинство женщин.— И разве не подтвердились эти знамения ужасными событиями? — продолжала госпожа Вернеке.— Откуда же пошли эти пагубные войны с крестьянами в обширной немецкой земле, эта резня и истребление многих дворянских фамилий? А виттенбергская ересь, разве не с того самого времени началась она? А эта позорная шайка иконоборцев, разве не с тех же пор стала она опустошать бедные церкви, предвещая грехи еще горше нынешних?

Из строгих глаз госпожи Книппердоллинг полились слезы. Мета Михельсен со злорадством обратила на это внимание своих приятельниц. Госпожа Вернеке сейчас же обратилась к плачущей и стала ее утешать:

— Ну, не плачь, бедняжка! Надейся на благость Создателя, который отвратит твоего мужа от его печальных заблуждений! Мои слова к тебе не относились: ведь всем известно, что ты ходишь слушать еретические проповеди только по принуждению твоего муженька, а в душе всегда была и есть добрая католичка.

Госпожи Дрейер, Тунекенс и Гардервик окружили плачущую и тоже стали ее успокаивать. Она скоро оправилась и с благодарностью пожимала руки своим утешительницам, в особенности же красивой Елизавете.

166

 

Между тем госпожа Стальховен спокойно продолжала начатую беседу:

— О трех солнцах и о кровавых мечах я забыла: а вот английский пот мне хорошо памятен. Матерь Божия! Как мерли-то люди, — словно мухи осенью! Мой "покойник" вышел из дому здоровым и свежим, а принесли его назад мертвым или полумертвым! И он все потел, все потел и только что я его укутала, чтобы ему пропотеть хорошенько, "Гертруда!" — вскрикнул он в последний раз — и отдал Богу душу.

Госпожа Тунекенс сказала:

— Ведь английский пот, это — чума, а чума — смерть. Божье наказание. За грехи Господь и наказывал. Нет, а что вы скажете о хвостатой звезде, что нынче ночью протянула свой хвост над мюнетерской землей?

— Это мне муж объяснил,— сказала госпожа Дрейер.— Ведь мой муж умеет рассказывать про звезды. Эта звезда, если я не перепутала слов мужа, находилась под созвездием Льва, под его грудью, под звездой, которую зовут Василиском. Ну, а лев для нашей страны всегда означает несчастье; все же это явление значит, что на Мюнстер нападет чужой король с войском и станет жечь, убивать и грабить.

— Мой муж толковал, что это — епископ, который как раз в ту пору начал вооружаться,— скромно заметила Книппердоллинг.

— Конечно, епископа мы еще не знаем,— промолвила госпожа Вернске. А при нынешних обстоятельствах и у него нет особенной охоты нас узнать Но все-таки нам он не чужой: ведь он — ленный господин нашего города. И всем нам духовный отец, ибо он, по обычаю, избран кафедральным капитулом и утвержден святым отцом в Риме

— А должно быть, он строг и очень гневается на наших мятежников и лютеран,—вздохнула госпожа Стальховсн

— Да как же ему и не гневаться-то. Господи! — воскликнула госпожа Тунекснс — С каким же это епископом так поступали? Он нам приказывает прогнать еретиков, а мы не исполняем; он повелевает нам покориться а мы и ухом не ведем! Да вот я бедная женщина, а право, и у меня не хватило бы такого долготерпения как у графа Вальдека. Созывал он и сеймы постойте сколько, бишь, их было? — Один в Вольбеке, другой —

167

 

в Дюльмене... посылал посольство сюда, в Мюнстер. А что толку? Мы просто издеваемся над этим добрым епископом, а зло все растет. Черт знает, откуда что берется,— только ересь так идет вперед, словно чума. У меня уж полсотни приятельниц перебежало к проповедникам. Конечно, многие делают это только из страха...

— Ну, разумеется,— со вздохом, вполголоса сказала госпожа Книппердоллинг.

— А между тем,— прибавила хозяйка,— дела идут все хуже да хуже. Храмы Божии осквернены, кафедральный капитул разогнан...

— Священники изгнаны, монастыри терпят притеснения и разрушаются,—жаловалась Мета Михельсен.

— Другой теперь совет, другие цеховые старшины,— сказала госпожа Дрейер.— Деревни разграблены нашими же людьми, наши стада и пастухи захвачены епископом!

— В правоверном женском монастыре появилось двое лютеранских проповедников,— прибавила госпожа Стальковен,— собирают деньги на уплату лжеучителям!

— А какова наглость жен Северия и Лертинга! — горячо воскликнула Мета.— Ведь они сами собирают деньги для этих вааловых жрецов! А этот Роттман раздает, в виде причастия, кусочки белого хлеба, а потом подносит каждому чашу, полную вина,— пей, сколько хочешь!

— Он носит хлеб с собой, в своих широких рукавах,— сказала госпожа Дрейер.— Оттого-то все мальчишки в городе и прозвали его булочником.

Все, кроме Хиллы, рассмеялись; даже и госпожа Книппердоллинг пришла в веселое настроение от дальнейших рассказов о том, как Роттман еще более упростил причащение (крошит на блюдо хлеб да обливает вином — бери всякий, сколько хочешь); как он всякую ночь напивается и вместе со своими товарищами оскверняет освященный хлеб. Передавались и разные другие рассказы, изобретенные и распространяемые ненавистниками реформы.

— А знаете,— вдруг сказала Мета.— Ведь синдик1 Фигер приказал долго жить!

— Умер? — вскричали все разом.

— Как есть умер; в Эмсе его и похоронили,— продолжала Мета.— Об этом много болтают: говорят, он захлебнулся в купальне.

__________________

1 Синдиком называется всякий уполномоченный какой-либо корпорации для управления ее делами.

168

 

— Он застал жену с милым другом, и, говорят, это был Роттман,— прибавила госпожа Тунекенс.

— Богобоязненный муж,— насмешливо прибавила Мета.— Что же? Одно к одному. Говорят, жена сунула бедного, хилого синдика головой в воду и держала так, пока он не захлебнулся.

Между присутствующими пробежал ропот негодования; только Анна улыбнулась, да Хилла, занятая своими мыслями, не приняла никакого участия в общей беседе.

— Говорят, она выйдет за Роттмана! — закончила Мета.

Ропот стал еще громче.

— Господи помилуй! — со вздохом сказала хозяйка.— Коли уж и священники станут жениться, значит, скоро свету конец! Этакого бесстыдства еще не бывало у нас!

— Епископ нас уж не помилует,— продолжала госпожа Тунекенс.— Беда нам! В городке Тельгтэ, всего за милю от нас он собирал сейм с множеством вооруженного народа.

Госпожа Книппердоллинг покачала головой. Хозяйка наклонилась к ней и спросила:

— Разве на новом сейме в Тельгтэ опять шла речь о мире и соглашении?

— Да, конечно: но я боюсь...

— Потому что... Но ты меня не выдашь, милая Вернеке?

— Да нет же, нет, говори скорее, в чем дело?

— Ну так вот: я немножко слышала, что говорилось об этом у нас в доме... Ведь к мужу приходят все главари. Только он мне ничего не говорит. Так вот, я слышала что они что-то замышляют против самого епископа...

— Не прикажете ли, гостьи дорогие? — воскликнула Анжела, отворяя боковую дверь, за которой виден был красиво убранный стол, покрытый красными и белыми скатертями.

Хозяйка "Роз" постаралась показать, что она — женщина зажиточная: закуска была простая, но подана, словно в княжеском доме. Богатая посуда казалась вдвое великолепнее от яркого блеска свечей; тут было и серебро, в которое гостьи могли хоть смотреться, и покрытые блюда самой тонкой дельфтской работы, и подносы из черного дерева и слоновой кости, и венецианские кубки с позолоченными шлемами и львиными лапами. Здесь были собраны редкостные произведения голландского искусства

169

 

наряду с вещами, придуманными причудливой фантазией итальянских мастеров и перенесенные купцами с берегов Адриатического моря в холодную северную страну, чтобы служить доказательством благополучия мюнстерских горожан. И в самом деле, в Мюнстере многие дома имели подобную утварь, и даже роскошь была здесь далеко не редкостью. За столом было оставлено, справа от хозяйки одно пустое место.

— Я поджидаю моего почтенного духовника, кустоса Зибинга,— сказала старуха.

— Все уселись на места, указанные госпожой Вернеке. В начале ужина все закусывали соленой рыбой и рассольником со специями, для возбуждения аппетита, и разговор не вязался. Но когда красная скатерть была снята с белой — на столе появились любимые блюда гостей: яйца в разных видах, сладости, печенья, аппетитно зажаренный гусь и барашек из миндаля и сахара — лучшее украшение стола, без которого праздничный обед был бы не полон, языки вдруг развязались.

Матроны принимались опять чесать языки насчет испорченности своих мужей; девицы стрекотали об упадке в модах, об этих противных черных и серых платьях и пряжках, башмачках и шапочках. Общее оживление за столом все усиливалось, под влиянием мускатного вина в маленьких серебряных стаканчиках, которыми усердно чокались гостьи, между тем как высокие кубики, за отсутствием мужчин, оставались только украшением стола.

Тяжелые, но в то же время быстрые шаги на лестнице прервали общий разговор, и за столом вдруг водворилась тишина. Все прислушивались. Шаги приближались, и в дверь прихожей постучалась рука, очевидно хорошо знакомая с этим домом. Анжела поспешила выйти и впустить гостя. Это был кустос святого Маврикия, но он имел такой вид, что дочь художника едва узнала его. Его лицо, всегда серьезное и спокойное, теперь горело гневным пламенем, его обыкновенно тихие, ясные глаза сверкали почти враждебно; голос дрожал от внутреннего волнения, когда он проговорил "добрый вечер", обращаясь к присутствующим.

Все оставили свои места и наперерыв предлагали ему каждая свой стул. Но он сел возле Анжелы и, жестом приглашая суетившихся дам успокоиться, сказал:

— Позвольте мне остаться здесь, дорогие дамы. Нет лучшего средства для того чтобы успокоить расходившееся

170

 

сердце, как близость скромного, невинного ребенка. Мне же бальзам этот особенно нужен в настоящую минуту гак как я с трудом владею собой от гнева, и мне бы хотелось подавить в себе это греховное чувство.

— Что случилось опять? — спрашивали друг друга вполголоса некоторые из присутствовавших. Но кустос хорошо расслышал этот вопрос и снова заговорил, все еще с раздражением в голосе:

— Грехи, сударыни грехи, принимающие все большие размеры. Да благословит Господь эту ночь и да простит тем, кто выбрал именно эту ночь, чтобы запятнать ее богохульством!

— Расскажите, расскажите нам, достопочтенный отец будьте добры!..— воскликнули Мета и Тунекен.

— Ты услышишь сейчас то, о чем я предпочла молчать,— прошептала госпожа Книппердоллинг на ухо хозяйке "Роз".

— Я не сидел бы здесь за столом с вами, почтенные дамы,— начал Зибинг,— несмотря на ваше любезное приглашение... Благо тем, кто еще может жить с легким сердцем. Я не могу похвалиться таким спокойствием: давно уже грудь моя устала от вздохов, и я слишком ясно вижу впереди кровавое будущее, но... я, кроме того, чувствую и на себе вину, потому что я сам вырастил змею, которая теперь выпускает на нас свое жало.

После небольшой паузы, во время которой все затаили дыхание, кустос продолжал:

— Слушайте, что произошло со мной. Я раздавал причастие верующим, когда меня позвали к больному, который страстно желал меня видеть. Дом его находится сейчас за Людгеровскими воротами, возле мельницы; а так как уже начинало смеркаться, то я спешил, чтобы успеть вовремя вернуться в монастырь, прежде чем закроют ворота святого Сервациуса. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что городские ворота охраняются двойной стражей, которая никого не пропускает! Солдаты и капитан Килиан не хотели меня слушать, так как они, по их словам, получили приказание от магистрата и цехов не дозволять никому выходить из города. На вопрос, почему последовал такой приказ, они ответили мне только презрительным смехом. Тот же ответ я получил у ворот святого Сервациуса и у калитки святого Морица. Озадаченный этим, я вернулся в город. Здесь, на одной из улиц, я встретил Каспара Иудефельда, и он

171

 

в коротких словах сообщил мне, что сегодня прибыл в город вестник Тельгтэ с посланием от сословий к магистрату и старшинам гильдий, но его противозаконно задержали и решили отправить вооруженный отряд в Тельгтэ, с целью захватить в плен епископа вместе с высшими духовными лицами и рыцарями, и таким образом вполне облегчить свободу действий бунтовщикам и зачинщикам. Духовенство собора, пощаженного до сих пор еретиками, опасаясь нового взрыва страстей, заперлось в своих домах, внутри соборной ограды. Я не мог проникнуть туда и пришел к вам искать убежища на ночь...

— О, ужас! О, злодеи! — воскликнули женщины со слезами.

Кустос продолжал:

— Любопытное зрелище представилось мне, когда я приближался к вашей гостинице! Все зачинщики беспорядков собираются толпами на улицах, с фонарями и смоляными факелами. Там они все — сумасшедший Книппердоллинг, буйный Керкеринг, Тилан, этот одноглазый великан, и Нохлеус, опасный стрелок; все они суетятся и мечутся там. Роттман, во главе своей шайки, проповедует на площади злодейский поход против епископа как богоугодное дело. Толпа мятежников, увидя при свете факелов мою пасторскую одежду, набросилась на меня с бранью и гнусными угрозами. В этом самом доме, под нами, внизу, в то время, как мы сидим здесь, кровожадный мясник Модерсон в пьяной компании, с оружием в руках, поносит епископа и клятвенно призывает смерть на голову его и всех служителей церкви.

Женщины громко выражали ему свое сочувствие и делили с ним страх за будущее. Жена Книппердоллинга вместе с дочерью поспешила домой. Мирное, праздничное торжество было окончательно разрушено. Зибинг продолжал с горестью:

— А наши между тем беспечно покоятся на своем ложе в Тельгтэ! И это я сам выпустил на свет дракона — это чудовище Роттмана: я вытащил его из праха, в котором он, может быть, пресмыкался бы безвредно для человечества.

Мета, радуясь в душе бурному течению событий, проговорила мрачным тоном:

— Правда, так будет. Но как несчастлив достопочтенный отец в своих воспитанниках! Сперва Роттман, а потом еще Ринальд...

172

 

Анжела при этих словах вспыхнула, как зарево, и отодвинула свой стул так, чтобы свет не падал на нее. Зибинг ответил на злое замечание:

— Да, по-видимому, то же можно сказать относительно Ринальда. Но Роттман — бешеный волк, а Ринальда я считаю заблудшей овцой. Раньше или позже, он поймет сам свою ошибку, тем более, что сама судьба послала ему несчастье, которое должно отрезвить его.

— Как? Что с ним случилось? — с живостью спросили в один голос хозяйка "Роз" и госпожа Дрейер.

— Жаль его; мне всегда нравился этот живой мальчик,— заговорила Тунекенс.

— И мне,— проговорила с тихим вздохом Елизавета, сосредоточенно глядя на свои белые руки.

Анжела не слышала этих слов и сидела, низко склонив голову, чтобы скрыть таким образом возраставшее волнение.

Кустос заговорил снова:

— Я передал ему, как вы знаете, его наследство, с тем, чтобы он не показывался больше мне на глаза. Я поступил слишком поспешно и как священник был вдвойне не прав. И вот юноша с кипучей головой кинулся в водоворот жизни, в погоне за своими мечтами и фантазиями. Я слышал, что он побывал в Англии и Голландии.

Вслед затем я потерял юношу совершенно из виду, и вот только теперь один мой духовный друг пишет мне из Нимвегена, что Ринальд там... Но в каком состоянии, в каком сообществе он там! Он примкнул к толпе сумасбродных фанатиков, что напоминают старинную секту хлыстов. Вы слышали, вероятно, что императорский наместник в Нидерландах, Георг фон Тейтенбург, заставил вернуться назад, к себе на родину, одну такую стаю саранчи, сброд язычников и перекрещенцев. Преследуя их, он захватил многих в плен и одних казнил...

— О, Боже милостивый! — с тоской воскликнула Елизавета.

— Другие еще покоятся в темных казематах. В числе последних и Ринальд пока еще находится в Нимвегене в цепях, и один Бог знает, какая участь ждет его.

Почтенный муж горестно закрыл глаза руками. Елизавета, напротив, вздохнула с облегчением. Анжела не в состоянии была более скрывать свои слезы и поспешно ушла в другую комнату, к окну. Остальные женщины заговорили все почти одновременно.

173

 

— Я бы отдал эти обе мои уже слабеющие руки за то, чтобы увидеть его здесь исправившимся и кающимся грешником! — воскликнул кустос с глубокой печалью, поднимая руки вверх.

Елизавета быстро встала с места со словами:

— Куда пропала Анжела?

— Она там, у открытого окна,— ответила госпожа Стальховен, входя.— Странная фантазия,— прибавила она,— высовываться на улицу в такую холодную ночь.

— Что ты здесь делаешь, голубка моя? — спросила Елизавета, подходя к Анжеле и обняв ее с сердечной добротой.

Но, прежде чем Анжела могла ответить на вопрос, необыкновенные события на улице заставили всех находившихся здесь женщин броситься к тому же окну, на балкон. На улице было светло, и с минуты на минуту появлялось все больше огней в окнах домов, по требованию совершавших обход стражников. Фонари и смоляные факелы прикреплялись всюду на столбах и кольях.

Служители магистрата, с серебряным городским гербом на груди и серебряной цепью вокруг руки, переходили от дома к дому, стуча в ворота и созывая граждан. Последние, извещенные уже раньше о ночной вылазке, спешили на улицу, вооруженные алебардами, секирами и огнестрельным оружием. Простой народ также собирался толпой, с топорами и ломами. Войсковой вахмистр, со своими верховыми спутниками, переезжал с места на место, отдавая приказания. Наемное городское войско проходило отдельными отрядами. За ними следовало несколько фур с орудиями, ядрами, порохом, досками и легкими лестницами. Все это движение совершалось без шума: не слышно было ни барабанов, ни колоколов, ни труб, квартальные вполголоса руководили движением, и вся разнокалиберная толпа вскоре двинулась по направлению к рынку.

Вслед затем вокруг водворилась прежняя тишина. Женщины и старики тщательно запирали входные двери, и временное оживление сменилось полным спокойствием.

— Должно быть, они теперь уже вышли из городских ворот,— сказала хозяйка "Роз".— Ты можешь спокойно идти домой, Анжела. Отец, наверное, ждет тебя, если не пришел за тобой сам.

Елизавета, которая жила неподалеку от рынка, предложила дочери художника проводить ее. Служанка с

174

 

фонарем пошла вперед. Некоторое время подруги шли молча. Наконец Елизавета сказала:

— Какая ты счастливая! Дома ждет тебя отец, который боготворит тебя, а не грубый, упрямый, недовольный супруг. Ты еще пользуешься пока свободой — этим драгоценным благом на земле.

— Да, я вполне довольна моей жизнью с отцом,— ответила Анжела несколько рассеянно,— и ни с кем не желала бы поменяться. Но подумай: бабушка сегодня опять запела свою старую песню о моем замужестве.

— Слушайся ее во всем, если хочешь, но только не в этом, дитя мое! — настойчивым тоном сказала Елизавета.— Пусть мой пример послужит тебе уроком. Меня продали человеку, которого я никогда не любила; и я несу терновый венец, которому не позавидует ни один мученик. Да и все они хороши — наши мужчины, неуклюжие, как медведи, грубые вне дома и еще грубее дома у себя, развратные и корыстные, жадные и в то же время расточительные. Молодые люди в Мюнстере все никуда не годятся. Тот молодой человек из Брауншвейна, который сватался ко мне и который всегда был так изящно одет, напрасно просил у отца моей руки, а для меня стало безразлично, за кого ни выйти. Представь себе теперь только, что меня ожидает в будущем. Муж мой еще довольно молод, и если он не умрет по какой-либо счастливой случайности, как я об этом беспрестанно молю Бога, я должна терпеть еще сорок лет, может быть, те же муки и дурное обхождение. В конце концов, было бы лучше для меня умереть раньше, чем он, потому что, видишь ли, он, наверное, растратил уже все, и свое, и мое имущество, и, закрой он завтра глаза, мне останется только, как нищей вдове, положить ключи на его гроб и, с соломинкой в руке как с единственным наследством пойти просить милостыню.

— Я всей душой жалею о твоей участи, Елизавета: как прекрасен должен быть брак с любимым человеком!

При этих словах Анжелой овладело волнение. Но, к удивлению ее, Елизавета сказала, как бы в ответ на эти слова:

— Гм... и того молодого человека из Брауншвейга я также полюбила; он только больше мне нравился, чем грубый Гардервик. В сущности я еще вовсе не любила,— прибавила она сухо и с горечью.

175

 

— Неужели? Ты, Елизавета? — спросила Анжела с удивлением и вдруг замолчала, как бы опасаясь выдать себя.

— Нет,— повторила та.— Раз в жизни я мечтала о любви, но это была именно только мечта… Однако вот ты и дома, дитя мое. Заходи же ко мне. Не бойся встретить мужа, ты меня найдешь всегда одну, как только зазвонит вечерний колокол. И тогда муженек мой уж, наверное, в своем кабаке за вином и костями, он редко возвращается домой раньше полуночи.

И с желчным смехом Елизавета простилась со своей юной подругой, задумчиво вошедшей в дом и поднимавшейся теперь наверх по гулкой каменной лестнице.

Мастер Людгер ходил взад и вперед по комнате совершенно одетый, как бы готовый выйти. Он заговорил, обращаясь к дочери, с напускной строгостью:

— Ага! Мы наконец дома? Пир продолжался, черт возьми! Отец, бедняга, сидит дома один со своими заботами и страхами, а дочка пирует за сладким вином и пирожками в обществе благочестивых сподвижниц.

— Я бы не пошла, милый батюшка, если бы вы не разрешили сами; но если бы и вы захотели тоже пойти, вас бы так же приняли там, как желанного гостя.

— Желанного? Сохрани Бог! Богатая бабушка меня терпеть не может, оттого что у меня нет такого состояния, как у нее. Желанного? Черт возьми! Всему этому богатству и ханжеству будет скоро конец. Да, и конец будет ужасный!

— Конец? — повторила Анжела.

— Да, именно. Новое время наступает. Ты еще многое увидишь, ангел мой. Я опять узнал сегодня кое-что из верного источника. Совсем новая вера... Все, что есть лучшего из всех религий, соединится в одной новой. Новое правительство и, наконец, равномерное распределение богатств... Так нужно, и пришла пора. Черт возьми, если все это не будет именно так!

Анжела молчала, испуганная словами отца. Ей казалось, что отец выпил лишнее. Он продолжал между тем с воодушевлением, навеянным, однако, не винными парами.

— Помнишь ли ты, что говорил тогда Ринальд? Вот настоящий человек, душа моя: это — голова! О, он далеко пойдет...

— Он в Нимвегене, в цепях,— с горечью возразила Анжела.

176

 

— В цепях, говоришь ты? Это ничего не значит, дитя мое. Пусть даже они снимут с него голову — дело не изменится. Этот богемский поп1... забыл я его имя... его сожгли, но, черт возьми, тогда только и пошло дело в ход. Да, жаль, я не послушал тогда Ринальда: мне помешала моя дочка! Непременно надо было вернуться сюда ко дню рождения пробста, не так ли? А когда мы вернулись, вернее уже накануне, почтенный пробст и все каноники сбежали отсюда. А что, скажи пожалуйста, из этого следует? То, что у меня нет новых заказов. Останься я в Голландии, писал бы я там портреты торговцев сыром, и было бы много лучше. Но даже и удивительную голову портного не пришлось мне срисовать, черт возьми! С тех пор дела у нас все хуже и хуже. Могу сообщить тебе новость. В церквах не будет больше никаких изображений: все это — идолопоклонство, вздор и безумие! Художники могут заняться чем-нибудь другим. Кисти и краски надо бросить: я буду также участвовать в управлении, и это право, мне по душе. Но сперва я все-таки напишу один портрет, и то же самое изображение сделаю на дереве и на меди. Весь Мюнстер будет покупать его у меня.

— Чье же это, батюшка?

— Это будет портрет епископа, ангел мой. Завтра утром они приведут его сюда, этого доброго человека, так как сегодня ночью они возьмут его с постели. Увидишь тогда живое воплощение деспотизма и, знаешь ли, что еще? Помнишь ли эти трагические изображения королей, которые я показывал тебе в Лондоне, в Тауэре? Мелочь, черт возьми, в сравнении с этим! Я изображу его окованного цепями и рядом с ним посажу дьявола, напяливающего на него митру. Во всей немецкой земле люди будут драться из-за портрета, и весь доход от продажи его пойдет тебе в приданое.

— Да защитят меня все святые от такого ужасного подарка! Нет, отец, я ни за что бы не поверила, что вы можете так говорить и думать об одном из князей церкви и знатном господине, который сумел бы, конечно, оценить ваше мастерство и вознаградить вас по заслугам. Сколько раз вам щедро платили из соборной казны за ваши прекрасные картины, тогда как в кои-то веки случалось вам получать заказы от кого-либо из граждан.

_________________

1 Тут имеется в виду Гус, сожженный как еретик на Констанском соборе, в 1415 году.

177

 

На лице художника выразилась хитрость торговца но складка в углах его рта изобличала трусость зайца, напрасно прикрывающегося шкурой воинственной рыси.

— Анжела, Анжела! — сказал он, грозя ей пальцем.— Ты опять учишь своего разумного отца? Ну, не смотри на меня так сурово, ангел мой! Я и вполовину не думаю того, что сказал. Я всегда любил и почитал папу и высшее духовенство. Но ты не поверишь, что у меня до сих пор еще звучит в ушах все, что услышал я сегодня в гостинице Петера Фризенса. Бог знает чего тут не было! Мюнстерцы как будто говорят ныне огненными языками. Настроение ужасное, дитя мое. Да защитит Господь нашего епископа и да уничтожит всех еретиков! О, если бы ты видела нынешнюю вечеринку у Фризенса! О, Анжелочка, и теперь еще болит у меня то место на груди, куда ударил меня своим кулачищем задавший пир грубиян Киппенброк, когда он раздавал пирожные и брякнул будничное присловье: "Маленькие штучки, большое счастье! Лучше гость, чем кухня!" И вправду, гость был лучше кухни... У мастера Людгера в десять раз больше смекалки, чем у этих гостей Петера Фризенса. Пусть только его милость епископ расправится с этими болванами — и он увидит, Sang-Dieu, каков художник мастер Людгер с Кольца!.. Ну, довольна ты теперь, дитя мое? Кажется, глазки у тебя уже давно закрываются? Песочник1 пришел, не правда ли? Спи же, спи! Господь с тобой!

Мастер Людгер на цыпочках ушел в свою комнату и вскоре также крепко уснул.

 

 

Глава II

КОВАРНАЯ ВОЙНА И ГНИЛОЙ МИР

 

Собравшиеся в Тельгтэ каноники и вожди рыцарства не слишком доверяли честности граждан города Мюнстера. Они поручили защиту самого местечка и охрану своей собственной безопасности штабс-капитану Теодору фон Мерфельду. Молчание мюнстерцев, задержавших епископских послов, становилось слишком подозрительным, и, как бы предчувствуя грядущие события, епископ решился

________________

1 Так тогда назывался в тевтонских наречиях эллинский Морфей, бог сна.

178

 

оставить Тельгтэ в самый день Рождества, чтобы запереться в своем прочном замке Ибурге.

Успокоенный удалением епископа из Тельгтэ, фон Мерфельд в видах безопасности ограничился тем, что с наступлением темноты отправил конный отряд на дорогу к Мюнстеру, приказав исследовать местность и уничтожить мост через Верзу.

Солдаты, под начальством одного молодого прапорщика, при свете звезд достигли означенного места и разобрали несколько досок на мосту, полагая, что этим они положили преграду случайному нападению, так как только этой ручей не замерзал в своем быстром течении, в то время как поля были покрыты снегом и большие реки стали. Совершив этот геройский подвиг, юный предводитель скомандовал своим людям двинуться в обратный путь. В то время, как они, на своих быстрых конях проезжали открытым полем мимо виселицы со всеми ее ужасными принадлежностями, их кони заржали, и всадники принуждены были умерить шаг. Один из воинов, оглянувшись вокруг, воскликнул:

— Юнкер фон Шенеберг, поглядите-ка назад. Что-то блестящее как будто перебегает там, по краю равнины. Из-за снега я не могу сказать, далеко или близко от нас сверкают эти предметы.

Начальник отряда, а за ним и солдаты, стали вглядываться и увидели в самом деле множество маленьких, сверкающих точек, напоминающих не то горячие угольки, не то маленькие язычки пламени. Прапорщик первый перекрестился от страха, а один из спутников его мужественно заметил:

— Это — просто первые вечерние звезды...

— Но разве вы не видите, как они танцуют и прыгают во все стороны? — заметил третий,

— Блуждающие огни... Это ведьмы колдуют,— бормотали остальные, и прапорщик поспешил дать приказ:

— Вперед, вперед! Вблизи этого проклятого места небезопасно... Здесь водится нечистая сила.

Все охотно последовали приказанию и вскоре находились уже у въезда в город. Прапорщик стремился к своей мягкой постели, всадники — к своему соломенному ложу. Вскоре все уже спокойно спали. Если под блуждающими огнями разуметь кобольдов1 сбивающих странников с

_________________

1 По немецким народным сказаниям — род эльфов.

179

 

пути и завлекающих их в гибельное болото, то всадники были вполне правы. Виденные ими огоньки были просто факелы врагов. Храбрые епископские разведчики, спеша вернуться домой, значительно опередили неприятеля и позволили ввести себя в заблуждение, так как мюнстерцы, со своими орудиями, передвигались без шума, благодаря снежному покрову.

Горожане заранее рассчитывали найти мост через Верзу разрушенным; но, с помощью захваченных ими с собой досок и жердей, они его быстро восстановили, беспрепятственно перешли на другой берег и продолжали спешно подвигаться вперед безмолвно и в строгом порядке. Достигнув ворот Тельгтэ, правда, запертых, но охраняемых только спящими сторожами, они без труда разнесли их с помощью таранов, и вся огромная толпа, состоявшая из шестисот вооруженных граждан и трехсот наемников, мгновенно рассыпалась по узким и кривым улицам, еще погруженным в темноту, так как был всего четвертый час утра.

Это нападение, руководимое начальником городских наемников, совершено было с большим искусством. Нападавшие были заранее осведомлены, в каких домах остановились знатнейшие из членов собрания в Тельгтэ: оставалось только сделать натиск на эти дома. Мюнстерцы захватили таким образом сразу главнейших представителей власти, благороднейших из рыцарей, а также и бежавших из Мюнстера патрициев. Забрав всех этих перепуганных пленников почти прямо с постели, нападавшие, в то же время, громкими криками и выстрелами до такой степени огорошили защитников местечка, что те не успели оказать никакого сопротивления и допустили врагов завладеть их конями и оружием.

— А епископ?.. Где он... где? — раздавались крики в толпе победителей, когда пленников собрали на площади, при свете факелов.

— Злодеи! — ответил с гневом на эти возгласы обершталмейстер Гергард фон Мориен.— Господь избавил вас от преступления, которое вы жаждали совершить, покушаясь на жизнь вашего повелителя. Ищите его за стенами Ибурга и разбейте о каменные твердыни его ваши головы, изменники!

Эти слова и вызванное ими бешенство среди победителей привели к тому, что враги кинулись на своих пленников и предались неудержимому грабежу. Ничто не

180

 

ушло от жадной корысти горожан и наемников: они срывали золотые цепи и кольца с печатями, дорогие запястья кошельки с золотом и драгоценные вооружения; беспощадно грубо обращаясь с пленниками, они осыпали их бранью. Многие знатные господа вынуждены были покориться позорному игу, в том числе высшие духовные лица, рыцари, феодалы, патриции, мюнстерские судьи, сыновья мюнстерского бургомистра, наконец, многие еще из знатнейших наследственных родов. Несколько каноников, занимавших высшие должности в капитуле мюнстерского собора, спаслись от своих преследователей бегством и босые должны были переправляться через замерзшую реку Эмс.

В Мюнстере между тем горожане с нетерпением ожидали исхода предприятия. Многочисленные группы народа собрались утром, в день святого Стефана, у городских ворот и на рынке. Роттман и другие проповедники нового учения старались всеми силами еще более разжечь толпу обещаниями и проповедью. Члены магистрата и старшины гильдий со своей стороны оказывали им содействие в этом подстрекательстве. Некоторые из патрициев — в особенности хитрый и осторожный Герман Тильбек и своевольный, грубый Гелах фон Вулен, опытный в войне дворянин, но которому нечего было терять, так как он весь был опутан долгами и при общем разрушении мог только выиграть — также раздували пламя охватившего толпу пожара страстей. И когда, наконец, прискакали передовые гонцы, опьяненные победой,— уже не было более границ всеобщему ликованию народа, и никто не стеснялся в выражении ненависти и злобы против врага. Те из граждан, которые оставались еще на стороне епископа и пошатнувшейся власти церкви, заперлись в своих домах и не показывались в городе. Народ же, шумевший на улицах, одушевлен был одним чувством, а именно жаждой мести за перенесенные им до сих пор притеснения и обиды.

Наконец триумфальное шествие показалось в городе. Мюнстерцы увидели ряд повозок, на которых беспорядочным образом рассажены были пленные, без разбора сословий и звания, в случайном соседстве. Наемные солдаты следовали густыми рядами, со знаменами, заряженными ружьями и горящими факелами. Добровольцы из граждан шли вперемежку, сгибаясь под тяжестью награбленной добычи, обгоняя друг друга и хвастаясь вымышленными

181

 

опасностями и подвигами, которых они не совершали. Их лица были красны от возбуждения и вина, они вымазались порохом для большего правдоподобия и держали во рту пули, чтоб придать себе более воинственный вид.

Те из них, которые были подобрее, а также старшины гильдий, участвовавшие в походе в качестве предводителей, галопировали на прекрасных конях, отнятых у рыцарей, и без всякой надобности усердно пришпоривали благородных животных. Эти люди, привыкшие привозить на рынок песок, камни или грубые товары на своих клячах, разыгрывали из себя теперь рыцарей и вызывали удивление толпы, несмотря на свою неловкую и смешную посадку. Пленники были встречены насмешками и бранью Среди них народ отличил некоторых, особенно ненавистных ему, и, не довольствуясь позором, требовал для них немедленной казни:

— Раз епископа нет здесь, его советники расплачиваются за него! — с бешенством кричали в толпе.— Вот Мориен! Вот Бодельшвинг! Это они приказали прекратить для нас подвоз припасов; это они заперли городские ворота; это они арестовали наших быков!..

— А теперь быки здорово ревут! — злобно восклицал крикун Киппенбройк.

— Смерть им!.. Отрубите им головы. Повесьте их за ноги! — грозно вопила толпа.

Члены магистрата, принадлежавшие большей частью к умеренной партии, стояли у входа в ратушу, в черных плащах, храня глубокое, многозначительное молчание. В сущности, они не вмешивались главным образом потому что не знали сами, как поступить с пленными.

Наконец Тильбек заговорил и предложил, отдавая должную честь каноникам и рыцарям, разместить их по гостиницам, если они дадут честное слово не пытаться бежать, пока дело не выяснится. Предложение это было принято и приведено в исполнение.

Бежавших из города патрициев решено было бросить в обыкновенную тюрьму. Этого требовал непримиримый Книппердоллинг, а за ним весь народ. Сопровождаемые криками и свистом толпы, они были отведены в место заключения воров и других преступников. Между тем подстрекатели народа продолжали требовать казни ненавистных советников епископа — Мориена и Бодельшвинга

Уже над их головами занесены были алебарды и топоры, и смерть в самом деле грозила им, если б в это

182

 

время не выступил вперед и не остановил покушение капитан Килиан с несколькими из своих друзей. Выйдя на середину, он громко закричал:

— Прочь руки, кто дорожит своей собственной жизнью! Эти люди — наши пленники, и никто не смеет касаться их. Мы служили не раз князьям и властителям, мы знаем права воюющих сторон и не боимся вас! Мы шли в поход и вернулись как честные воины, а не как разбойники или мясники, бьющие скот. Пусть отведут пленникам, как и прочим рыцарям, помещение в гостинице, а мы станем на страже и не допустим совершить насилие над ними. Место, друзья! Очистите место для наших пленников.

Они растолкали толпу при помощи копий и ружейных прикладов и увели рыцарей в гостиницу, где тщательно продолжали охранять их. Этот пример подействовал. Возбужденная толпа умерила свою ярость, люди благомыслящие несколько ободрились, и уже вечером того же дня магистрат дозволил брошенным в тюрьму патрициям разойтись по своим домам.

На следующее утро фон Менгерсгейм выразил желание явиться в собрание магистрата и просил дать ему конвой. Это желание было исполнено. Он обратился к городскому совету с речью, и его охотно слушали, так как он известен был как миролюбивый и доброжелательный ко всем советник епископа. И речь его направлена была к увещанию и общему примирению. Он доказал выборным народам, что они избрали неправильный путь, он развернул перед ними картину будущего и изобразил последствия совершившихся событий. Он представил им, что епископ — человек слишком воинственный и твердый в своих намерениях, чтобы отказаться от выполнения того, что, конечно, считал своим делом. Дальнейшее возмущение и насильственные поступки могут только усилить ожидающую Мюнстер опасность.

— Вспомните, что епископ не один,— говорил он.— Он в союзе с Кёльном и Триром, также с герцогом Клеве и другими могучими князьями... В любую минуту у него не будет недостатка ни в чем для войны и для того чтобы покорить вас. Какие же силы вы можете противопоставить ему? Помощь ландграфа Гессенского, на слово которого вы полагаетесь? Или вы надеетесь на Шмалькальденский союз, о котором вам наговорили лютеранские проповедники. Одумайтесь, откройте глаза, взгляните вокруг. Все эти споры о римском исповедании или учении

183

 

Лютера, все эти мессы и проповеди, причастие с вином или без вина,— все это хотя и весьма важно, но не относится вовсе к делу и положению вещей. Епископ Мюнстерский, Оснабрюкский и Мюнденский — законный властитель ваш и всей страны: он не только князь церкви, но в то же время и немецкий князь вообще. Но члены Шмалькальденского союза такие же немецкие князья и никогда не допустят, чтобы один из им подобных склонился перед вами. И разве вы не боитесь, что чернь раньше или позже поступит с вами так же, как поступает она теперь со своими прежними господами? Мне известно, что сам Лютер и его достойный друг, ученый Меланхтон, в обнародованных посланиях к вам открыто порицают со всей строгостью поведение Роттмана и его приверженцев, а также и многих горожан Мюнстера. Итак, предположим, что епископ оставит вам неприкосновенное право исповедывать новое учение, утвердит все ваши права и привилегии и согласится забыть все происшедшее с условием, что вы со своей стороны, признаете снова его власть, чего еще могли бы вы желать, не нарушая справедливости?

Проникнутое глубоким убеждением красноречие подействовало на слушателей. В их среде было много членов которые сами охотно желали бы прийти к соглашению, другие же не прочь были выиграть время в ожидании благоприятной минуты. И вот, почти единодушный ответ гласил следующее: "Магистрат, со своей стороны, стремится только к мирному соглашению, но желал бы обладать уверенностью в том, что епископ сдержит обещание и что новому исповеданию, принятому большинством граждан Мюнстера, не угрожает никакая опасность. Прежний опыт, однако, доказывает, что такого доверия не может быть без прочных обеспечений. Никто здесь не сомневается в честности и прямоте оратора, но воинственному графу Вальдеку можно верить только в том случае если он даст письменное обещание за своей печатью"

— А что вы скажете, если я возьмусь доставить вам такое письмо? — спросил с воодушевлением фон Менгерсгейм.— Отцы города Мюнстера в прежние времена не раз доверяли мне свои дела: попробуйте также на этот раз. Отпустите меня на три дня к епископу. Я привезу вам в этот срок письменное согласие епископа и подтверждение ваших прав, или, в худшем случае, я вернусь опять вашим пленником — и да послужит вам порукой мое рыцарское слово.

184

 

После краткого обсуждения этого предложения, обещавшего только выгоду и не грозившего во всяком случае никакой потерей, магистрат решил отпустить рыцаря в лагерь епископа в Бевергерне в качестве уполномоченного от города для заключения мирного условия.

В тот же самый день почтенный рыцарь отправился в замок епископа, снабженный письменными полномочиями от магистрата с одной стороны и товарищей по несчастью с другой. В тот же вечер в Мюнстере получены были письма с заступничеством за пленных со стороны разных городов и знатных рыцарей, а вслед затем и угрожающие письма из Кёльна и от членов Шмалькаль-денского союза. Магистрат уклончиво отвечал всем, утверждая, что он готов сделать все ради восстановления спокойствия, но что это возможно только при условии предоставления горожанам свободы в исповедании нового учения. Тем не менее, не оставалось сомнения в том, что необдуманное нападение на Тельгтэ вовлекло город в целую сеть новых политических осложнений.

И все-таки самый опасный враг находился не за стенами города, а в самом городе, в сердцах народа. С каждым днем становилось труднее удерживать власть над ним. Зачинщики не переставали усердно подстрекать его. Старшины гильдий, несмотря на то, что уступили большинству в магистрате, причем некоторые из них в тот день сами высказывались за мирное посредничество, не переставали теперь восстанавливать народ против магистрата.

— Требуйте,— говорили они,— распущения совета, браните всех его членов, не щадите ни их, ни нас самих, требуйте полной смены магистрата — а там уж видно будет, что следует предпринять.

Роттман, его шурин Бриксиус и другие проповедники нового учения, вся судьба которых зависела от исхода борьбы между городом и епископом, готовы были перевернуть небо и ад, чтобы не дать остыть возмущению горожан.

Книппердоллинг, Керкеринг, Киппенбройк и другие, рассчитывавшие устроить кровавую бойню пленных рыцарей и тем положить непроходимую пропасть между обеими партиями, видя свои ожидания обманутыми, неистовствовали и подготовляли новые козни среди своих приверженцев.

Нерешительный магистрат, зная свои тайные грехи, колебался между всеми крайностями разнородных течений

185

 

и растерялся до того, что, благодаря его слепому бездействию, своеволие толпы возросло сверх всякой меры. Успех в нападении на Тельгтэ оказал худшее влияние на победителей и, в сущности, принес пользу только подстрекателям. Народ в Мюнстере только и мечтал теперь о сражениях, о штурме и осаде. Горожане не прочь были увидеть войско епископа под стенами Мюнстера и позволяли себе все, что хотели, оправдывая свои действия неизбежностью столкновения. Многие из них в это время занялись по собственному почину укреплением стен, другие делали примерные "вылазки", нападая на проезжих захватывая и грабя все, что попадало им в руки. Третьи, под предлогом расчистки горизонта для наблюдений за появлением врага, уничтожали всю растительность в окрестностях города, не щадя плодовых и других полезных деревьев и кустарников. Дома, мызы и хижины,— все подвергалось насилию, невзирая на жалобы и заклинания владельцев.

Под влиянием тревожного ожидания с часу на час епископского войска у стен Мюнстера, в городе стали рождаться разного рода слухи. Заговорили о том, что епископ намерен занять войсками монастырь святого Морица, расположенный вблизи городских ворот того же имени, и таким образом обратить этот монастырь в опорный пункт для разрушительных действий.

Горожане собрались огромной толпой у ратуши и стали требовать, чтобы им дозволили сравнять монастырь с землей. Магистрат, не соглашаясь на это, старался доказать безумие требования и нелепость самого предположения о таковом намерении епископа. Но это сопротивление магистрата только сильнее подстрекнуло чернь.

Наутро народ собрался на рынке и, вооружившись разрушительными снарядами, двинулся в поход.

Монастырь был вскоре разрушен, ограблен, осквернен Мраморные изображения были разбиты, картины пробиты или изорваны; великолепный орган подвергся разрушительному действию здоровенных кулаков, между тем как органист и каноники спрятались в глубоких коридорах, спасаясь от бешенства нападающих.

Чтобы завершить вполне свое дело, толпа решилась сжечь здание. С этой целью пробиты были в разных местах стен и сводов глубокие бреши и начинены по возможности горючим материалом. Но подобно тому как ложный слух едва не повлек за собой окончательное

186

 

уничтожение монастыря, новый ложный слух и спас его. Разнеслась весть, что войско епископа показалось в поле, что передовые всадники уже переправляются через Верзу, и кто не успеет бежать, тот погибнет от мушкетных пуль.

И вся толпа бежала от врага, которого никто не видел,— бежала назад в стены города, оставив недоконченным начатое дело разрушения.

Здесь, в городе, бунтовщиков встретили с торжеством, и тут же они узнали, что Менгерсгейм, более счастливый, чем некогда Регул1, успел в своем посредничестве и что епископ, соглашаясь на мирный договор с Мюнстером, отменил все установленные ограничения относительно передвижения в городе и окрестностях, конфискацию скота и прочее, все, что вызывало неудовольствие горожан.

Город ликовал. Веселье и радость вместе с песнями вернулись снова в его старые стены; обе стороны обменялись залогами, и пленные получили свободу; торговля оживилась, и жизнь приняла обычный характер. Теперь ожидалось всеми с нетерпением появление епископа и водворение его, а вместе с тем и нового порядка вещей.

После многих хитрых проволочек и разного рода отступлений то с той, то с другой стороны, состоялось, наконец, полное соглашение. Мюнстерцы сохранили свои права и привилегии и сверх того приобрели право евангелической проповеди в шести городских приходах. Но собор и соборные церкви сохраняли за собой прежние права и установления.

Этот исход вполне удовлетворил Роттмана, так как он избран был попечителем этих шести приходов и принял титул суперинтенданта2. Вслед за тем он женился на вдове синдика Вигера и таким образом достиг осуществления всех своих целей. Место Вигера занял доктор Вик из Бремена, известный как ученый юрист.

Народ, оказавшийся сильнее синдика, одним ударом уничтожил магистрат, так отечески смотревший до сих пор сквозь пальцы на все его действия, и избрал новый совет исключительно из сторонников перемен в государстве и церкви притом частью из самых крайних.

_______________

1 Марк Регуль — римский полководец 3-го века до рождества Христова. Его ставят в пример верности данному слову и преданности отечеству.

2 В евангелических церквях так называлось духовное лицо, которое должно было следить за деятельностью и поведением клира и за церконной казной.

187

 

Хитрый патриций, Герман Тильбек, и Каспар Юдефельд заняли места бургомистров во главе магистрата; но главами народа в настоящем смысле остались теперь мясник Модерсон, кожевник Редекер и их друзья.

Среди лиц, более всего ратовавших за новое управление, выделялись Берндт Книппердоллинг, художник Людгер и фанатический мечтатель, слесарь Молленгеке.

Таким образом утвердился этот гнилой мир, из которого должна была родиться непримиримая война. Таким образом среди триумфа, веселья и песен подготовлялось кровавое будущее.

 

 

Г л а в а III

ТОРЖЕСТВЕННОЕ ВОЦАРЕНИЕ

 

Стояло прекрасное майское утро. Безоблачное небо, словно голубой шарф, широко раскинулось над Мюнстером и его окрестностью. То было в воскресенье недели о расслабленном. В воздухе стоял радостный гул всех колоколов, наполнявший ликованием все сердца. На чистеньких улицах толпился народ с сияющими лицами в праздничных одеждах.

В этот день был назначен торжественный въезд епископа, графа фон Вальдека. Он находил неудобным откладывать более вступление в свой сан и принятие присяги от совета и граждан своей резиденции.

Расставленные по пути въезда всадники дали знать, что князь находится уже не более, как в полумиле от города.

Капитул каноников поспешил навстречу своему властелину. Длинной вереницей потянулись старые, благородные члены капитула; молодые каноники, толпа викариев, певчих и множество мелких чиновников капитула составляли их свиты. По сторонам этой блестящей процессии вели сотню чистокровных, красиво разукрашенных коней, предназначенных, по старинному обычаю, в дар новому князю. Магистрат Мюнстера, окруженный конной городской стражей, ожидал епископа на равнине Гэст

Здесь владыка принял от встречавших его сановников торжественное принесение присяги на верность и затем, предшествуемый духовенством и сенатом, медленно проследовал в город.

188

 

Вся Королевская улица была запружена огромными толпами народа. Городским стражникам лишь при помощи оружия удавалось сдерживать толпу на отведенных ей местах; каждому хотелось поближе видеть епископа, причинившего им так много горя.

Граф фон Вальдек, мужчина лет сорока, отличался крепким телосложением и тучностью. Его манеры и взгляд показывали, что это был человек, полный силы и отваги. Все в нем изобличало дворянина, воспитанного исключительно для военной службы: по-испански остриженная темно-русая бородка обрамляла его лицо; прекрасный меч украшал его бедро. Его уверенная посадка свидетельствовала о привычке и умении управлять конем; на его правой руке сидел ястреб-перепелятник. Его серьезное и строгое лицо носило в то же время отпечаток некоторой кротости, а неопределенное очертание лба ясно свидетельствовало о его скрытности, осторожности и лукавстве, о его способности улыбаться и ненавидеть, прощать и ничего не забывать. Словом, все изобличало в нем человека, не останавливающегося перед какими бы то ни было препятствиями и умеющего выждать удобный момент. Приближавшиеся к нему женщины любили его, тем более, что он никогда не был в их глазах церковником: он еще не принял пострижения; но мужчины составили себе о нем другое мнение. Его вспыльчивость, свирепость и непоколебимое упорство, в связи с привычкой повелевать, наводили на них страх и вселяли к нему всеобщую ненависть.

Родные братья епископа, многочисленные рыцари, графы со своими свитами окружали князя. Два маленьких значка реяли в воздухе над этой пышной процессией.

Несмотря на всю пышность и блеск этого торжественного въезда, внимание всех, кроме, конечно, самого Вальдека, останавливал на себе молодой, поразительной красоты паж, ехавший почти рядом с князем. Судя по внешнему виду молодого пажа, ему было не более семнадцати лет: блондин с темными глазами и женственным выражением лица, он в то же время был, по-видимому, полон мужества и страсти. Все знали, что это любимый паж епископа, и не было, конечно, недостатка во враждебных слухах: одни говорили, будто бы паж — переодетая девушка; другие уверяли, будто это — сын епископа, тем более, что имя его, Христофор Вальдек, совпадало с фамилией самого епископа. Во время въезда, красивый паж

189

 

был все время занят детски-наивным разговором с епископом: то он интересовался боковыми улицами страшным образом огражденными цепями, то указывал на вооруженных обывателей и ремесленников, собравшихся под свои знамена. На все вопросы юноши граф Вальдек отвечал с улыбкой.

— Они боятся меня и моих всадников, а потому и оцепляют улицы и стоят, словно приготовившись к битве но и я, в свою очередь, верю им очень мало и советую тебе не пить и капли воды, если только она поднесена тебе мюнстерцем.

У церкви святого Людгера епископ должен был остановиться, принести молитву у алтаря и сделать обычный подарок; чтобы скорее покончить с этим и не дать евангелистам повода к насмешкам и ссорам, он уклонился от этой церемонии, приказав своим слугам передать от его имени должный подарок. Достигнув наконец соборной площади, где стоял его дворец, он сошел с коня и поднялся по каменной лестнице в часовню святого Михаила, возведенную у ворот, выходивших на соборную площадь. Произнеся на коленях молитву перед освященным алтарем и положив тут же в дар кошелек с деньгами, он вдруг взглянул нечаянно на прелестную картину, украшавшую часовню, и простоял перед нею несколько минут, как очарованный; облекшись затем во дворце в архиерейское облачение, он проследовал в собор. Здесь, у главного входа, выстроилось уже все городское духовенство, а немного поодаль встали евангелические проповедники, со своими мрачными лицами аскетов. С валов загремели осадные орудия, раздался величественный гул колоколов; звуки труб, литавр, тромбонов и органов неслись навстречу владыке старой церкви.

С выражением горделивой благосклонности на лице, вступил он в портал, мельком бросив выдвинувшемуся вперед Роттману и его сподвижникам взгляд, полный ненависти, таившейся в глубине его души.

— Заметили? — зашептались они между собой.— Смерть и погибель ждет теперь нас, но не мир!

Обменявшись этими словами, они разошлись по своим домам, с гордо поднятыми головами и с презрительной улыбкой на устах. Видя все это, вооруженные жители ворчали и сердились; им вторили также и разодетые, в полном вооружении, жители маленьких городов, приглашенные магистратом для придания большей

190

 

торжественности настоящему празднику. Представители цехов очень искусно поддерживали это враждебное настроение.

— К чему же ведут присяги, договоры и письма? — насмешливо спросил Редекер. — Какой в них прок, если не лежит к ним сердце? Какая будущность нас ожидает? Разве не унизил нас епископ в лице наших проповедников? Ведь мог бы он им уступить хотя бы одно словечко!

— С нами-то он еще пока поцеремонится, а вот городкам-то сейчас достанется! — вскричал Книппердоллинг, злорадно потирая руки, и прибавил, обращаясь к обитателям этих городков: — Заключим союз оборонительный и наступательный! Пусть нашим знаменем будет святое Евангелие, как тому учил нас святой в образе человека — Роттман. Пусть наше учение совершенствуется все более и более!

— Евангелие... совершенствуется? — наивно спрашивали жители посадов, а самый почтенный из них, золотых дел мастер Дузентшуер промолвил:

— Да, Роттман почти святой, хотя имеет еще привязанность к земным радостям. Ну, Лютер тоже ведь сказал: "Кто не любит вина, женщин и песен"...

— Это имеет другой смысл, которого вы не понимаете — воскликнул Книппердоллинг.— Обыкновенная радость никому не вредна; праведный же Роттман с некоторого времени отказывает себе в самых невинных удовольствиях. Разве вы не заметили, как похудели его щеки, покрытые прежде цветущим румянцем? Разве вы не слышали, как стал глух его голос, прежде столь звучный? Разве вы не обратили внимания на то, что угрюмость не покидает более его лица?

— Правда,— бормотали граждане.— Роттман теперь сам на себя не похож.

Книппердоллинг продолжал:

— Он постится теперь, как однажды Господь в пустыне; не успел он обручиться, как уже отстранился от жены и ищет одиночества; он уже несколько раз был найден в истерике. Несколько раз за замкнутой дверью был слышен его громкий голос, словно он говорил с самим собою, и в ответ ему слышался сверху другой голос, будто ему отвечавший. Словом, он весь — олицетворенная загадка, и я думаю, что мы скоро услышим из его благословенных уст нечто великое и необыкновенное.

191

 

Тут вновь зазвучали колокола; трубы и литавры за глушили последний аккорд гимна святого Павла, исполненного хором певчих соборного капитула.

Епископ вышел из капитула алтаря и направился к двери, ведущей к дверям колокольни, где для него было уже приготовлено великолепное кресло, вокруг которого собрались вассалы и духовенство города Мюнстера для принесения владыке верноподданнической присяги.

— Смотрите, слушайте, как бегут эти простофили чтобы тоже присутствовать на этом маскараде! — проскрежетал Книппердоллинг, обращаясь к Керкерингу.— Эти свечи, горящие при дневном свете, красивые ризы, шелковые плащи и дым кадильниц — вся эта мишура так и привлекает этих проклятых тварей! Я же вам говорю, что мы с головокружительной быстротой несемся по наклонной плоскости и дело может кончиться очень печально, если теперь же не выбрать надежного предводителя, способного умело действовать и розгой, и мечом Мы потеряли бы и труд, и время, если бы продолжали бездействовать.

— Умно сказано! — заметил Керкеринг с хитрой усмешкой.— Предводитель уже найден, да...

— Но коли так,— отвечал Книппердоллинг, приятно поглаживая бороду,— то в чем же дело, в чем остановка, пора и за работу.

В это время прибежал Резекер со словами:

— Хотите видеть, как Тильбек и Юдефельд низкопоклонничают? Теперь присягает магистр: наши отцы города корчат рожи, точно они объелись горьким миндалем.

По дороге к собору, куда они отправились вместе с другими любопытными, им попался навстречу художник Людгер, опиравшийся на руку своей дочери.

— Доброе утро, мастер! — проговорил патриций Керкеринг с высоты своего величия.— Разве вас тоже подстрекает любопытство? Почему вы прихрамываете? Не потому ли, что вчера хватили лишнего? Улица у башни с привидениями неважная! В пьяном виде легко вывихнуть себе ногу.

Людгер скорчил кислую мину, подобную той, какая была у бургомистра и совета во время присяги. Тем не менее он поклонился патрицию, произнеся:

— Да сохранит вас Бог от подагры, заставляющей меня спешить домой; но если бы то же самое приключилось и

192

 

с вами, то можете быть вполне уверены, что я никогда не отстану от вас в деликатности и сострадании.

Керкеринг засмеялся и, не прощаясь, прошел дальше.

Книппердоллинг высокомерно заговорил с художником:

— Вы кажетесь таким набожным об руку с богобоязненной дочерью! Я слышал, будто девица Анжела все еще прилежно посещает монастырскую церковь в Юбервассере, для вящего укрепления в догматах христианской религии. Не правда ли, девочка? Одного только я не понимаю, как это мастер Людгер, такой непримиримый враг папства, может интересоваться созерцанием подобного маскарада?

Анжела покраснела от гнева; Людгер проговорил, заикаясь, в замешательстве:

— Гм. Я вовсе не ради этого вышел из дома, а потому, что этого хотел доктор... и Анжела приказала... нет не то: она упросила меня... Мне не годится лежать в постели... и потому...

Книппердоллинг уже давно ушел, а Людгер все еще продолжал говорить, пока наконец Анжела его не остановила и, почти плача, не вскричала:

— Вот какие люди — ваши друзья, милый папа! Какая насмешка, какое бесстыдство! И вы в состоянии в угоду таким людям говорить то, о чем вы вовсе и не думаете?

— Милое дитя мое! — возразил на это Людгер.— Ты сидишь дома, ты не знакома с миром, я же должен с волками жить и по-волчьи выть.

Он еще не успел кончить своей речи, как тяжелая рука опустилась на его шею и грубый голос произнес:

— Вы должны немедленно явиться во дворец к епископу; владыка желает вас видеть, как только окончится обряд принесения присяги.

— Его преосвященство? Епископ? — спросил изумленный Людгер у статного телохранителя в роскошной одежде; он едва мог узнать в нем человека, прежде растиравшего у него краски, а затем перешедшего на службу во дворец.

Тот возразил, смеясь:

— Успокойтесь, придите в себя, дорогой мастер, с вами не случится ничего дурного. Его преосвященство любовался иконой святого Михаила вашей работы и полюбопытствовал узнать имя художника: пробст, ваш старый покровитель, назвал вас и епископ желает…

193

 

Художник просиял, поправил свое парадное платье кивнул милостиво телохранителю и слащаво произнес:

— Я уже знаю... я довольно знаю, милый друг... Я скоро предстану; передайте это куда следует… Ну, ступайте добрый Иоганн... я вас не забуду.

— Какая навязчивость! — прошептал раздосадованный Людгер своей Анжеле.— Sang-Dieu, как мне неприятно идти вслед за ним! Завтра об этом узнает весь город наверное, скажут, что я вдруг перешел на сторону епископа. Не уходи от меня, Анжела, с тобой я везде спокоен и мне кажется, что рядом со мною идет маленький ангелочек.

Они вошли во дворец, наполненный чиновниками. В мрачной передней, примыкавшей к жилым комнатам владыки, стояло множество народа, духовных и статских особ, с просьбами в руках, с задумчивыми и озабоченными лицами.

Телохранитель доложил епископу о приходе Людгера и провел его к нему, а Анжела осталась в передней в тоскливом ожидании. Епископ уже успел снять с себя тяжелое священническое облачение и, переодевшись в великолепный рыцарский костюм, восседал на бархатном позолоченном кресле.

Завидев художника, он милостиво склонил голову и дружественно произнес: "Я с удивлением узнал, что в этом городе живет такой искусный человек, никак я этого не предполагал".

— Мои работы были одобрены многими монархами,— произнес художник с некоторым самохвальством.

— Я люблю художество: красиво подобранные краски при верных контурах больше говорят сердцу, нежели произведения резчика или скульптора.

— Конечно. Работам искуснейшего каменотеса недостает жизни и света, но настоящая жизнь и свет художника исходят от солнца — княжеского расположения, ибо только князья в состоянии поддерживать и питать искусство.

— Я того же мнения, дорогой мастер.

И маэстро художник при этих словах вырос на несколько дюймов и даже совсем забыл про свою подагру. Епископ продолжал:

— Мне хотелось бы получить от вас что-нибудь на память, пока найду возможным сделать для вас что-нибудь большее. Нет ли у вас картины, которую я бы мог приобрести?

194

 

Художник подумал немного и довольно важно ответил:

— Моя лучшая картина еще у меня дома — святая Елена, нашедшая крест нашего Господа... Эту картину я могу вам рекомендовать, голова нарисована очень старательно — точный снимок с головы моей дочери Анжелы, потому-то мне и не хочется расстаться с этой вещью. Впрочем, если ваше преосвященство прикажет...

— Я только желаю, но не приказываю, дорогой маэстро! — сказал Вальдек и прибавил с улыбкой:

— Вы говорите о красивой девушке, сопровождавшей вас ко мне? Это — Анжелика? Где же она сейчас?

Художник с немым поклоном указал на дверь.

Не обращая внимания на его замешательство, епископ хлопнул в ладоши и приказал вошедшему камердинеру ввести дочь художника.

Пошатываясь, с опущенными глазами, вошла Анжела; красивый юноша, паж Христоф, обращавший на себя всеобщее внимание при въезде епископа, ввел девушку за руку и затем удалился с почтительным поклоном.

Епископ с участием рассматривал красивую девушку и наконец, обращаясь к художнику, произнес:

— Если ваша Елена похожа на эту девушку, то признаюсь, что более красивой картины я еще не видел. Отправляйтесь сейчас же домой и принесите мне это образцовое произведение искусства, я хочу собственными глазами поскорее убедиться в сходстве.

Людгер еще раз низко поклонился и сделал дочери знак следовать за собою.

— Не делайте этого, мой милый! — сказал епископ.— Оставьте ее под моим покровительством до вашего возвращения, она не будет здесь в большей опасности, чем на глазах своего отца.

Застенчивость Анжелы при этих словах перешла в настоящий страх; она подняла умоляющий взгляд на графа, а Людгер, в замешательстве, начал:

— Но ваше преосвященство простит... Тут князь повелительно прервал его:

— Вы не поняли меня, мастер Людгер. Ведь я оказываю вам честь, многие позавидовали бы вам, а вы все еще медлите! Поторопитесь же, если хотите заслужить мое расположение. В силу столь свойственных артистам капризов, вы, может быть, захотели бы вдруг лишить меня лучшей вашей картины. Не желая подобного оборота

195

 

дела, я и оставляю у себя заложницей вашу дочь. Ступайте!

Тут уже всякое противоречие было бы неуместным и оставалось молча повиноваться.

По уходе Людгера, епископ некоторое время молча любовался Анжелой; затем он приблизился к ней и, тихо положив ей руку на голову, произнес спокойным голосом:

— Меня очень огорчила бы мысль, что я могу быть тебе страшен, дочь моя. Успокойся; епископ такой же человек, как и все другие, а его высокий сан подчас бывает лишь тяжелым для него бременем. Почему бы и ему, хотя на несколько мгновений, не насладиться счастьем. Видеть тебя — мне доставляет удовольствие, я редко встречал такое удивительное сочетание невинности с прелестью. Я бы желал доказать тебе мое расположение. За искусство твоего отца я заплачу золотом; тебе же я хочу оказать милость, которая могла бы возбудить в твоем сердце немного благодарности и признательности ко мне. Чем могу я служить тебе?

— Милостивейший господин... Ваша доброта... Чем я ее заслуживаю... Кроме просьбы быть милостивым к моему отцу, я ничего другого не могу просить у вас.

— Проси чего-нибудь для твоей собственной пользы, для личного твоего благополучия. Мне хотелось бы ознаменовать свое короткое пребывание в Мюнстере поступками и делами, способными оставить в памяти обывателей хорошее обо мне воспоминание...

Если ты по своей скромности не знаешь, чего просить лично для себя, то вспомни хорошенько, быть может твоя подруга, твой родственник, или, вообще, кто-нибудь из близких тебе нуждаются в моей поддержке? Я с радостью готов защитить, осчастливить кого-нибудь из живущих здесь, лишь бы заслужить в твоем сердце каплю благодарности.

Последние слова епископа потрясли Анжелу до глубины души. Тайная тоска, дремавшая в ней, вдруг пробудилась: и напрасно старалась она скрыть готовую сорваться с уст ее просьбу, боясь неизбежного признания Анжела собралась с духом и назвала друга своего детства, Ринальда, заключенного и томившегося в нимвегенскои тюрьме: она просила епископа освободить этого отважного и заблудшего студента.

Граф Вальдек смутился. Мрачная тень легла на его лицо. Он усмехнулся горькой улыбкой. Серьезно и

196

 

пытливо посмотрел он вдруг на оживившееся лицо Анжелы и медленно ответил:

— Странно, это имя я сегодня слышу уже второй раз. Пресыщенный жизнью старец Зибинг произнес это имя сегодня предо мной впервые, а я жестко отказал ему; теперь же, в наказание за свою жесткость, я должен уступить просьбам цветущей девушки, если хочу сдержать свое княжеское слово.

— Милостивейший господин! Вы исполните мою просьбу? — радостно воскликнула Анжела и поцеловала руку епископа, продолжавшего в том же духе:

— Я постараюсь сделать все от меня зависящее; я не властен над наместниками короля, ими распоряжается высшая власть. Но все-таки я надеюсь и рассчитываю, что они отпустят епископского поданного, если этого серьезно будет добиваться владыка.

Освобождая свою руку из рук Анжелы, он прибавил:

— Успокойся, моя девочка, Ринальд Фолькмар будет свободен; этот сорви-голова будет препровожден в Мюнстер, и тогда от тебя будет зависеть, наказать или помиловать его. Внуши ему, чтобы он отказался от своих заблуждений, во второй раз правосудие его уже не пощадит.

Анжела хотела принести епископу свою благодарность, как вдруг вошел Людгер со своей картиной. Епископ отвернувшись от девушки, стал рассматривать картину и довольно хладнокровно и рассеянно произнес:

— Хорошо, я оставлю ее за собой. Скажите цену.

Смущенный и оскорбленный Людгер ответил:

— Клянусь прахом моего отца, я бы никогда не расстался с Еленой, если бы ваше преосвященство не пожелали... Но, клянусь моим покровителем святым Людгером, меньше чем за двести крон я даже и вашему преосвященству не могу ее уступить.

Епископ отворил дверь, ведущую во внутренние покои и открывавшую богатый вид на капитул и весь двор

— Господин декан! — позвал князь своего приближенного сановника.

— Этому художнику следует уплатить двести золотых крон, а картину эту потрудитесь отправить в мой замок Дюльмен. Ступайте мастер, с Богом! Вы свободны

Звуки труб возвестили время сбора к обеденному столу. Людгер с остальными посетителями вышел из дворца.

197

 

— Что случилось? — спросил он с изумлением свою дочь.— Надеюсь, ты себя хорошо вела и не возбудила его неудовольствия? Я его совсем не узнал, до того он изменился. Моей Елене подарить лишь мимолетный взгляд! Разве я ему навязывался? God damm! Дурацкий король Англии был вежливей этого Вальдграфа! Двести золотых крон недурная подачка! Но картина эта слишком хороша даже для государя! Ведь мог бы он, по крайней мере, назначить мне пенсию, этот голодный епископ, этот обнищавший граф, этот скряга и грабитель.

Продолжая ворчать, он нечаянно взглянул на противоположную сторону улицы и заметил пробиравшегося там красавца-пажа Христофа Вальдека, не спускавшего с них глаз.

— Чего еще хочет от нас этот дуралей, преследующий нас, как шпион! — пробормотал Людгер.— Как ты с ним познакомилась?

Девушка бросила равнодушный взгляд на противоположную сторону и, ответив рассеянным кивком головы на любезный поклон юноши, сказала:

— Он подошел ко мне в зале и очень любезно занимал меня разговором. Какой он красивый, словно весь точеный, не правда ли, папа?

— Гм... Я этого вовсе не нахожу и запрещаю тебе впредь вести с ним знакомство. Низкий льстец! Оба они со своим господином ни к черту не годятся. Какое нахальство преследовать нас по пятам! Спусти вуаль, Анжела!

Девушка исполнила это приказание и сказала:

— Я ничего лучшего и не желаю. Пойдемте скорее, и тогда он нас потеряет из виду.

Вскоре Христоф повернул обратно ко дворцу.

Пир и веселье царили во дворце, но хорошенькому мальчику не по сердцу были ни обед, ни шутки, ни игры, лишь на некоторое время развлекли его немного танцы, когда прекрасные жены патрициев ссорились между собой из-за хорошенького танцора. Увы! На следующий же день Христоф должен был покинуть этот город в свите своего отца. Но его сердце было уже отдано любимой девушке, не выказавшей даже малейшего поощрения его зародившейся любви.

После отъезда епископа в его мятежной столице тайно, но еще с большей силой и страстью принялись за дело подпольные партии. Роттман на следующий же день

198

 

произнес новую проповедь против епископа, которую закончил словами:

— Будьте уверены, друзья и братья, что наши посевы уже пустили свои ростки, а из них произрастет новый Израиль, новый народ Божий, и недалеко то время, когда а смогу открыто разбить последние заблуждения. Я до тех пор не умру спокойно, пока не помогу воздвигнуть храм нового Союза; а пока молитесь и готовьтесь к очищению и покаянию.

Поклонники нового учения, с напряженным вниманием слушая речь Роттмана, не могли, однако, не переглянуться удивленно, почти с ужасом, увидя какого-то незнакомца, вдруг вышедшего из толпы и бросившегося обнимать сходившего с кафедры Роттмана со словами: "Да благословит тебя Бог, ибо ты праведник, и я хочу, как апостол, прославлять тебя всюду, где только ступит моя нога".

С этими словами таинственный незнакомец вышел из церкви и скрылся из виду, пройдя церковные ворота. Богомольцы же окружили проповедника и засыпали его вопросами о том, кто этот незнакомец и каков смысл его загадочных слов?

— Это — простой горожанин из Лейдена, портной,— отвечал им суперинтендант вдохновенным голосом.— Его имя — Иоанн, Предтеча Христа. Недавно пришел он сюда, чтобы от меня недостойного изучить основательно Евангелие. Но,— присовокупил таинственно Роттман,— это еще вопрос, кто из нас и у кого научится больше? Великий Господь! И из праха созидает Он могучие силы

 

 

Глава IV

ЭНОХ И ИЛЬЯ

 

По соседству с маленьким городком Цесфельдом, у заброшенной проселочной дороги, пролегавшей из Оснабрюка к столбовой дороге из Мюнстера в Голландию на открытом со всех сторон холме, стояла небольшая мыза. Холм граничил с поместьями многих графов и вельмож и был известен в окрестности под кличкою На Виппере.

Каждый случайный обитатель Виппера не был ничьим вассалом, не платил никому никаких податей, беспрепятственно мог открывать на вершине холма на свой собственный страх и риск корчму, единственное доступное

199

 

там занятие, за полным отсутствием сколько-нибудь годной для хлебопашества земли. Впрочем, таким случайным корчмарям никто не завидовал.

Помимо ничтожного дохода, приносимого этой корчмой, над нею, по-видимому, лежало какое-то ужасное проклятие. В народе причину всех злосчастий объяснили тяготевшим над Виппером проклятием святого мученика, часовню которого, возвышавшуюся здесь некогда, разорили язычники датчане.

Благодаря этому предубеждению, содержатели корчмы "На Виппере" разорялись один за другим, и дело дошло до того, что буквально первый случайный пришелец без заявления каких бы то ни было прав и без всяких формальностей мог себе присвоить покинутую, пришедшую в полный упадок мызу.

Толки об этом злополучном месте росли и крепли все более и более. В народе уже давно решили, что все имеющее хотя бы самую отдаленную связь с Виппером не к добру. Землевладельцы и управители епископа отказались от обладания этим холмом. Даже десятские и полевые сторожа боялись проникать на его вершину, и в конце концов этот покинутый холм превратился в надежное убежище вечно преследуемого бродяги-цыгана, беглого крепостного, спасавшегося от своих кредиторов должника. Спокойно укрывались они в жалкой корчме до тех пор, пока не истощались ее скудные припасы, и беглецы снова должны были отправляться в дальнейший путь, придумывая всяческие ухищрения, чтобы ускользнуть от карауливших их у подножия Виппера десятских.

Так было летом, когда очень редко кто-либо из порядочных людей решался остановиться на Виппере. Ведь шла молва, что даже пища на Виппере не идет человеку впрок. Зимой — другое дело! Дождь, вьюга и холод заставляли проезжих смотреть на дело другими глазами: все они были рады укрыться от непогоды даже на Виппере. Под закоптелым потолком мызы мирно сидели и десятские рядом с мошенником, преследуемым ими, и кредитор с обманувшим его должником, и люди епископа с наемными солдатами города Мюнстера. Но даже солдатам не приходило в голову обнажать мечи и пускать их в дело против слуг епископа, хотя стоило им лишь переступить за ограду того заколдованного круга, каким являлась корчма "На Виппере", как они снова, точно разъяренные дикие звери, набрасывались друг на друга,

200

 

и короткое перемирие, казалось, лишь усиливало их непримиримую вражду.

Январь 1534 года был очень холодный, и дня не проходило, чтобы "На Виппере" не скоплялся народ, несмотря на всякие раздоры партий. Утром двенадцатого января в убогой комнате харчевни, упираясь ногами в низкий очаг, сидели два молодых человека: один бледный, с длинной бородой, в грязной одежде, другой здоровый, в хорошем платье, скорее подходившем к первому, студенту богословия и свободных искусств Ринальду Фолькмару, чем ему, подмастерью ткача Ротгеру Дузентшуеру из Варендорпа.

Ринальд, бормоча что-то сквозь зубы, несколько раз громко вздыхал, а Ротгер лишь искоса поглядывал на него. Хозяин "На Виппере" — комичнейшая фигура, толстый и круглый, весь в лохмотьях и грязный — даже не посмотрел на студента: слишком уж он привык к людям всякого пошиба.

Наконец Ротгер не выдержал и с полным чистосердечием обратился к своему печальному соседу:

— Скажите мне, Бога ради, вы ли это — тот горячий и дикий юноша, каким я вас знал в Лейдене? Когда вы вернулись из Франции, то, выражаясь поэтическим языком, вы были похожи на Марса,— конечно, если можно себе представить Марса в отставке. Я не любил вас, потому что госпожа Микя была к вам очень расположена, я не любил вас, потому что вы постоянно готовы были лезть в драку. Но все-таки мне вас было жаль, когда вы ушли с этими изуверами, особенно теперь, когда мы оба далеки от госпожи Мики, когда и меня жизнь порядком укротила, я готов плакать при виде вашей печали. Я не этого ждал, господин магистр, когда мы встретились на Дюльмерштрассе и вы согласились идти сюда, лишь бы только вырваться из тюрьмы епископа. Здесь вы свободны: люди епископа не гонятся за вами. Что так гнетет вас? К лицу ли печаль юноше, перед которым открыт весь мир, даже если у него нет ни гроша?

Не поднимая глаз, Ринальд мрачно ответил:

— Ты еще не видывал горя, друг Ротгер.

— Ого! Жестоко ошибаетесь! Во-первых, я не знал своей матери, во-вторых, мне решительно ни в чем не везло на чужбине, разве на одну работу, в-третьих, однажды у меня украли все мои пожитки, и я должен был бродяжничать в течение шести месяцев, пока мне не

201

 

помогла одна душенька, в-четвертых, я хотел бы быть важным барином, но никак не могу этого достигнуть; в-пятых, у меня сумасбродный отец, к сожалению, не имеющий ни гроша и с головой потонувший в долгах, вот и теперь я его разыскиваю везде и всюду, но никак не могу найти. Последняя моя надежда была встретить его "На Виппере" — ну, что ж, мало вам всех этих бед?

— Но ты все-таки не просидел в тюрьме в течение шестидесяти двух недель, и во всяком случае тебе не приходилось испытывать самой низкой измены со стороны единственного на свете существа, которому ты имел глупость свято верить.

— Нет, слава Богу! Действительно, странно, что я еще никогда не попадал в тюрьму; ну, а что касается баб... нет... что-то не могу вспомнить, чтобы я хоть одной женщине дал время мне изменить.

— Будь же и впредь также беззаботно счастлив, легкомысленный сын сумасбродного отца! — с горечью воскликнул Ринальд. Но вот я свободен, свободен! Одно это слово наполняло все мое существо, звучало в душе небесной гармонией, когда я оставлял свою темницу. Мне приказали явиться к епископу, совершенно не знакомому мне человеку, чтобы поблагодарить его за мое освобождение. Я возмутился, но все-таки повиновался этому приказанию, надеялся найти в епископе человека, к которому я мог бы привязаться, как к отцу родному, хотя и оттолкнувшему меня, но все же единственному на земле человеку, имевшему смелость оказать мне свое покровительство. И словно кающийся грешник пришел я в Дюльмен, вошел во дворец епископа и увидел на стене... о проклятие, о ужас!., портрет моей возлюбленной! Дрожа всем телом, я спросил кастеллана, каким образом портрет этот попал в Дюльмен, но он только сатанински улыбался,— и я понял все: я вспомнил слабости Вальдека, увы слишком хорошо всем известные!

Я немедленно убежал и теперь не хочу больше никогда видеть ни этого тирана, ни священника, ни эту женщину, так низко павшую. О, если бы я мог уничтожить весь мир, со всей его бездной горя и вероломства!

Ринальд даже заплакал от злобы. Хозяин "На Виппере", смеясь, возразил:

— Все в жизни одна лишь комедия, мой милый друг (си?) Богу одна только комедия. И не стоит убиваться из-за того, молодой человек. Пусть волнуются другие, сколько

202

 

их душе угодно, но я,— взгляните лишь на мое упитанное тело, и вы убедитесь, что оно само по себе лучшее доказательство моих слов,— я никогда никакого горя не принимал близко к сердцу. Ха, ха! И какая бы беда со мной не случилась в будущем, уж я ей не поддамся.

Ринальд поднял свои большие глаза на видимо рисовавшегося оратора.

— Ты, верно, родился не в этих стенах? — медленно спросил он.

Трактирщик, смеясь, покачал головой:

— Вы так хорошо говорите на нашем языке. Разве вы чужой в стране, что спрашиваете меня об этом? Нет, я родился не здесь: тут только умирают. Я сын честных бюргеров из Мюнстера и хозяйничаю здесь очень недавно. У моего отца был дом в Зальцгассе; теперь этот дом — собственность моих кредиторов. Мой отец был господским портным; я же успел выучиться только класть заплаты. У моего отца, кроме дома, была еще и одна жена; у меня их было две: одна хуже другой. У моего отца был только один сын и, к сожалению, он остался в живых; у меня была масса детей и все умерли, равно как и их матери. Работа была мне в тягость, но я любил балагурить, и дело дошло до того, что скоро никто не хотел больше давать работы веселому Гелькюперу. Но не умирать же с голода из-за этого! Сперва я тунеядствовал, затем, как и многие другие бедняки, примкнул к бунтовщикам. Наконец, я стал последователем Берента, и тем более яростным, чем больше глупостей он говорил; а другие приверженцы "нового" и "новейшего" учений кормили меня за это.

— Как! — воскликнул пораженный Ротгер. Вы стали перекрещенцем, друг Гелькюпер?

— Господи, Боже мой, отчего же нет? — возразил, смеясь, хозяин "На Виппере".— Что значит для меня название, раз сущность дела меня вовсе не касается? В моих глазах жизнь лишь кукольная комедия. Лишнее пятно на старом сюртуке,— что ж из этого? Глупость неистощима: ну, и я тогда же... Сначала дело шло хорошо. Не успели заключить гнилой мир, как снова началась война. Роттман стал проповедовать перекрещение, необходимость новых порядков и равномерное распределение имущества. Мы кричали "виват!" и угощались на славу. Лютеране были недовольны, а католики и пикнуть не смели. Весело было!

203

 

— Хорошее веселье! — бормотал Ротгер.— Мой отец из-за всех этих историй сошел с ума и странствует со своими проповедями по всей стране, стараясь свести с ума других.

— Кто же виноват,— продолжал насмешливо Гелькюпер,— что ваш отец относится серьезно к этим глупостям? Пока я кричал и возвещал о "Новом Иерусалиме", я смеялся исподтишка. Все это — ерунда! А все же, благодаря ей, я могу существовать, чего же вам более?

— Мне кажется, что тут не одна только ерунда,— серьезно произнес Ринальд.— А что же было дальше? Я после своего заключения точно вновь родился. Весь мир как-то чужд мне.

— Что ж, вся эта история продолжалась самым глупым образом. Магистрат, раньше во всем шедший наперекор епископу, теперь, не в силах справляться с новой ересью, смирился и попросил у епископа помощи; он, пользуясь преимуществом своего положения, в свою очередь, начал издеваться над магистратом. Он не захотел даже слушать многочисленных просьб магистрата о помощи, пока перекрещенцы не будут выгнаны из города. Магистрат не на шутку взялся за дело, и я уже побаивался; но, к счастью, это продолжалось недолго. Стоило нам только раз ночью поднять страшный шум на улицах и пустить в ход оружие, как магистрат уж смирился перед нами. Был заключен договор, гласящий "о полной свободе веры". Но разве это не кукольная комедия?

— Да к тому же и очень противная! — сказал Ротгер, а Ринальд мрачно прибавил:

— В этом кроется больший смысл, чем ты думаешь. Это свободные веяния нового века, которые никому не удастся подавить.

— Мне это недоступно,— со смехом произнес Гелькюпер.— А впрочем, я знаю только то, что Роттман и его приверженцы взяли верх! Гессенский ландграф прислал лютеранских проповедников против "тысячелетнего царства", но мы запретили им проповедовать. Епископ прислал францисканца, ратовавшего за католичество; этого мы прогнали вместе с лютеранами. Наконец, господин фон Вальдек на последнем земском сейме объявил городу войну, разыгравшуюся со всеми ее ужасами. Смешно было глядеть, как старые калеки стали уходить, точно на родине им уж нельзя было доживать остаток своих дней. Жаль только, что они захватили с собой свои деньги, а

204

 

епископ в деревнях огнем и мечом добился того, что народ опять перешел в католичество. Поэтому и ваш отец убежал из Варендорфа, господин Дузентшуер, а ему было бы лучше сидеть тут "На Виппере", как вы и предполагали, чем попасть в плен к епископу.

— Ужасное безумие! — вздыхая, проговорил Ротгер со стиснутыми кулаками. Ринальд же сказал:

— Добровольные мученики всегда были предвестниками победы. Новый мировой порядок именно в Германии должен распространиться по всем странам и повсюду прочно укорениться. Так я себе это и представил, одиноко томясь в нимвегенской тюрьме.

С трудом сдерживая смех, Гелькюпер возразил:

— Вы, господин, ученый и верующий: это именно так или что-нибудь в этом роде, но я ораторствовал в Мюнстере в пьяном виде, попал в драку, во время которой ранил к несчастью, цехового старшину Штульдрегера. Хотя я тоже получил шрам от Леонгарда Прика, бросившегося на меня с ножом, но все-таки счел нужным на некоторое время оставить город, потому что Штульдрегер — шурин мстительного магистратского судьи Виндемоллера, врага всех перекрещенцев. Первые шаги мои были направлены к Випперу, и я пришел как раз вовремя: старый хозяин этой корчмы был при смерти. Он издыхал, как кот, вон в том углу, где теперь спит недавно пришедший сюда человек, впрочем он, по-видимому, проспит до Страшного Суда.

Приезжие посмотрели в мрачный угол, где на куче сухих листьев спал человек, укрывшись с головой косматой шкурой. Гелькюпер продолжал:

— Итак, хозяин умирал, а я, жалея его, опустил ему голову пониже, чтобы ускорить конец. Потом я похоронил его у забора и таким образом хозяйничаю теперь вместо него и буду хозяином до тех пор, пока мои доброжелатели из Мюнстера не придут за мной.

— Это не так-то скоро будет,— усмехнулся Ротгер — Магистрат опять опомнился и собрался с силами; перекрещенские проповедники выгнаны из города.

— Это верно, мой мудрый парень,— улыбаясь, возразил Гелькюпер.— Но народ привел их в тот же день обратно через другие ворота. Это несомненно, и если мои вести верны, то сегодня или завтра будет конец сопротивлению мудрого магистрата. И да здравствует тогда братство и равенство! Помереть со смеху, не правда ли!

205

 

Одна душа, одно тело, один союз праведных, одно царство избранных будет на земле! Ха, ха, ха!

Гелькюпер все еще судорожно смеялся, как вдрут в убогой комнате раздался громовой голос.

Один Бог, одна вера, одно крещение! Господь да будет с вами, мои милые!

— Это Маттисен, булочник из Гарлема!

С этими словами студент и подмастерье вскочили со своих мест. Вошел огромного роста человек в странном одеянии из звериных шкур; за ним шла усталая Дивара неся маленький узел и дрожа от холода.

— Это вы, Ринальд, страдалец! — начал булочник, подавая студенту свою могучую руку.— Я не рассчитывал более увидеть вас в земном Иерусалиме. Мы спаслись от ярости языческого наместника и вернулись домой, уповая лишь на Господа. Мы похоронили старого хвастуна и ростовщика, отца этой женщины; против ожидания, не много мы получили в наследство, хвастать нечем! Во сне явился мне Господь и приказал идти в Оснабрюк, как об этом мне писал и Ян, пророк, тайно проповедовавший там. Женщина тоже согласилась на это, и мы отказались от всех земных благ, чтобы пойти туда, где, по обещанию, нам за все наши жертвы воздастся в десять тысяч раз.

В это время к нашим знакомцам неожиданно присоединился еще один собеседник.

— Глас вопиющего в пустыне, откуда ты! — спросил поднявшийся на куче листьев человек, одетый точно так же, как и Маттисен.

Они обнялись, как братья, а Дивара, радостно изумленная, целовала руки проснувшегося и шептала:

— Приветствую тебя от имени Господа, Ян Бокельсон, прославленный учитель, апостол среди язычников!

— Ян, вы ли это! Ваше появление настоящее чудо! — воскликнул студент восторженно, протягивая руку бледному, испитому молодому человеку.

— Бокельсон, портной из Лейдена! — воскликнул немного испуганный Ротгер.

— Глас вопиющего в пустыне, откуда ты? — торжественно повторил Ян, наморщившись и, в то же время, тихонько ободряя Дивару незаметным пожатием руки.— Горе нам, брат, предсказания пророков еще не исполнились; и знай, что Ваал торжествует, но ты все-таки иди вперед, а я уж не могу больше бороться.

— Как это, Ян? Разве ты не писал, что...

206

 

— А разве я только что не сказал: в Оснабрюке победил Ваал, и здесь, пред тобой, оклеветанный, изгнанный апостол Небесного Отца! Безумие там взяло верх, и я ухожу, снимая с себя овчину Крестителя, ухожу ждать в своей хижине лучших дней.

— Лицемер! — пробормотала сквозь зубы Дивара, так что ее слышал только Ян, робко отскочивший от нее.

Но Маттисен с силой произнес:

— А что если дом твой снесен бурей, и несчастье постигло всю твою семью? Ты, видно, согрешил, Ян; иначе Отец Небесный открыл бы тебе, что случилось с твоими близкими. Твоя жена Микя с ребенком в тюрьме. Берегись показываться в Лейдене. Бергем — твой враг, равно как и твоя сестра, там у тебя нет ни одного друга!

— Что мне делать? — спросил растерявшийся Ян. Ему все еще мерещилась погоня за ним из Оснабрюка.

Маттисен угадал его мысли и еще раз повторил:

— Ты, верно, согрешил, если потерял веру в Бога. Но соберись с духом и молись усердно... Разве непременно из Оснабрюка должно распространяться новое учение? Разве не всякая деревушка, где проповедуют дети Небесного Отца, может стать оплотом Сиона?

Ринальд с увлечением добавил:

— А почему Мюнстер не может быть местом, откуда исходит новое учение и новый мировой порядок? Деспотизм там свергнут, население полно мужества и веры, и почва вполне подготовлена проповедникам. Там ваше место, Бокельсон! Вы сами выходец из народа: вы сумеете подействовать на него и привязать его к себе!

— Но,— сказал Ян, обращаясь с печальным лицом к Маттисену,— меня мучат дурные предчувствия относительно Мюнстера. С тех пор, как я его оставил, я несколько раз хотел вернуться туда, но что-то всегда удерживало меня. Я предчувствую, что несчастье ждет меня там!

— Малодушный! — рассердился Маттисен и отвернулся от Бокельсона. Дивара бросала на него сердитые взгляды; он не в силах был противостоять им и вдруг воскликнул, точно озаренный какою-то новой мыслью:

— Кто называет меня слабым и малодушным? Мною руководит высшая сила; я иду за вами!

— Идем! — ответил булочник и отворил дверь.— Солнце еще высоко, мы сегодня же будем в городе!

— Я готов! — ответил Ян, насилу справившись со своим страхом и не спуская глаз с Дивары.

207

 

— И я с вами! — быстро решил Ринальд.

— Что вы делаете? — увещевал его Ротгер; но студент горячо воскликнул, указывая на широкую равнину:

— Все мое отечество объято мертвым сном, и не в моих личных силах разбудить его. Мне кажется, я явственно вижу перед своими глазами башни Мюнстера; там в его стенах, найдет приют Спаситель мира; звон церковных колоколов разбудит всю Германию, и заржавевшее оружие очистится кровью противников. И мною, друг, и мною руководит высшая сила!

— Идите, идите! Вам дорога в сумасшедший дом, насмехался Гелькюпер,— Вот будет мне весело, когда я увижу, как вы поплатитесь за все ваши затеи!

В середине маленького двора Ян вдруг остановился как вкопанный. Несмотря на холод, пот градом катился с его лица; он весь дрожал и не мог тронуться с места

— Нет! Нет! — кричал он.— Не могу дальше, я не должен идти! Я вижу у ног моих большую черную, глубокую могилу! Чего ты от меня хочешь, призрак? За что?

И он беззвучно шептал имя Нати.

Растроганная Дивара схватила Маттисена за руку, чтобы остановить его. Но он сердито вырвался от нее и начал браниться:

— Предоставь сумасшедшего своей судьбе. Нет у него настоящей веры, и да будет он проклят!

Но тут булочник, в свою очередь, остановился. У ворот стоял крестьянин с тележкой, на которой, едва прикрытая от зимнего холода, лежала жалкая умирающая женщина, с искаженным в предсмертных судорогах лицом. Крестьянин принялся снимать несчастную с тележки.

— Что тебе надо, друг? — обратился к нему Маттисен пока Дивара хлопотала около больной.

Крестьянин хладнокровно ответил:

— Я хочу ее оставить "На Виппере", чтоб она не умирала на моей тележке.

— Кто она такая? — спросил, прибежав, Гелькюпер

— Умирающая? — ответил пораженный Ротгер.— Я ее знаю, и это перст Божий!

Он осторожно взглянул на Яна, перед которым все еще стоял его призрак.

— Умирающая? Внесите ее. Умереть "На Виппере" можно; только родиться там нельзя.

И Гелькюпер, хотя и со смехом, но все же помогал вносить женщину.

208

 

— Господи Боже, кого я вижу? — спросил Ян дрожащим голосом, наклонившись и протянув руки вперед.

— Это ваша мать, ваша мать, Ян Бокельсон! — ответил Ротгер с упреком.

Ян стоял точно пораженный молнией, корчась в нервной судороге.

— Вот открытая могила, представившаяся тебе! — говорил ему Маттисен.— Подойди смело, как подобает мужчине, к смертному одру своей матери, не зря посланной тебе Богом в эту минуту!

Ян пошел вслед за булочником, как овца на бойню. Наступила торжественная тишина, нарушаемая лишь шорохом листьев, на которые положили тяжело дышащую женщину. Потом крестьянин тихо произнес:

— Я должен был отправить бедную женщину в Цесфельд, чтобы, пересылая из общины в общину, ее довезли до Голландии. Вот судьба былой крепостной: у нее нет даже угла, где она могла бы умереть спокойно!

Умирающая очнулась от своего оцепенения и, неподвижно смотря перед собой, тяжело простонала:

— Кто оставляет родину, для того она закрыта навсегда. О, мой сын, Иоанн!

И, узнав вдруг стоявшего возле нее сына, она радостно воскликнула, воздев руки к небу:

— Сын мой, Иоанн! Ты был возле меня, а я отчаивалась увидеть тебя!..

— О, мать! — пробормотал Ян в смущении подав ленным голосом.

Затем она погрузилась в тихое забытье и только время от времени взмахивала руками в воздухе, как часто делают умирающие. Потом, собравшись с силами, она заговорила с выражением безумного восторга на лице, с детской лаской в голосе:

— Ты изгнал меня из своего сердца, Иоанн, но вот ты вернул меня теперь снова в твой дворец, царственный сын!

По лицам окружающих пробежала усмешка, смешанная с ужасом. Ян, с остановившимся взором, жадно прислушивался к словам матери. Она продолжала.

— Да будешь ты благословен, сын мой! Ты достиг предначертанного тебе Господом. Ты властвуешь, и великолепен твой новый храм! Как роскошна твоя горностаевая мантия, о царь! Как мягко это ложе! Склони голову перед твоей крепостной, жестокий властитель! Ты не дал

209

 

ей камня с твоего поля, вместо подарка, теперь же она покоится под сенью короны сына своего — мать царя.

— Подумай о Небе и вечной жизни несчастная! — сказал ей Ротгер.

Она наморщила желтую кожу на лбу и презрительно возразила

— Молчи ты, чьи уста изрекают одно поношение! Кто сказал тебе, что-я умираю? Нет, я хочу жить и буду долго еще жить потому что сын мой любит меня. Ян, не правда ли, ты любишь меня? Ты никогда не переставал меня любить?

Эти раздирающие сердце слова заставили Яна опуститься на колени; крупные капли слез выступили у него на ресницах.

— Осанна в вышних королю! — воскликнула умирающая.— Я родила его для того, чтобы он уничтожил зло на земле! Чтите Господа на небесах и наместника Его на земле.

Она снова впала в прежнее забытье. Видя это Ян наклонился к ее уху и воскликнул с отчаянием:

— Если вы в самом деле пророчица, мать, дайте мне знак! Скажите, что я должен делать?

С тяжелым усилием она приподнялась и ответила

— Они придут за тобой... возьмут тебя... следуй за ними и судьба твоя исполнится... Золотой трон ждет тебя... Христос увенчает тебя… Поцелуй меня, владыка мира!

И она уснула навеки в то время, как холодный поцелуй сына коснулся ее щеки. Он закрыл ей глаза и встал с земли.

— Да не скажет никто,— проговорил он с лицемерным достоинством,— что пророчество — пустой звук. Отец Небесный показал близорукому этот труп в видении, и близорукий человек не понял Отца своего. Но теперь, когда здесь лежит мертвой та, что родила и вскормила меня своей грудью, та, которую я всегда нежно любил как она меня,— теперь я понял указание свыше и верю тому, что предсказала умершая: ведь устами умирающего глаголет Господь Бог!

Он ясным взором осмотрелся вокруг, и внимание его остановило на себе мрачное лицо Маттисена. И, угадывая, что должно таиться в гордой душе пекаря, он поднял глаза к небу с выражением кроткого смирения и глубоко вздохнул, как бы с трудом сдерживая рыдания.

210

 

— Она предсказала мне венец,— проговорил он.— Но, как зрелый муж, я не мечтаю о себе; мой дух просветлен, и я знаю, что не царская корона и не земное величие ждут меня. Нет, мне суждено нести прекраснейший венец — венец мученический. Кровью моей я должен запечатлеть истину проповедуемую пророками, и святость Нового Союза. Да свершится же воля Господня!

— Наконец! — воскликнул Ринальд в крайнем возбуждении.— Наконец! О, избранник Божий, ты не должен более колебаться: иди, и пусть твоя речь напоит жаждущих и наставит ищущих пути. Мы последуем за тобой, потому что ты призван возродить наш народ. Ты, если захочешь распространишь всюду бесконечную благодать, а я буду защищать твою жизнь моим собственным телом

Ян поднял руки к небу. Дивара взяла его за руку и повела к двери.

— А ваша мать? — спросил Ротгер сурово.— Кто отдаст ей последний долг на земле?

Ян вздрогнул, но быстро овладел собой и ответил:

— Кто похоронил Моисея на горе, при грохоте грома и блеске молний?

Гелькюпер между тем громко воскликнул:

— Горожане из Мюнстера! Они идут сюда... Смотрите! Они идут толпами, точно процессия, с оружием, знаменами и посохами. Они поют псалмы. И цесфельдцы с ними... Гром и молния! Ваш отец, Ротгер, впереди всех, рука об руку с каким-то странным человеком... О, да! Ведь тут можно умереть со смеху!

— Отец! Наконец-то я нахожу вас после долгой разлуки! — восклицал Ротгер, бросаясь на грудь старого золотых дел мастера из Верендорпа. Но тот оттолкнул его со словами:

— День этот принадлежит Господу. Мирские дела потом. Прежде обратимся к благочестивым людям, к этим странникам — предтечам тысячелетнего царства.

Ротгер с изумлением отошел. Спутник Дузенштуера, странный человек в необычайно желтой одежде, с суровым, окаменелым лицом, указал на Яна. который охотно спрятался бы от него, и произнес нараспев:

— Вот он — избранник Отца Небесного!

— Аллилуйя!..— запели мюнстерцы и цесфальдцы.— Мы недаром оставили дома свои и не напрасно раскинули сети!

211

 

— В чем дело? Чего вы ищете? — спрашивал Маттисен строго и торжественно.

Ротгер и Ринальд не могли объяснить себе присутствия Петра Блуста в этой толпе.

Петер Блуст между тем склонился перед Маттисеном и сказал, растягивая слова:

— Как сказано, должно совершиться паломничество, но не в Рим и не ко Святому Гробу Старого Иерусалима, а к яслям Нового Сиона. Идут верующие из Гельдерна, Брабанта, Тюрингена и Дании... Эти ясли язычники зовут Мюнстером. И я также был в числе тех странников и сидел на берегу Вифезды1.

— И ангел Господен возмутил воду,— ревностно прервал его Дузентшуер.— Тогда язычники были побеждены, и отныне царствие Христово и истинное крещение будут возвещаемы без помехи!

— И апостол Роттман, благословленный Господом,— продолжал Блуст,— говорил вчера с кафедры: "Пусть выйдут верующие из всех городских ворот и очистят дороги от епископских слуг; в знамении Союза встретят они пророков Илью и Еноха; и они последуют, за ними и будут проповедовать в Мюнстере, и возродят народ к новой вере".

— И мы прогнали епископских слуг,— кричали в толпе,— и дошли до Цесфельда, и Божий человек Дузентшуер пошел с нами навстречу пророкам.

— Илья и Энох! — воскликнул вдруг золотых дел мастер и упал к ногам пророков.

Блуст, в свою очередь, склонился перед Яном, который не верил глазам и ушам своим. Толпа, потрясая оружием и посохами, тоже восклицала:

— Илья и Энох, восставшие от смерти пророки и апостолы.

Бокельсон спросил Блуста:

— Скажи, брат мой, что ты замышляешь против меня? Вспомни последний наш разговор и скажи, могу ли я верить твоей дружбе?

На это Блуст, не глядя на него, ответил:

— Не судите да не судимы будете. Разве я могу знать; вправе ли я был упрекать тебя? Быть может, ангел

______________

1 Вифездой называлась в древнем Иерусалиме купальня у Овечьих ворот. В нее порой сходил ангел Господен и возмущал воду, и кто первый влезал в купальню по возмущению воды, тот избавлялся oт болезней.

212

 

Господен говорил тогда твоими устами для того, чтобы испытать меня. Или, может быть, и то, что дьявол тогда овладел языком твоим против твоей воли, чтобы завлечь меня в свои сети и обнаружить мое малодушие. Не слишком ли коротко время нашей жизни, и должно ли терять его в пререканиях? Ты — светоч на земле, я только искра, а малое должно покоряться великому. Если ты погрешил в чем в жизни, ты искупишь это многократно, когда водворишь в Мюнстере новое царство Израиля и просветишь народ. Там средоточие мира, села1.

— Чего вы кричите — Илья и Энох! — с жаром воскликнул Ринальд, ставший открытым приверженцем голландских крестителей.— Этот зовется Иоанном, и он есть Креститель, предтеча Господа!..

— И меня тоже зовут Иоанном,— сказал Маттисен косо взглянув на Ринальда.

Но граждане ответили:

— У нас существует предание, что в тяжелые времена придут Илья и Энох и уничтожат зло и притеснения, и мы будем так называть вас, потому что на вас указал Роттман как на пророков, пришедших спасти нас.

— В Мюнстер! В Мюнстер! — восклицала фанатичная толпа.

Ян и Маттисен обменялись значительными взглядами. Но пекарь шепнул, ему:

— Будем единодушны и воспользуемся благоприятной минутой. За наши лишения и жертвы народ вознаградит нас.

— Там, на дороге, ждут телеги и лошади,— говорили мюнстерцы.

— Нет, мы пойдем пешком, в прахе, как подобает нам,— возражали пророки.

Гелькюпер лукаво подстрекнул горожан:

— Глупцы! — сказал он.— Вы забываете, что ведь кумиров носят на плечах.

Петер Блуст и двое мюнстерцев в самом деле подняли Боксльсона на плечи. Другие понесли также Маттисена. Ринальд последовал за ними, сопровождая Дивару.

Дузентшуер, затянув псалом, снова пошел впереди воющей толпы. Гелькюпер, узнав о столь благоприятном

________________

1 Темного происхождения слово, встречающееся в Псалтыре. По всей вероятности, оно означало перерыв в пении псалма, наполнявшийся трубными звуками. Села обыкновенно встречается в конце строфы. Оттого это слово употребляется как аминь, конец.

213

 

для него обороте дел в Мюнстере, бросил ключи от дома "На Виппере" на стол, воскликнув:

— Пусть хозяйничает здесь, кто хочет! Я же не намерен прозевать интересное представление в Мюнстере. Едем же, Ротгер, не стоит вам очень огорчаться холодным приемом вашего отца: у него в голове не все в порядке… Но что делать! Глупые люди тоже нужны на свете, хотя бы для того, чтобы знать, кто не дурак.

Ротгер покачал головой и печально ответил:

— Бегите, если хотите, за этими комедиантами. Я предпочитаю остаться здесь и похоронить этот труп. Бедный сирота, я буду думать, что хороню свою мать.

 

 

Г л а в а V

ПОБЕДА В ИЗРАИЛЕ

 

Бокельсон без труда разгадал, по речам Маттисена и по выражению его лица, когда тот шел за последователями пророка в Мюнстер, что в душе его, вместе со стремлениями в царствие Христово, уживались и другие вожделения. Властолюбие, зависть, любовь к роскоши волновали его порочное сердце. А так как те же вожделения волновали и Иоанна Лейденского, то нельзя было рассчитывать на продолжительное и прочное согласие между обоими пророками. Ян сознавал это, сознавал и свое духовное превосходство над грубым гарлемским булочником; но рассудок и присущая ему трусость побуждали его до поры до времени идти с соперником рука об руку, хотя цели того и другого были совершенно различны. К тому же все, что пришлось теперь видеть Бокельсону было для него так ново, неожиданно, казалось ему таким необычным и невероятным, что он не мог еще остановиться на выборе средств.

В самом деле, события, разыгравшиеся перед ними, превосходили все самые смелые их мечты. Маттисен, бедным изгнанником покинувший родину, Бокельсон, с позором и стыдом прогнанный из Оснабрюкера, возвращались теперь триумфаторами на руках ослепленной черни.

Город сгорал от нетерпения, терзаясь желанием осуществить безумные мечты своих подстрекателей и проповедников. Судя по многим знаменательным признакам, в будущем можно было ожидать богатой жатвы.

214

 

Уже настала ночь, когда чужеземцы вступили в ворота Мюнстера. Их спутники ликовали, факелы и фонари освещали им путь; но этот уличный шум относился не к ним; лишь изредка кое-кто из бежавших останавливался ненадолго перед ними и мельком их оглядывал. По-видимому, другое, более важное обстоятельство взволновало население Мюнстера. Вооруженные люди бежали по улицам, пушки были расставлены на всех площадях, повсюду стояли часовые, цепи запирали каждый проход; Ринальд не узнавал своего родного города.

Соломенные венки спускались с некоторых домов, и толпившаяся перед ними чернь свистала и богохульствовала:

— Го, го! Глядите, тут живут идолопоклонники, приверженцы Рима. Го, го! Вот притон лютеранских лицемеров и ханжей! Выходите! Вы, пожиратели Бога, мы вам покажем, что такое миропомазание! Выходите же, некрещенные язычники!

— Который час? Который час? — спрашивали другие из мечущейся толпы.— Еще только десять часов? Значит остается еще два часа до его разрушения? Как? Он сказал, что оно наступит в полночь?

— Кто? Что? — взволнованно спросил Ринальд и остановил одного из бежавших мимо.— Что такое разрушится?

— Женский монастырь Ибервассер. Это предсказал Роттман,— грубо ответил спрошенный, вырвался и побежал по направлению к монастырю.

Толпа монашек из монастыря Ибервассер, с циничным видом разгуливавших в изодранном монашеском одеянии и в мирских лохмотьях, столкнулась с апостолами и их спутниками.

— Куда вы направляетесь? Зачем поворачиваете за угол? Тут живут католики. А какой ваш боевой клич?

— Свет и свобода! — ответил им Ринальд и ворвался в толпу.

— Да, да, так, так! — вторили монашенки.— Вы из наших, ступайте за нами, мы вам укажем путь.

Взявшись за руки и приплясывая, они пустились в дальнейший путь.

— Христос! Христос! — возглашали из окон противники анабаптистов свой боевой клич.— И стрелы свистели во мраке ночи

— На площадь, на площадь! — настаивали спутники Яна и Маттисена.

215

 

Многочисленные факелы и смоляные бочки разливали по площади целое море огня. Среди мечущейся толпы расположились вооруженные люди. Пушки, ядра, кучи оружия загромоздили широкую улицу. Под аркой большого дома стояла красавица Гилла, в беспорядочном одеянии, с распущенными волосами, с возбужденным лицом, и говорила народу с необычайным воодушевлением:

— Упорствующий в своем безбожии будет наказан мечом за то, что не покаялся в духе. Кто дерзнет предстать перед Отцом, не имея на челе своем знака истинного крещения? Креститесь вторично, дайте смыть с себя клеймо богохульственного первого крещения. Кайтесь, спешите! — Через три дня — конец миру, и горе вам тогда! Разве вы не видите на небе вооруженного всадника, с обнаженным мечом в руке! Горе, горе вам, сынам и дщерям Мюнстера!..

Толпа поглядывала с любопытством то на небо, то на ораторшу. Гилла чувствовала, что уже теряет силы.

— Унесите ее, эту священную дщерь Нового Союза! — раздался властный, грубый голос из толпы, посторонившейся, чтобы дать дорогу своему любимцу, Книппер-доллингу, приближавшемуся к ним с возбужденным лицом и воспламененным взором в сопровождении Бернгарда Роттмана. Бледное лицо последнего было страшно искажено, вследствие сильного напряжения от продолжительных речей и пения. Вокруг раздались хриплые голоса проповедников, заглушавшие немецкие церковные песни. Всякий, у кого была алебарда в руке, пел свой псалом.

В этом бешеном вихре Роттман, Книппердоллинг и некоторые другие предводители анабаптистов столкнулись с пророками из Голландии. Хотя Роттман и сам был удивлен тем, как быстро исполнилось его легкомысленное предсказание, но он принял своего ученика, или уже учителя, Бокельсона из Лейдена, и гарлемского апостола смиренно и с благоговением; беспокойный бред Маттисена и странное его поведение нашли себе многих последователей в партии анабаптистов.

— Мир вам, посланцы Бога! — торжественно провозгласил Роттман.— Близок день спасения, помогите ускорить его наступление. Язычники с оружием в руках стоят на кладбище Ибервассер, исповедующие же Отца заняли эту часть города. Базарная площадь и ратуша за нами: кто победит нас, если вера наша крепка и тверда? Горе

216

 

им, желающим нашей погибели! Мы приготовим им участь, которую они предназначали нам!

— Святые мужи, почтите дом мой своим посещением! — крикнул Книппердоллинг.— Совет Израиля соберется у меня. Направьте на путь истины наше совещание вашим разумом, просвещенным от Бога.

— Что нам будет внушено Духом Святым, то узнаете и вы, наши братья! — хвастливо отвечал булочник. Ян Лейденский, однако, добавил:

— Сила за Господом, но она еще щадит язычников. Прекрасна сила, но покаяние и прощение еще прекраснее!

По первым же речам пророков определилось и их положение. Маттисен прослыл сейчас же вожаком насильственной, непримиримой партии; более человечные, медлительные, осторожные и трусливые признали с этой минуты вождем своим лейденского портного.

Собрание в доме Книппердоллинга было многочисленно. Жена торговца сукнами должна была приветливо принимать вождей восстания, хотя в душе и негодовала на непрошенных посетителей; дочь же ее Анна разносила кушанья и напитки, расточая вокруг себя задорные взгляды и легкомысленные улыбки; она была тоже возбуждена, но возбуждена радостно. Она рисовала в своем воображении, что большой и богатый город уже во власти ее отца, сама же она занимает первое место среди мюнстерских горожанок. Она мечтала о том, как Дивара, несмотря на свою красоту, стала бы тотчас ее подругой, а пророчица Гилла и так была ей родня.

С тех пор как Гелькюпер отстал на улице от Ринальда, чтобы присоединиться к своим старым друзьям, студент остался один. Никто не обращал на него внимания, как вдруг он в числе входивших и выходивших из дома Книппердоллинга заметил человека, один вид которого заставил его содрогнуться. То был Людгер.

Художник тоже узнал его и обратился к нему по-прежнему сердечно, но грубовато. Он громко воскликнул:

— Черт побери!.. — Я не то хотел сказать... Приветствую тебя, Ринальд. Тут распустили слухи, будто тебя обезглавили, четвертовали или сожгли. ...Прости Господи, я чуть было опять не произнес проклятия!.. Ты из наших? А что, разве я не предсказывал, что ты этим кончишь?

— Мне все кажется, что я попал в чужую мне страну,— ответил Ринальд, потирая лоб.— Слух и зрение мое как бы заволок туман. Дай Боже, чтобы завтра я разобрался в

217

 

этом хаосе; из того, что я видел до сих пор, мне мало что нравится...

— Ты, Ринальд, еще ничего не видел. Только в полночь начнется настоящая кутерьма: сперва разрушится женский монастырь Ибервассер, а за ним последует светопреставление: днем позже или раньше, точно неизвестно. Но мы все останемся живы, и Господь снизойдет на землю и будет здесь вождем праведников... Не находишь ли ты этот титул слишком ничтожным?

— Это сказано иносказательно, дорогой мастер,— улыбаясь отвечал Ринальд: — Не будет ни светопреставления, ни сошествия Господа на землю; но из этого смятения вырабатывается новый закон и новое царство.

— Ты ведь ученый, и верно прав. ... Гм! Гм! Без твоей просвященной особы мне все чего-то недоставало. Я так рад тебя видеть, хотя борода твоя и всклокочена, а круглое лицо твое ужасно исхудало. А мое дитя, Анжела... Анжела... девочка-то моя как обрадуется!.. Погоди... Черт побери, я и забыл ведь! Ах, Боже мой! Она ведь не моя больше, не моя Анжела...

При последних словах художник заплакал навзрыд. Глубочайшее родительское горе отразилось в чертах его лица. Ринальд, ранее желавший, что Людгер заговорил об Анжеле, при имени ее почувствовал сильную боль в сердце. Казалось, горе отца возбудило все таившиеся в его сумасбродной голове подозрения и всю его прежнюю ревность; он пожал художнику руку и сказал:

— Если вы расположены ко мне, то не говорите о ней. Не будем вспоминать ее, она сама себя погубила.

— Согласен,— отвечал все еще плача Людгер.— А все-таки... Гм, да, не будем больше о ней вспоминать. О чем бишь, была речь? О твоем приезде. А кто те пророки, с которыми ты прибыл? Удивительные теперь настали времена, Ринальд! Пророков и ясновидящих, чудес и привидений и не оберешься. Книппердоллинг даже от меня требовал, чтобы я предрекал будущее. Но, хотя они меня и вторично крестили, — оно, знаешь, надежнее: вдруг первое-то крещение окажется недостаточным,— я о себе, однако, не мечтаю, и дух Божий не говорит со мной, как они любят выражаться.

Вдруг раздался голос Яна из окружавшей его густой толпы.

— Мир, мир да будет в Сионе, дайте язычникам одуматься! Отец не хочет смерти всех, он желает их

218

 

Обращения. Итак, с наступлением дня займемся делом обращения и да не устрашат нас их пули и стрелы Господь победит.

Маттисен с неудовольствием повернулся к нему спиной. Книппердоллинг и его сподвижники ворчали. Тогда Ян еще более возвысил свой голос и заговорил:

— Не ропщите, потому что Господь сказал: еще не настал день, когда я вымету ток свой. Не дрожите перед оружием язычников, но и не гневайтесь на их упорство. Многие из них обратятся к Отцу; но не поучайте в языческих храмах, учите только на улице и в христианских домах! Имеющий уши, да услышит! Итак, если один придет с мечом, а другой с масличной ветвью, то вы разве не охотнее послушаете того, у кого масличная ветвь? Книппердоллинг,— ты — брат нового Союза а горишь диким желанием боя и спора. Если Господь пожелает твоей крови, разве не лучше ей течь по белой рубашке невинного апостола, чем по одежде воина? Ступай, храбрец, бросься в ряды нечестивых и проповедуй им новый Союз. Ступай, и ты увидишь, как последуют они за тобой, увидишь, что Отец защитит каждый волос на голове твоей. Я кончил. Испытайте и действуйте.

Роттман и проповедники анабаптистов шумно выразили Бокельсону свое одобрение, а Киппердоллинг склонился под ярмом воображаемого долга, которое пожелал возложить на него чужой проповедник.

— Не наш ли это гость из Лейдена? — спросил Людгер своего молодого друга.

— Он самый,— отвечал Ринальд.— Человек этот предназначен совершить великие дела. Те, которые разрушают тиранию, всегда выходят из праха ничтожества. Настал последний час всякому насилию и поповству: из развалин своеволия и слепого рабства поднимается снежно-белая, как лилия, чистая, христианская республика... Памятно ли вам еще лицо этого воодушевленного оратора? Вот теперь оно заслуживает скорее, чем прежде, быть перенесенным на полотно.

Людгер почесал за ухом и покачал головой.

— Разве ты не знаешь, что творения художников признаны теперь греховными и достойными проклятия? Моя совесть не допускает меня воспроизводить образ и подобие Божие! И чего ради я стану писать его, в сущности? Моя последняя картина была Анжела, и после нее я не дотронусь до кисти.

219

 

— Опять Анжела,— вздохнул про себя Ринальд. Роттман прошел мимо юноши, вернулся назад, схватил его за руку и ласково заговорил:

— Это ты, Ринальд? Я давно соскучился по тебе, мой друг!

Студент, охваченный горестными воспоминаниями об Анжеле, военной службе и тюрьме, поспешил ему ответить:

— Да, это я, и отдаюсь вам теперь душой и телом на вечные времена. У меня ничего более не осталось на земле, кроме стремления к свободе и надежды дожить до освобождения своей отчизны. Было время, когда я не одобрял твоего образа действий, Бернгард; но теперь понял, что ты был призван положить начало новой эры и я наперекор всему иду за вами.

Роттман горячо, как брата, обнял мечтателя и собирался уже произнести назидательную речь, как в комнату вбежал переодетый в женское платье мальчик, взволнованно разыскивая хозяина дома. Со лба у него катился градом пот: его переодеванье плохо помогало ему пробираться в народной толпе.

— Мне поручено вам передать записку,— запыхавшись, обратился он к Книппердоллингу.— Господин Герман Тальбек, бургомистр, дал ее мне. Я едва мог добежать сюда: улица у собора занята пушками и стрелками, замышляющими напасть на вас на базаре врасплох.

Предводители поспешно вооружились и, с Маттисеном во главе, шумно выбежали из дому.

— Туда им и дорога, этим сумасбродам! — сказал Роттман, улыбаясь и беря из рук Книппердоллинга записку.— Наш друг, бургомистр, не выдает своих и я держу пари, это он шлет нам добрые вести.

— Это верно! — радостно подхватил Книппердоллинг.— Он и его приверженцы, хотя и делают вид, что враждебны нам, но стараются обескураживать язычников. Тильбек пишет, что епископ предложил ворваться со своими рыцарями в город и водворить порядок, если горожане откроют ему одни из ворот, находящихся в их руках. Но, сообщает нам Тильбек, этого не случится, и мы можем не беспокоиться.

— Епископ? — спросил Ян с поспешностью, под которой он желал скрыть свой страх.— Горе и вам, и городу, если вы дадите дьяволу соблазнить себя! Гнев Божий жестоко разразится над вашими головами. Мир

220

 

возможен со всеми, только не с епископом. Он ужас праведников, он зверь в образе человека!

Громкий треск раздался по городу над кровлями домов; в то же время пробило полночь.

— Слушайте! Что это такое? — восклицали люди на улицах и в домах.

— Часы бьют двенадцать!.. Церковь монастыря Ибервассер разрушена!.. Нет, то осадные пушки!.. Католики и лютеране приближаются, они идут на соборную площадь!.. У кладбища Эгидии идут на приступ и завязался бой!

Так шептались и говорили в народе.

Гелькюпер, как кошка, вскочил в дом Книппердоллинга, где стоял невообразимый гам и крик. Однако портняжка перекричал всех.

— Монастырь не разрушился, Берендт! Язычники на радостях стреляют с его башни. Кругом раздаются насмешки и издевательства. Берендт, так-то сбылись твои предсказания?

— Замолчишь ли ты, червяк! — набросился на него Книппердоллинг.— Еще одно слово, и я размозжу тебе голову!

— Убей меня, но прислушайся, как там, внизу, хохочет толпа, издевается и проклинает Берендта!

Шум действительно доносился с улицы, и в окна был слышен крик:

— Роттман, Роттман, что же ты предсказал? Роттман, монастырь все еще стоит на месте! Обманщик ты, а не пророк!

Всегда бесстрашный, Роттман теперь растерялся. Между тем снизу, по лестнице, врывались в дом возбужденные граждане. Были между ними и женщины, и монахи, и школьники, и слуги, и католические и лютеранские подстрекатели; все поносили своего любимца и властно требовали от него обещанного чуда. Роттман и Ян Бокельсон, оба сознавали опасность положения; первый из них лишился мужества, но второй бодро готовился выйти из затруднительного положения.

Ян бросился навстречу толпе, которую не могла задержать гигантская сила Книппердоллинга

— Зачем бесчестите вы своих ясновидящих и пророков? — яростно напал он на толпу.— Отец внушает им, что открыт вам, слепым и глухим: но Отец, в милосердии Своем удерживающий молнии Свои, не может поддержать

221

 

колеблющиеся стены языческого храма, сложенные слабыми человеческими руками? Слыхали ли вы об Иопе-пророке? Читали ли вы в священных книгах как он предсказал погибель порочной Ниневии? Он сделал это по велению Отца, и все-таки Ниневия спаслась, потому что покаялась. Виден ли вам теперь перст Божий? Господь смирил гнев свой и вместо казни даровал прощение Ибервассерским монахиням, так как они исполнили божественное предначертание, покинув, по приказанию Роттмана, этого верного слуги Божьего, монастырские стены, а с ними и все, что их привязывало к языческому капищу.

Пример, взятый из Священного Писания, успокоил шумевшую народную толпу; дикие взоры опьяненных фанатиков смущенно опустились долу. Роттман просиял, точно окруженный ореолом славы: но Ян решил безраздельно воспользоваться плодами своей победы и гневно громовым голосом так закончил свою речь:

— Склонитесь перед Господом, чтоб вас не постигло наказание, потому что вы все еще не чисты сердцем, и среди вас много грешников. Ни один не скроется от моего ясновидящего ока, и кого я не захочу пощадить во имя христианского милосердия, тот не уйдет от меня, ибо мне дана власть от Бога. Выступи-ка вперед ты остренькая бородка, в коричневой фуфайке, рядом с кузнецом! Хватайте его, друзья, эту острую бородку! Я готов отказаться от себя, если этот молодчина не римский язычник и если у него не спрятано оружие. Хватайте и ту толстую служанку, которая собирается улизнуть, как рыбка в тину. Задержите ее, обыщите ее. У ней из-под передника выглядывает топор, а из кармана — приклад пистолета.

Названные Иоанном люди были схвачены. На груди у мужчины нашли ладанку, а в кармане кинжал. Анабаптисты выбросили обличенного католика из окна. Но он чудесным образом остался жив и убежал. Проклиная свое любопытство, приведшее ее сюда, испуганная и дрожащая служанка призналась, что ее зовут Ассола, что она служит у доктора Весслинга, врача и ревностного католика, приказавшего ей принести ему оружие на соборную площадь, так как он вместе со своими единоверцами хотел сразиться с еретиками, но боялся выйти вооруженным из дому, чтобы не возбудить подозрения у соседей-анабаптистов. Только благодаря заступничеству случившихся здесь ее прежних господ, бедную девушкуVIP.KM.RU не воруйте OCRы у Белоусенко!

222

 

отпустили вдоволь поиздевавшись над ней и отобрав у нее оружие. Взоры всех благоговейно были прикованы теперь к мудрому Яну Бокельсону. На прощанье он еще прокричал своим слушателям:

— Видите ли вы, маловерные, вас предали а вы ничего и не подозревали! Поняли ли вы, что вам, тупоголовым, не восстановить самим Нового Иерусалима что вы должны верить посланным от Отца? Ступайте — молитесь и бодрствуйте; ибо, говорю вам, совершится еще много чудес, пока каждому из вас можно будет сказать "Отец, я достоин Тебя".

И ослепленные люди пали ниц перед Яном и перед Роттманом, вымаливая себе их прощение. Ян с важным и невозмутимым видом принимал их рабское поклонение

Роттман же уговаривал их отправиться на свои посты

— Я прощаю вам ваш грех передо мною,— величественно произнес он.— А теперь запойте:

 

Во тьме трепещет моя плоть,

О не оставь меня, Господь!

 

И ступайте туда, куда призывает вас долг перед отчизной и собственной совестью!

Дузентшуер горячо обнял Бокельсона и воскликнул:

— Глядите, вот новый Даниил, преисполненный мудрости! Вот юный Давид, побеждающий Голиафа!

После этих восклицаний он ушел вместе с распевавшей псалмы толпой. Роттман тоже бросился на шею к пророку и растроганно сказал:

— Ты спас меня от стыда! Если я это когда-нибудь забуду...

— Иду осмотреть городские ворота. Кто со мной? — спросил Книппердоллинг.

Идти вызвались многие.

— Пойдем, Людгер, и мы,— сказал Ринальд,— я задыхаюсь в этом притоне бунтовщиков и проповедников! Хотя я понимаю что света и истины можно добиться лишь после жестокой борьбы с ложью и мраком, но будущее страшит меня. Пойдем за патрулем- свежий утренний воздух и опасность пути бодрят меня.

Людгер долго колебался, но наконец уступил настояниям студента. А в это время стали приходить ее всех сторон самые противоречивые известия

— Мы овладели цейхгаузом у церкви Святой Эгидии! — с триумфом возвещал кузнец Молленгекке

223

 

— Нас разбили у кладбища Святой Эгидии!

— Если Тильбек нам изменит, мы пропали!

— Мы и так пропали! — вмешался Герлах фон Вулен, только что подошедший в полном вооружении.— Католики на нас наступают, и, если только лютеране им серьезно помогут, то нас живо прогонят с базара и запрут между Текстерскими и Морицовскими воротами; перед нашим фронтом пушки неприятеля, а в тылу воины епископа. Нас — меньшинство. К вечеру город наполнится крестьянами, а им обещаны в награду имущества анабаптистов. Только чудо может нас спасти и даровать нам победу!

Настала томительная тишина. Вдруг Ян вспрыгнул на стол и заговорил во всеуслышание вдохновенным голосом:

— О, вы, маловерные! Чудо совершится! Господь сам появится в светлом облаке и будет за нас сражаться! Разве царь Константин не возвестил окружающим, что знамение победы сияло перед ним в небесах? Разве не известно из старинных книг, что Святые Георгий, Мориц и другие явственно вступали в бой за веровавших в них и одолевали врагов? Неужели творец земли и неба сделает для нас, обретших его, менее, чем совершали волшебные силы языческих кумиров! Пусть только настанет день и рассеется тьма, ибо ночь ненавистна праведникам. Взгляните открыто в лицо язычникам: они не выдержат вашего взгляда. Послушайте, о чем они говорят между собой на поле брани, чему учат их проповедники? У них в груди разложение, а в сердцах разлад! Погибель безбожников только отложена до того времени, когда все избранные соберутся под знаменем Отца, ибо в писании сказано "Не разрушайте ни земли, ни моря, ни деревьев, пока мы не положим знаков на челе слуг нашего Господа". Душите же мужей и старцев, юношей и девиц, детей и женщин! Смерть всем! Но не трогайте ни одного из избранных!

Все бывшие в собрании повторили за ним эти страшные слова. Возбуждение Яна походило почти на умопомрачение, которому он время от времени был подвержен, и потому он гремел дальше:

— Бегите, спешите на ваши посты, сыны и дщери Союза! Опояшьте свои чресла, воины! Проповедники, ступайте учить по улицам! Раскройте вещие уста ваши, жены-пророчицы! О, вы, кроты, раскройте очи свои, и вы

224

 

прочтете на небе о пришествии Господа справедливости! Кто истинно верит — увидит и расскажет о том, что видел. Кто призывает Духа — получит его! Кто с верою ждет чуда — получит силу творить чудеса! Камни глаголят, когда на них ступит нога праведника; раны исцеляются от прикосновения руки верующего, потому что добро и зло в воле Отца, а так как мы — дети Отца нашего, то злое остается на долю врагов! Аминь!

Не находя ничего более сказать, Бокельсон в изнеможении упал в кресло. Речь его воспламенила души слушателей. Воины выбежали из дому с обнаженными мечами, проповедники последовали за ними, чтоб проповедовать по улицам. Гилла, Анна и многие восторженные и взбалмошные женщины с воплем и криком бросились на базарную площадь.

Дом Книппердоллинга опустел. Пророк Ян и Дивара сидели одни, так как жена Книппердоллинга забилась в отдаленный закоулок дома и усердно молилась.

— Скажи, что хочешь ты, чтоб я сделала? — спрашивала Дивара шепотом, с напускным смирением.

Устало, но доверчиво Ян отвечал:

— Оставайся со мной, развесели меня, очаровательная Абигейл1. У меня болит и кружится голова; мне почти страшно от того, что Бог говорил моими устами. Лишь только я закрою глаза, как мне представляется старая женщина, которая сегодня...

— Ты хочешь сказать, твоя мать?

— Ну да, конечно... Тень моей матери, хотел я сказать,— нехотя и нерешительно добавил Ян.— Призрак ее глядит на меня с такой грустью, что мне не верится в исполнение ее пророчества. Пророчество это я слышал также и от другой женщины, но той оно, верно, внушено было злым духом...

— Гм, кто знает? — задумчиво произнесла Дивара.— Если я не ошибаюсь, жена твоя сказала однажды...

— Молчи о ней! Не поговорить ли нам о твоем муже?.. Что почувствовала бы ты, если бы в схватке сегодняшней ночи он нашел свою гибель?

С выражением тихой покорности Дивара поцеловала руку Бокельсона и сказала:

_________________

1 Абигейл — жена Набала, жившего на горе Кармеле. Она успокаивала Давида, когда тот грозил ее мужу во время своего изгнания от двора Саула, и так ему понравилась, что он взял ее в жены по смерти ее мужа.

225

 

— Решение своей судьбы я предоставила бы только тебе, о мой господин,— только тебе одному, с которым я так долго была разлучена и память о котором я так свято хранила.

— И я сердился на судьбу, Дивара. В грешном Оснабрюке я часто думал о тебе. Я вернулся на родину не только потому, чтобы уйти от язычников: я надеялся здесь найти тебя. Но если бы Господь чудесным образом не привел тебя ко мне, то я попал бы в Голландию, по примеру жены, в сырую темницу, а не в твои жаркие объятья.

— Ах, Микя, моя бедная сестрица! — простонал кто-то, поднимаясь с низкой скамьи из-за завешенного ковром стола.

Испустив испуганный крик, Дивара убежала, а Ян мрачно направился к тому, кто потревожил их мирную беседу.

— Что ты тут делаешь, Петер Блуст? — спросил он.

— Я подводил итоги своему прошлому,— отвечал благочестивый купец, в течение всего вечера державшийся вдали от Яна.

— Не подслушивал ли ты нас?

— Я никогда не подслушиваю, потому что это грех. Из всего вашего разговора я расслышал только имя моей сестры и вздохнул при воспоминании о ней. Я удивляюсь тебе, Ян Бокельсон! Ты крепкий дуб среди слабых ивовых ветвей. Прежде чем взошло солнце Мюнстера над твоей головой, ты уж подчинил себе самых буйных верховодов. Все они принадлежат тебе, и ты управляешь ими как своими рабами.

— Потому что я слуга Отца, и Отец говорит через меня!

— Потому что Отец говорит через тебя,— одобрительно повторил Блуст.— И я тебе предан не менее других. Ты все оставил, чтобы проповедовать новое учение. Кто бы мог поверить, глядя на твое спокойствие, что у тебя жена и ребенок в темнице?..

— Господь их защитит, все их года сочтены.

— Ты потерял все свое состояние?..

— Господь дал — Господь взял, и да будет благословенно Имя Господне!

— Сегодня на твоих глазах умерла твоя престарелая мать.

— Оставь отца и мать, чтоб следовать за Христом. Не годилось мне плакать, зная, что теперь она на небесах.

226

 

— Прославляю твою мудрость, Ян! А я, ничтожный человек, мог только втайне горевать, покидая Лейден нищим.

— Да, Петер Блуст, ты кое-что потерял и в этом обвинял меня. Я буду молить Бога вознаградить тебя.

— Не унижай меня, брат мой. Прости мне, если я виноват перед тобой словом или делом. Потом, а в особенности сегодняшней ночью, я понял, что так должно было случиться. Теперь, брат мой, я счастлив, хотя хожу в одежде нищего и не имею хлеба и крова. Я верю в новый Союз, я люблю всех людей, как братьев, даже врагов наших, я надеюсь на милость Божию, на обещания Его пророков и на твои святые дела.

В дверях показался Маттисен и проревел:

— Ян, Ян, выкажи все свое искусство, внушенное тебе свыше. Решительный день наступил. Епископ объезжает стены города, но еще не может в него проникнуть, язычники колеблются; они боятся боя, победа наполовину за нами, ступай, доверши ее своим красноречием.

Ян напряг все свои силы, чтобы исполнить это требование.

Кто может описать зрелище, которое представлял из себя Мюнстер, когда первые лучи солнца осветили его башни? Многотысячная пестрая толпа — чудовище с бесчисленными, судорожно подергивающимися конечностями,— металась по городу. Только благодаря своей несказанной дерзости, анабаптисты, несмотря на свою малочисленность, занимали четыре квартала; староверы обоих толков овладели только двумя. Анабаптисты укрепились главным образом на базаре; они загородили все улицы скамьями из церкви Святого Ламберта и ратуши, каменьями и опрокинутыми повозками; часовня Святого Михаила была заставлена пушками; пушки были размещены везде, где только было можно; чтоб задержать конницу, везде были протянуты цепи, навалены крюки и заостренные колья.

Соборная площадь была крепостью староверов, берег реки — их лагерем. С обеих сторон не было ни одного невооруженного человека, ни одной безучастной женщины. Давнишняя вражда воодушевляла всех; но только в лагере анабаптистов царствовало полное согласие, слепая вера в справедливость дела и в помощь Божию, вместе с той необузданностью, которая не пренебрегает никаким средством, никаким оружием.

227

 

Хотя католические священники не щадили слов и Фабриц, проповедник из Гессена, не переставал говорить, и хотя и католики, и протестанты рассчитывали только на помощь епископа, но они взаимно не доверяли друг другу. Католики мечтали о полном господстве над городом и только по необходимости принимали помощь Вальдека; протестанты угадывали конечную цель стремлений епископа и заранее дрожали перед тиранией своего союзника. Ко всему этому присоединилась измена. Герман Тильбек, хитрый интриган, перекрещенный втайне со всей своей семьей, друг Роттмана и союзник Книппердоллинга, старался удержать город для своей партии; второй бургомистр Юдефельд, враг анабаптистов, был в то же время яростным противником епископа и также не желал, чтоб город перешел в его руки. Поэтому Теодор Мерфельд и тайно пробравшиеся в город каноники напрасно уговаривали обоих бургомистров впустить епископа в город; ворота оставались запертыми; а католики то льстили, то грозили, то проповедовали о христианской любви и обязанностях граждан.

Все это делалось для того, чтоб выиграть время, на виду у ненавистного епископа заключить оскорбительный для него договор и дать анабаптистам возможность укрепиться.

И они умно воспользовались выигранным временем. Все было пущено в ход, чтобы возбудить и без того приподнятые чувства их приверженцев; все было сделано для того, чтоб поразить и испугать врага. Пища и питье в изобилии раздавались народу; пение псалмов не прекращалось; исступленные проповедовали на каждой улице. Портной Георг бегал, как помешанный, вокруг и уверял, что видит Небо отверзтым. Он не переставал кричать:

— Глядите вверх, глядите на Спасителя со знаменем победы, на Отца в его царствии! Кайтесь, кайтесь.

Потом он валялся на земле, распростирался ниц крестом и грыз камни.

Жена городского конюха Тиммермана юродствовала. Бубенчик, привязанный к ее поясу, не переставал звенеть, так как она, как загнанный зверь, безостановочно металась во все стороны; толпы народа стекались на звоны ее колокольчика. Она кричала, пока не охрипла:

— Кайтесь, сейчас наступит новый Иерусалим! Сейчас сойдет на землю разгневанный Отец!

228

 

Она своим примером сводила с ума других женщин, которые также принимались неистовствовать в кабачке хлебопеков на рыбном рынке; растрепанные, полуодетые, бегали они по улицам, бились головами о камни, бросались навзничь на мостовую и глядели на небо, скрежетали зубами и царапали себе лицо и грудь; иные молились, иные хохотали, и их гнусные песни смешивались с покаянными псалмами мужчин. То был настоящий сатанинский шабаш.

Проповедь анабаптистов проникла в ряды староверов. Книппердоллинг, безоружный, босой и с обнаженной головой, бегал по укреплениям противоположного берега. Он проповедовал о покаянии. Бургомистр Юдефельд, вне себя от злобы, обнажил уже свой меч, но Тильбек удержал его руку и спас Книппердоллинга.

— Отведите его в монастырскую башню,— приказал хитрый патриций, указывая на Книппердоллинга.— Там он встретит достойное общество и охладит свой разгоряченный мозг!

Юдефельд резко заметил своему товарищу по должности:

— Вы ласкаете злодеев, достойных быть заживо сожженными на костре. Не велика честь разделять с вами общественное представительство!

— Я прощаю вам вашу горячность,— льстиво говорил Тильбек,— но вы не заставите меня действовать насилием. Вы проповедуете жестокость, я хочу мира. Посмотрим, за кем останется победа.

Юдефельд с неудовольствием отошел от него. В это время бургомистру Тильбеку подали бумагу от епископа. Граф извещал, что приближается к городу и надеется скоро вступить в него. Он подтверждал привилегии граждан, если анабаптисты переселятся из города или вернутся в лоно истинной церкви. Епископ просил известить всех граждан о содержании письма. Тильбек сознавал, что, так или иначе, пора было прекратить это необычайное волнение и... разорвал письмо и бросил его в реку. Ни представители города, ни граждане ничего не узнали.

Вдруг в лагере анабаптистов затрещали барабаны, раздались звуки труб, литавр и рожков, точно готовился вспыхнуть бой. Но, вместо многочисленных войск, показался всего лишь один человек, покрытый пеною, полунагой, с налитыми кровью глазами, кричавший изо всех сил

229

 

— Горе, горе вам, поносящим нас избранников Духа! Мы возвещаем вам мир вместо вражды! Мы молимся о вас, чтоб Небо вас просветило! А знаете ли вы, что случится, если вы не захотите примириться с нами? — Тогда наступит конец мира. Кайтесь! Спасайте души ваши!

Ян Бокельсон, так странно изображавший из себя вестника мира, отдохнул немного, подозвал к себе нескольких из своих приверженцев с белыми флагами в руках и продолжал более спокойно:

— На что нам свобода тела, если души наши лежат в оковах? Вы, лютеране, притупившие душу, вы заслуживаете того, чтоб епископ надел на вас тяжелые цепи! А вы, паписты, достойны вражды евангеликов, потому что вы еще ревностнее ратуете против свободы веры! Но из-за вражды и ненависти гибнет царство! Что случилось с лягушками, избравшими себе в цари аиста? Какая участь постигла голубей, вступивших в союз с ястребом? О, мужи Мюнстера, страшитесь вражды, страшитесь коварства лукавого епископа! Но более всего страшитесь гнева Отца Небесного, который не любит кровопролития и братоубийства! Послушайте, что скажут нам герольды мира!

Посланцы анабаптистов смело пошли навстречу бургомистру Тильбеку, и мирные переговоры начались в лагере староверов. Тильбек и его друзья склоняли народ и совет на сторону новых пророков, и еще ранее полудня между противниками был заключен договор. Он гласил: каждый может верить так, как ему нравится; анабаптистам не запрещается отправлять богослужение по их обычаям; всем недовольным договором разрешается выселиться из Мюнстера со своими родственниками и имуществом, но не разрешается брать в дорогу жизненные припасы.

Мир был отпразднован залпом из всех находившихся в городе пушек; епископ, стоявший уже у ворот, в горе и гневе повернулся к городу спиной, так как бледные каноники и огорченный воевода фон Вольбек привезли ему известие о том, какое поражение вновь нанесено было его надеждам.

За примирением последовали новые беспорядки. Недавние враги обнимались и братались; пророков торжественно носили по улицам; восторженные женщины снова видели небеса отверзтыми и полными видений.

— Кайтесь! — вопили наиболее исступленные.— Вот идет кровавый дождь!

230

 

И они показывали платки, которые казались одним обрызганными кровью, а другим — совершенно чистыми И по городу раздавался всеобщий покаянный вопль.

С дьявольской веселостью Гелькюпер тихо обратился к Ринальду, с удивлением глядевшему на это зрелище:

— Взгляните-ка на крышу дома Шверта, господин магистр. Виден ли вам золотой флюгер, который вертится в солнечных лучах и ослепляет толпу? Я не могу устоять от искушения положить забавный конец этому крику: он оглушил меня.

Гелькюпер взобрался на крышу, снял флюгер и вдруг: исчезли с неба все фигуры, кровь и пламя. Сумасшедшие женщины разом замолчали, переглянулись с удивлением и, сопровождаемые насмешками и хохотом народа, разошлись по домам.

 

 

Глава VI

ПЕЧАЛЬНАЯ МАСЛЕНИЦА

 

Мирное вдовье жилище старой госпожи Вернекс наполнилось таким же гамом, какой стоял над всем взбудораженным Мюнстером. Всюду по комнатам хозяйки "Роз" валялись и громоздились лари и ящики, куда проворные руки прибирали вдовье богатство. Сама она, обессиленная годами и дородством, сидела в самой отдаленной запертой комнате со своей дочерью Штальгофен и племянницей Анжелой. Из рук кустоса Зибинга она принимала причастие и напутственную молитву, так как порешила навсегда распрощаться с родным городом.

Лишь только закончился священный обряд, сопровождавшийся обильными слезами, как прогремел пушечный выстрел; оконные стекла задребезжали, а сердца присутствующих учащенно забились.

— Что за новый ужас готовится нам? — спросила Вернеке, боязливо прислушиваясь.

Вошла Мета Михельсен, неутомимая ходячая сплетня. С побледневшим лицом — куда девалось ее злорадство! — сообщила она, что пророк Ян Маттисен только что дал знак к большой проповеди на рынке и что распространился слух, будто бы магистрат внезапно сместили и выбрали новый. Выселения приняли такие размеры, что

231

 

анабаптисты хотят запретить отъезжающим брать с собой пожитки.

— Мне дурно! — простонала хозяйка "Роз".— Анжела, дитя мое, выгляни в окно, не подъехали ли наши повозки? Меннеман обещал прислать крепкую телегу и четырех лошадей. Теперь так трудно достать повозку, а мне не сидится на месте.

— Бедная женщина! — проронил Зибинг с искренним огорчением.

Но в глазах вдовы не заметно было угнетенного выражения, когда она взглянула на него и ответила:

— Вы больше моего вытерпели, дорогой пастор. Позавчерашний пожар, которым эти чудовища спалили ваш святой монастырь, мог стоить вам жизни. Простите, это я в суматохе еще не спросила вас: каким чудом вы спаслись?

— Действительно чудом. Я уже был окружен дымом и пламенем, мое платье начинало тлеть, чад душил меня; но ангел — увы, падший ангел! — вынес мое дряхлое тело из развалин. Ринальд был моим спасителем, да, Ринальд, отшатнувшийся от истинного Искупителя!

— Ринальд? Этот вероотступник? — спросили в один голос женщины; только Анжела продолжала упорно наблюдать из окна и не повернула головы.

Кустос подтвердил с сокрушенным сердцем: "Вы освободили меня от оков,— сказал молодой человек (нужно сознаться, страшная бородища анабаптиста очень идет к его исхудавшему лицу),— теперь мы в расчете. Пути наши расходятся, а потому прощайте навсегда, но бегите, бегите, как можно дальше!" Тут он покинул меня, и я его уже больше не видел.

— Телеги не видно и не слышно! — торопливо и в то же время испуганно проговорила Анжела.— А под нашими окнами народ идет толпами, кто просто с палкой, кто с узлами; дети, старцы, едва плетущиеся больные, женщины и мужчины, все сгибаются под ношей, точно вьючные животные...

Священник и женщины поспешили к окну. Одна только вдова не смогла тронуться с места. Богачи, столь же беспомощные, как и бедняки, покидали свою родину, а анабаптисты ударами подгоняли бегущих и грабили их еще на улицах.

— Обратитесь на путь истинный, собаки, или подохните! — раздавались время от времени злобные крики, а им вторили мольбы о пощаде.

232

 

Тут же среди беглецов толпились пришельцы из ближних и дальних городов, стекавшиеся со своим добром, детьми и слугами в город, где должны были собраться все праведники, как оповестили о том, в особом манифесте, пророки и Роттман.

Скорбь вдовы, возраставшая по мере того, как наблюдавшие в окно за происходящим на улице делились с ней впечатлениями, достигла предела, когда в комнату вбежал мальчуган Меннемана и оповестил, что пророки отняли всех лошадей и повозки и разрешили выселяться только пешком. "Язычникам подобает пресмыкаться в пыли"!— провозгласили они, как заметил насмешливо мальчуган, этот еще не созревший, но уже неукротимый еретик.

— Боже мой, мне не выбраться отсюда! — стонала хозяйка гостиницы "Розы".— А я еще обещала взять с собой вас, Кустос, тебя, моя дочь, и тебя, дорогая Анжела! О, зачем увлекла я тебя из-под охраны твоего отца! Хоть он и еретик, но ведь он не позабыл бы, что ты его дитя, его единственное дитя!

— Я по собственному желанию рассталась с отцом,— с воодушевлением произнесла Анжела,— раз он открыто стал на сторону анабаптистов моя судьба и ваша — неразлучны, дорогая бабушка!

Кустос склонил голову и проговорил:

— Наша жизнь в руках Божиих. Я был бы бесполезным гостем в этом доме, а потому намерен отправиться пешком, хотя бы мне и угрожала опасность!

— Матерь Божья! — пронзительно вскричала Мета.— Что такое с Гардервикшей? Она как ураган несется по лестнице!

Влетела Елизавета, воплощение ужаса и гнева.

— На помощь! — вопила она, врываясь.— Спрячьте меня. Я подняла нож на чудовище, моего мужа. Я задней дверью бежала из дома. Вернеке, Анжела, помогите мне!

— Несчастная! — воскликнули женщины.— Ты пролила кровь?

— Нет... Он успел вовремя отстранить удар. Он вернулся с одной из омерзительных попоек. В то время как несчастных изгнанников гонят теперь в стужу, грязь и голод, когда епископ окружил наш город своим лагерем, он, негодяй, пирует и притаскивается домой с награбленным в соборе добром: они разграбили собор. Я защищалась от его пьяных ласк. Спрячьте меня, возьмите меня с

233

 

собой, госпожа Вернеке! Я, как собака, лягу в солому ваших повозок; я готова быть скамейкой для ваших ног, только вытащите меня из этой срамной лужи!

На неотступные просьбы красивой, разгневанной женщины оставалось ответить только мучительным отказом. Отчаянию несчастной Елизаветы не было границ; она убежала бы, если бы ее не удержали хлынувшая в дом вдовы толпа людей и происшествие совершенно особого рода.

Окруженный своими клевретами, стремительно и бесцеремонно вошел Бернгард Роттман; следом за ним величественно выступал тучный мужчина, в длинном, шутовски сшитом священническом одеянии. Оборванный мальчишка нес за ним наполненный водой котелок, другой — огромное кропило, выкраденное из собора. Почетную стражу составляли вооруженные всяческим оружием граждане, с тупыми взорами и важной осанкой. Толстый, изумительно одетый человек был Юлиус Фризе, только что наспех выбранный анабаптистами епископ нового Израиля,— пугало, которое приверженцы Роттмана всюду таскали за собой, дабы придать своим действиям известную долю торжественности.

— Пришел мой последний час! — простонала Вернеке.— Убийцы! Мы пропали! Боже, сжалься над нами!

Зибинг мужественно бросился навстречу вломившейся толпе, забыв свой преклонный возраст.

— Что нужно вам здесь? Оставьте женщин! Вы перешагнете только через мой труп! — восклицал он.

— Поп, поп! — забушевал скорняк Зюндерман, самый ярый мятежник из шайки.— Хватайте его, братцы!

Роттман сам ухватил несчастного кустоса за грудь и бросил его в руки своих.

— Так-то платишь ты за мои благодеяния, Берендт? — грустно спросил увлекаемый Зибинг.

— Я не знаю тебя, служитель Ваала,— высокомерно отвечал Роттман.— Выведите его из города, друзья мои. Посадите его на свору с лютеранским проповедником и бросьте их перед лагерем Олоферна.

— Хоть вы все и заслужили смертную казнь,— кричал в ухо хозяйки "Роз" Страпедиус,— как требовал того пророк Маттисен, но бесконечное милосердие братьев снизошло на просьбы Книппердоллинга и Тильбека: вы останетесь в живых, если примете веру нового царства.

— Топор занесен над деревом и не минует его! — голосом проповедника заговорил опять Роттман.— Разве

234

 

есть выбор между блаженством и вечным проклятием? На колени, женщины!

Вернекс, всхлипывая, простирала вверх руки; Анжела всячески старалась ободрить ее; Елизавета застыла, как изваяние.

— Если так должно быть, то да будет воля Господня! — проговорила Стальховен, опускаясь на колени.

Мета прибегла, для собственного спасения, к отважной лжи.

— Я уже крестилась! — вскричала она, не задумываясь.

Услышав ее слова, Елизавета вышла из оцепенения и со своей стороны добавила:

— Я тоже крестилась, да и Анжела также.

— Не лги! — вскричала та гневно, но ее слова были заглушены объятиями Гардсвикши, которая шептала ей, прижимая ее к своей груди:

— Овечка моя чистая, пусть ни одно пятнышко срама не запятнает тебя!

Между тем неистовые просветители все упорнее наступали на безутешную старушку, требуя, чтобы она покорилась и тем избегла и земной, и вечной смерти.

В конце концов доведенная до отчаяния вдова, чувствуя, что последние силы оставляют ее, вскричала вне себя:

— Мне не уйти от вас, исчадья ада, но пусть ваши руки не прикасаются ко мне! Обещайте мне что я, и мой дом, и имущество мое останемся в безопасности и нетронутыми.

— Наше слово крепко, даем подписку и клятву,— промолвили торжественно проповедники.

— Так крести же меня, баранья башка,— заикаясь от гнева и огорчения, продолжала кричать Вернске.— Крести меня во имя дьявола: во имя Господа я уже крещена!

С поразительной расточительностью вылил Юлиус Фризе целую чашу воды на голову Вернеке и пробормотал обычную формулу:

— Да возродишься вновь Христовым крещением! Един Бог, едина вера, едино крещение!

Роттман обнял упорствующую вдову, как сестру во Господе, а свидетели пропели подходящий стих из сборника песнопений Нового Иерусалима.

— Тронемся и пойдем из дома в дом спасать язычников! — предложил затем Роттман.

235

 

И просветители, с той же смехотворной кичливостью, с какой вошли в дом, высыпали на улицу.

Старушка была ни жива, ни мертва; ее спутницы, видя, как сильно потрясена она, не посмели проронить слова. Казалось, сам дьявол только что покинул комнату и адский чад еще спирал дыхание.

По лестнице между тем взад и вперед сновали толпы народа; незнакомые лица заглядывали в дверь и даже в конце концов бесцеремонно ввалились в комнату. Какой то толстяк и с ним долговязый детина, с желтым оттенком кожи и черными, прямыми прядями ниспадающими волосами, одетый в платье духовного лица; потом несколько старых и молодых женщин, подростков и малолетних детей; конюхи и служанки с тюками на плечах, с узлами на головах,— все они предстали перед владелицей дома.

— Ты одна в этом этаже? — спросил толстяк в полудворянском, полукрестьянском платье.— Отвечай: ты здесь одна живешь?

— С племянницей,— отвечала удивленная Вернеке, забыв про свое горе.— Я вас не знаю. По какому праву вы задаете мне такие вопросы?

— Я гограф1 Шоппингена! — с важным видом отвечал вопрошавший.— А это мой двоюродный брат Берендт Крехтинг, пастор из Гильдегауза. Мы намерены всей компанией поселиться в твоем доме: тебе ведь с девчонкой достаточно места и в этой комнате.

Слуги сбросили поклажу на пол, а пришлые женщины и дети шумливо размещались по комнатам. Вернеке и ее приятельницы не верили своим глазам.

— Разве вы имеете какие-либо права на мой дом? — спросила Вернеке.

— Господь призвал сюда потомков Иакова,— отвечал пастор Крехтинг,— и все в Новом Иерусалиме должно быть разделено между ними поровну. Разве они для того пришли сюда из Брабанта и Фландрии, из Фрисландии и Оснабрюка, из Саксонии и Франконии, чтобы не иметь ни кола ни двора? Они найдут здесь все, что покинули в землях Исава. Так значится в воззвании.

— Здесь и на двадцать человек хватит места,— тараторили женщины пришельцев.

— Шоппингенцы остановились внизу, в гостинице, и выбросили хозяина за двери, потому что в новом Сионе

_________________

1 Сокращенное от Gaugraf — волостной старшина или воевода.

236

 

должно царить благоговение, а не обжорство и пьянство,— сказал гограф, приведший в Мюнстер чуть не все население своего городка.

Вдруг двери прихожей раскрылись с таким треском, точно их сорвали с петель, и целая свора огромных охотничьих собак ворвалась в комнату; за ними появился Герлах фон Вулен под руку с каким-то незнакомым дворянином; каждая складка лица его выдавала беспутного кутилу и мота. Шествие замыкали несколько негодных слуг в железных панцырях, с самострелами и орудиями для охоты.

— Здесь ты будешь жить! — кричал Герлах, точно полный хозяин дома.— Этот дом обширен и, насколько я знаю, в нем живет только одна старая матрона, а с нею нечего церемониться.

— Однако зачем тут эти люди? — спросил чужестранец, Вернер фон Шейфорт.— Здесь стоит гуденье, точно в улье.

— Дорогу, вон отсюда, к черту всю шайку! — наскочил Герлах на гографа и схватился за широченный меч, торчавший наподобие метлы.

— Я гограф из Шоппингена! — заорал в свою очередь полукрестьянин.— А это мой двоюродный брат, пастор Крехтинг...

— Молчать, разрази меня гром! Прах побери гографов, прах побери проповедников! — кричали дворянчики. — Нам нужно место, к черту!

Слуги с треском бросили на пол оружие и охотничьи приспособления.

— Мы не уйдем; мы первые заняли место. Попробуйте-ка нас выгнать, нимвродовы дети и отпрыски дикого Исава! — гремел, точно с проповеднической кафедры, Крехтинг.

— Образумьтесь, болваны! — высмеивал их Вернер.— Я сын Иакова в той же мере, в какой и вы его дети. Что я потерял из моего рыцарского имущества, то трижды возместится мне здесь. А потому я хочу, я должен поселиться тут. На поверку выходит, что все углы заняты. Монастыри полны, дома патрициев и изгнанников набиты до коньков крыши, в жилищах духовных лиц царствуют девчонки и слуги, одним словом — мужичье. Там не место дворянину, и если мой друг привел меня сюда...

Я поклялся, что ты будешь здесь жить, и сдержу свое слово! — вскричал Герлах.— Выбирайтесь, язычники,

237

 

не то я доберусь до ваших спин и отмолочу вас так, что только мякина полетит.

И с этими словами он стал размахивать арапником под носом пастора, а мечом — перед гографом. Те приготовились к обороне. Псы завыли, залаяли и хватали зубами и своих, и чужих; пришлые женщины взывали в окно о помощи.

— Боже, порази его, испепели это нахальное отродье! — молилась в припадке жгучей злобы Вернеке, а ее подруги хранили молчание.

Хоть и сомнительная, но помощь явилась. В разгар сумятицы нежданно-негаданно показался в дверях Бернгард Книппердоллинг. Его глаза светились чувством самоудовлетворения, в каждом слове, в каждом движении проглядывала неуклюжая величавость. За ним шла толпа гильдейских мастеров и городских прислужников, и среди них даже городской палач в зеленом одеянии; их сопровождала галдящая кучка черни и солдат.

— Что такое? Кто кричит? Кто умоляег о помощи? — разразился громом Книппердоллинг, а городские прислужники кричали, расчищая дорогу:

— Господин бургомистр! Вновь избранный бургомистр! Начальство!

Порядок наконец был восстановлен. Обе партии жаловались и выгораживали себя. Книппердоллинг глубокомысленно выслушал их и возвестил:

— В доме Отца моего жилищ достаточно. Легче тысяче нищих найти место под одной кровлей, чем богачу войти в Царствие Небесное. Любите друг друга, ладьте друг с другом, живите в мире, пока Господь не скажет вам: "Весь мир принадлежит вам, его наследуют смиренные".

Заметив, однако, что его мудрые речи возбуждают во всех неудовольствие, он добавил, яростно потрясая своей цепью:

— Кто не повинуется, будет наказан плетью. Ты слышишь, Марк?

Зеленый кафтан поклонился, и Книппердоллинг продолжал:

— Все равны перед Богом; он не знает ни дворян, ни слуг, а ведает лишь христиан и язычников.

Угроза заставила умолкнуть глухой ропот. Глава города устремил на старую хозяйку гостиницы "Роз" и ее спутников пронзительный взгляд. Затем он продолжал:

238

 

— Едва успел народ Израилев удалить слабого Тильбека от кормила правления, злого Юдефельда отправить в ссылку, а верных мужей, Книппердоллинга и Киппен-бройка избрать в свои представители, как уже меня оглушают шумными, терзающими мое родительское сердце бесчисленными жалобами. Изгнанные язычники бесовским колдовством смутили дух и разум народа. Да пропадут они! Разве я не вижу перед собой дочь, отрекающуюся от своего отца, жену, гнушающуюся мужем и поднявшую на него руку? Анжела, Елизавета Гардевик, вернитесь к исполнению ваших обязанностей, я вам приказываю это! Ваш отец, ваш муж простят вас, только вернитесь. Я не потерплю, чтобы там царила вражда где место единению.

— О, моя Анжела, о Елизавета! — стонала Вернеке, обнимая их.— Последуйте их призыву, оставьте меня. Пусть ваша жизнь и ваша свобода не попадут во власть этих жестоких людей!

Книппердоллинг обратился к своим телохранителям:

— Террентин, отведи эту раскаявшуюся грешницу к ее мужу! Герлах фон Вулен, будь спутником этой сокрушенной дочери до дома ее отца!

Торрентин, еще сравнительно молодой горожанин с грубыми манерами, приблизился к госпоже Гардевик. Она оттолкнула его руку. Торрентин шепнул ей:

— Могу вас заверить, что ваш муж из-за последствий гнева и прошлого кутежа лежит пластом, и даже нет надежды на выздоровление. Что же, вы и теперь не последуете за мной?

Елизавета удивленно и дико уставилась на него и сказала без колебаний:

— К смертному одру чудовища? С радостью. Идите вперед!

Пока оба быстро удалялись, Герлах фон Вулен также перекинулся словами с хорошенькой соседкой и получил короткий отказ.

— Сударыня, вы рискуете получить в спутники весьма нежелательного компаньона,— сказал раздосадованный дворянчик, намекая на палачей и гражданских прислужников.

Взоры девушки с томительным беспокойством блуждали кругом, пока не остановились на бледном, неподвижном лице, видневшемся в самых задних рядах толпы. Радость наполнила ее сердце, и все страхи отлетели.

239

 

— Я не пойду с вами,— коротко и презрительно ответила она молодому человеку, отталкивая его от себя затем крикнула звучным голосом:

— Ринальд, Ринальд! Выходи, проведи меня к мастеру Людгеру, моему отцу!

Тот, кого звала она, повиновался милому, давно знакомому голосу и, забыв скорбь и сомнения, протискивался сквозь солдат.

— Я здесь, Анжела, к вашим услугам,— сказал он, хватая ее руку.

— Анжела, не верь отступнику! — предостерегла ее Вернеке и попыталась удержать племянницу.

— Как смеешь ты, анабаптистка, осуждать возродившегося? — напустился на нее скорняк Зюндерман.

Ринальд едва сдерживал сумасбродов, угрожавших несчастной муками и смертью.

Тогда вновь раздался голос Книппердоллинга:

— Оставьте в покое эту столетнюю, выжившую из ума старуху! Разве вы не видите, что она от страха лишилась рассудка? Слушайте, слушайте меня, граждане, так говорят пророки: по воле Господней все в Сионе должно быть общим достоянием, никто не должен превозноситься над ближним. А потому бедным приложатся избытки богатых. А потому избраны дьяконы, которым вверен надзор за движимым и недвижимым общим имуществом и забота о грядущем добросовестном разделе его. Сдайте же, дети Авраама, все ваши избытки. Не скрывайте вашего достояния, дабы Отец Небесный не покарал вас! Пока не придет час, мы будем заботиться о ваших одеждах, о вашей пище. Дьякон Гейтерман, ты тотчас же отбери все, что найдешь здесь и что не служит к удовлетворению первой необходимости.

Этот странный указ, пришедшийся по вкусу только что состоявшемуся народному собранию, поразил слушателей удивлением, которого они, по крайней мере в первую минуту, не могли преодолеть. Дьякон Гейтерман, мужичонка из пришельцев, возведенный в сан дьякона, набросился со своими помощниками на лежащие кругом пожитки Вернеке и пришельцев из Шоппинсена, Зеста и Гамма.

— Господи, помилуй! Еще и это!.. Где же ваши обещанья? — спросила убитая горем и обессиленная хозяйка "Роз".

— Что значат обещанья? — насмехался Книппер-доллинг.— Разве я обещал, или пророки? Дай-ка лучше

240

 

твои сокровища, накопленные ростовщичеством, старая брюзга.

— Разве мы,— кричали в свою очередь пришельцы,— для того пришли сюда чтобы быть ограбленными? Нам обещали совершенно иное!

Тут Книппердоллинг совершенно рассвирепел и спросил сурово:

— Что нужно вам, ленивые брюханы и прожорливая саранча? Отца Небесного взыскуете вы или ада? Преклоняетесь перед советом Господа или заветом Ваала? Меч да падет на вас, если вы согрешите хотя одним звуком. Разве вы не делите с нами свободу, воздух, жизнь, воду и пламя, соль и землю? А мы не смеем поделить с вами ваши проклятые, заплесневелые деньги? Бойтесь, безумцы, меча, говорю я вам.

Угрозы подействовали, и грабеж беспрепятственно продолжался своим порядком.

— Время не терпит,— промолвил Ринальд, обращаясь к Анжеле.— Пора, если вы намерены спасти что-либо из добра мастера Людгера.

Помня свои обязанности по отношению к отцу и сознавая, что она не в силах помочь бабушке, Анжела последовала за Ринальдом.

Медленно и молча двигались они по улицам, содрогаясь при виде попадавшихся им на глаза картин.

Время масляничного угара приближалось к концу. И раньше, с давних лет, эти дни года отличались в Мюнстере безудержным разгулом; теперь же, под влиянием происходящих бесчинств, они приняли особенно разнузданный, нахальный характер. По улицам шатались взад и вперед уже не отдельные замаскированные бездельники: грязные шутки черни нашли многочисленных выразителей. Все, что почиталось до сих пор священным или достойным уважения, сделалось теперь мишенью для самого беспощадного глумленья. Целый город обратился в сумасшедший дом.

Кузнец Губерт Рюшер напялил на себя одежды каноника и запрягся в плуг, а гогочущие шуты гнали его по мостовой и скакали по сторонам.

Шутовское общество молодых людей, известное в народе под кличкой "шинкари", соорудило на этот раз отвратительную, горбатую, в человеческий рост куклу — подобие епископа — и возило ее среди бела дня по городу, с факелами, при трубных звуках и взвизгиваниях флейт. На рынке состоялось торжественное заседание уголовного

241

 

суда, и подсудимого приговорили, как языческого епископа, завзятого пьяницу и позор человеческого рода, к смертной казни через сожжение на костре.

Еще не потухло пламя костра и голубоватые искры бегали по обратившейся в пепел кукле, когда задыхающаяся Анжела добралась с Ринальдом до дома отца.

 

 

Глава VII

ПРИЗНАНИЯ И МУКИ ЛЮБВИ

 

Дом мастера Людгера невольно вызывал сравнение с незыблемой скалой среди бушующего моря. Мир и тишина царили в покоях; непоседливый хозяин покинул их, чтобы принять участие в уличных беспорядках. Анжела и Ринальд были одни в приветливых комнатках. Девушка, в изнеможении, опустилась в широкое кресло, а ее светившийся и грустью, и радостью взгляд не отрывался от друга ее детства и выдавал ее смущение.

— Я стою перед вами, моя дорогая, точно жалкий грешник,— неуверенным голосом прервал наконец молчание Ринальд, терзаемый потребностью самоосуждения.

— Почему, Ринальд?

— Ваше внезапное появление так поразило меня, словно вы поймали меня на месте преступления. Я думал, вы далеко, и вдруг... Я до сих пор не могу придти в себя... Это — колдовство, это чудо!

— Не осуждайте меня, Ринальд, за то, что я покинула родной угол. В доме бабушки я чувствовала себя в большей безопасности, чем в кругу отцовских товарищей. К сожалению, теперь все переменилось; я сама не знаю, что меня ждет и где придется мне очутиться.

— Ваш батюшка найдет исход, он должен вырвать вас из этого водоворота, который с каждым днем все свирепее засасывает наш город. Если бегство еще возможно, то теперь самое время. Неприятель воздвигает лагерь с поразительной быстротой. Город окружен; кто знает, долго ли будет свободен въезд и выезд из него? Епископ намерен окончить игру одним ударом.

— Безумцы, зачем восстали они на своего отца? — проговорила Анжела.— Поверьте мне, Ринальд, епископ — благородный человек.

242

— Как легко обворожить женское сердце! — проворчал студент сквозь зубы и даже топнул в негодовании ногой.

— Что с вами? — спросила девушка.

— Будьте добры,— насмешливо отвечал он,— назвать мне хоть один честный поступок этого достойного господина. Я лично мало знаком с благородством его души.

Анжела уже раскрыла было рот для поспешного ответа, но, опасаясь выдать слишком явно свою заветную тайну, спохватилась и ответила сухо:

— Соберитесь с мыслями, Ринальд, может быть, и в вашей памяти найдется случай, доказывающий снисходительность графа. Мне кажется, по отношению к вам он сдержал свое слово.

— Гм... Так и вам известно, что я, только благодаря капризу графа, гуляю на свободе? — надменно спросил Ринальд.— Какую цель преследовал он при этом, выше моего понимания. Думаю, он принял во мне участие только потому, что хотел избежать назойливых приставаний моего старого опекуна. Старик хотел загладить этим свою ошибку, в которую он впал, отрекшись от меня за мое чистосердечие.

Анжела сказала, добродушно улыбаясь:

— Если это и так, Ринальд, то я все-таки просила бы вас чем-нибудь вознаградить доброго пастыря за его раскаяние. Выйдите из того опасного круга, в котором вы запутались. Вы слишком честны, чтобы одобрять совершавшиеся вокруг нас насилия, и достаточно умны, чтобы ждать добра от этих заблуждений.

Ринальд покачал головой.

— Я не так легкомысленно меняю знамя моих убеждений. Из мрака к свету! Путем смерти к жизни! Вот мой девиз. Германия колеблется на своих устоях, отечество грозит преобразиться под натиском бури. Могут ли быть договоры с тиранией? Она стремится связать нам и язык, и руки, а на наше сознание наложить оковы. Если душа жаждет свободы, тело подлежит беспощадному уничтожению. Или полное возрождение, или пусть вовсе его не будет. Алтари наши запятнаны, а потому — долой их! Наши нравы порочны и напоминают языческие, а потому их надо пересоздать заново. Надо уничтожить расточительность и помочь беднякам. Своеволие единичных личностей должно уступить место неумолимой строгости закона, общего для всех. Нет, новый Союз будет

243

 

походить на старый не больше, чем пламя на воду, сияние солнца на полуночный мрак. Другого спасения нет!

— Я не понимаю, Ринальд, сокровенного смысла вашей речи, но сердце мое полно боязни. Как бы было хорошо, если бы тысячи миль отделяли нас от этого города! Я бы не боялась ни за отца, ни за бабушку, ни за вас!

— Ты боишься за меня, Анжела? — спросил, не помня себя от радости, Ринальд.— Так я еще не окончательно потерял тебя, мое бесценное сокровище?

В сильном испуге вырвалась Анжела из его объятий и спросила:

— Потерял?.. Меня?.. Что должно это значить?

— Я с ума сошел! — проговорил Ринальд, схватившись за голову и как бы сердясь на минутный порыв.— Разве можно вам понять мои глупые речи? Действительно, вы сокровище, только не мое. И как мог я потерять то, что мне не принадлежало? Я тот бедняк, которому снился клад; а когда жаворонок разбудил его, он вновь сделался нищим, задремавшим под кваканье лягушек.

— Вы строги к себе, да и ко мне тоже,— тихо промолвила Анжела, и слезинка затуманила ее глазки.

— Сердце женщины мягко как воск,— горячо продолжал Ринальд.— Оно готово страдать не только по жениху или другу. Хоть я и стал вам чужим, пролейте все-таки хоть одну слезу над моей участью. Возможно, что вы и правы, что я паду в предстоящей битве, что и этот город со всеми его распрями обратится в одну общую могилу. Но что значат несколько тысяч людей в экономии всех народов земного шара? Пусть здесь погибает свобода: в другом уголке вселенной она воспрянет вновь. Предначертания судьбы должны исполняться. Гус умер на костре, но еще жив Лютер. Лютер проклял иконоборцев Карлштадта, но они еще не вымерли. Голова Мюнцера слетела на плахе, но из каждой капли его крови выросли полки анабаптистов, и мир будет заселен ими. Пусть же прольется и моя кровь, лишь бы она принесла обильную жатву. Кому какое дело до человека, у которого нет ни отца, ни матери, ни друга, ни возлюбленной?

Анжела вскочила и в слезах выбежала в соседнюю комнату. Ринальд замолчал с сокрушенным сердцем. До него доносились всхлипывания девушки. Он пошел за ней желая ее утешить.

— Зачем ты говоришь такие вещи, Ринальд? — с нежным упреком обратилась к нему Анжела.

244

 

— Ты обо мне плачешь?

— Слезы — это моя молитва к Богу, я прошу Его просветить твой разум!

— Ты за меня молишься, Анжела?

— Я не переставала думать о тебе, Ринальд.

Он снова заключил девушку в объятья, она не сопротивлялась и склонила голову к нему на плечо.

— Так слушай же,— начал он нежно.— Слушай: я люблю тебя, люблю безумно.

Она покачала головой.

— Ты сомневаешься во мне, в моей клятве? Возможно ли сомненье в такой священный час, когда я после долгих лет дерзнул открыться тебе в любви?

Девушка взглянула на него долгим взором, как бы стараясь проникнуть в его душу.

— Ты любишь меня, а не хочешь исполнить моей просьбы, не хочешь своротить с опасного пути,— прошептала она.— Ты любишь меня, а не перестаешь терзать мое сердце? Ты любишь меня, а говоришь о своей смерти и вызываешь в моем воображении картину твоей ужасной гибели?

Ринальд на мгновенье задумался, но затем решимость блеснула в его взоре, и он твердо ответил:

— И все-таки я люблю тебя, Анжела!

Девушка закрыла лицо руками. Она поняла, что теперь всякие просьбы были бы напрасны. Тот, кого она любила, возбуждал в ней чувство негодования как вероотступник. Тем не менее она была счастлива, узнав, что он ее любит: он изменил алтарю, но ей остался верен. Его верность — ей порука, что настанет время, и он отвернется от тех идолов, которым теперь курит фимиамы. Она простила ему свои страдания... Быть его ангелом-хранителем — вот заветная мечта ее сердца, и Анжела твердо надеялась теперь, что эта мечта осуществится.

Наступившее молчание тяготило молодого человека.

— Не пора ли подумать о деле, для которого мы пришли сюда? — спросил он добродушно.— Магистрат дал мне чин прапорщика, и под моим надзором находится часть насыпи у Биспинских ворот. В ней есть старый склеп; суеверные люди не отваживаются туда проникнуть, а охотники до чужого добра знают, что там нечего взять. Я бы хотел припрятать в этом укромном месте все наиболее ценное из имущества мастера Людгера: сам он ведь и не подумает об этом.

245

 

Разделяя план Ринальда, Анжела принялась разбираться в шкапах и ящиках и вынула несколько ценных вещей, над сохранением которых стоило потрудиться. Тут были подарки князей и знатных господ, друзей и близких, скромные украшения покойной матери и, наконец, наполненный золотом железный сундучок, обернутый полотном.

При виде этой драгоценной вещицы, Ринальд шутливо заметил:

— А я не подозревал, что твой отец такой богач! Анжела задумчиво взглянула на сундучок и сказала, передавая его Ринальду:

— Отец никогда не прикасался к этим деньгам, потому что они епископские, а епископ оскорбил его гордость артиста, предложив ему их. Это — плата за картину святой Елены...

— Постой! Говори правду! — прервал ее Ринальд в сильнейшем волнении.— Сознайся: это плата за твое собственное изображение?

— Да,— ответила, слегка покраснев, но не смутившись, Анжела.— Отец нарисовал мой портрет в царском одеянии Елены. Таков был его каприз.

— Проклятые деньги! — и Ринальд с угрожающим видом приподнял сундучок.— Я понимаю, почему твой отец не хотел к ним притрагиваться... Твой портрет!.. Проклятье! Какая цель была у епископа? Зачем понадобилось ему, чтобы твой портрет красовался на стенах Дюльменского замка?

— К чему эта злоба? Ты — загадка для меня, Ринальд. Епископ поступил с тобой великодушно, а потому я и верю в его добропорядочность, хотя видела графа только мельком, и то только раз, в день присяги.

Ринальд в смущении опустил глаза; Анжела стояла перед ним в гордом блеске невинности; и пыл, и смущение Ринальда сделались ей понятны, она остерегалась передать ему дословно свой разговор с епископом и, как и раньше, промолчала о своем участии в освобождении Ринальда.

Простота, с какой она рассказала о своем посещении епископского дворца, совершенно обезоружила студента; он упал перед Анжелой на колени и в раскаянии молил ее:

— Прости мне, моя дорогая, мои прегрешенья перед тобой! Я не решаюсь сознаться в них, так тяжелы они. Прости мне, как прощает Отец Небесный греховную жизнь человека, обращающегося к Нему с горячей мольбой о помиловании!

246

 

— Ты ничего не сделал, Ринальд, такого, за что тебя нельзя было бы простить, — ответила Анжела, смеясь и забыв весь мир под наплывом радостных ощущении.

Под окнами забили барабаны. Ринальд вскочил.

— Мне пора в окопы. Главнокомандующий и начальники частей идут проверять часовых. Эти драгоценности я отнесу в безопасное место и, если смогу, вернусь еще сегодня же. А тебе Анжела — моя Анжела, не так ли? — я поручаю извиниться перед твоим отцом, как только он вернется домой, за наш грабеж. Прощай, ненадолго! Я ухожу от тебя таким счастливым, каким еще ни разу не бывал. Бог не покинет нас, и звезда счастья закатилась для нас не навеки. Теперь, Анжела, теперь я уже не ищу смерти.

— Я исправлю его, наставлю на истинный путь и спасу его,— прошептала ему вслед Анжела.

Когда отец ее вернулся домой, он нашел в лице дочери бесстрашную праведницу.

Близость Анжелы, точно близость небожителей, наполнила опечаленного отца неземным счастьем.

—Постой минутку, я сложу свою ношу, которая спрятана у меня под плащом, а потом как следует обниму тебя.

С этими словами он чрезвычайно осторожно вынул две картины и сложил их в угол. Затем, со слезами на глазах, заключил он дочь в объятия и, прыгая как ребенок, засыпал ее такими ласковыми словами, какие могут придти в голову разве только жениху.

— Ты опять будешь со мной, и навсегда со мной? Ты теперь уже больше не покинешь меня? Пусть Стальговен заботится о бабушке, не лишай меня твоих попечений. Можешь не беспокоиться; я пораздумал и опомнился. Sang-Dieu! To, что теперь делается в Мюнстере, не может продолжаться. Я знаю об этом из лучших источников, из первых рук. Взгляни, голубка, как это дурачье отделало картины. Я тайно унес их из богомерзки разграбленного собора.

Он с грустью в сердце развернул перед ней две картины: образ Иоанна, писанный на железной доске, и Божией Матери, почти в естественную величину, на полотне. Они были сорваны с подрамников, значительно попорчены и наскоро закатаны художником, чтобы их можно было пронести.

—Взгляни! — продолжал огорченный Людгер.— Вот образцовое произведение старца-монаха Франко, а вот

247

 

поразительное творение талантливого Вильгельма Рейнского1. Грубый штукатур Бернгард Мумме вырвал их из рамы и попортил. Из чувства благоговения перед святыней и талантом художников я сделался вором.

Дело, дочь! Так как уже смеркается, то я запрячу плоды моего воровства в кладовую. Подожди, я скоро вернусь.

Он ушел со своим драгоценным кладом, а Анжела стала, по привычке, заправлять лампу. Едва вспыхнуло яркое пламя и Анжела собралась пойти запереть дверь, как чья-то мужская фигура с легкостью и проворством кошки проскользнула в комнату, остановилась на мгновенье, как бы чем-то озадаченная, на пороге, и с подавленным криком радости упала к ногам девушки.

До безумия испуганная, Анжела отскочила назад; из-под башлыка короткого, толстого крестьянского плаща показалась красивая русая голова; полные смущения и нежности глаза глядели с мольбой о прощении, а чарующий голос шептал нежные слова:

— Не отталкивайте меня, прекраснейшая в мире и боготворимая мною с верностью оруженосца; ради любви к вам я презрел смертельную опасность.

На коленях перед дочерью Людгера стоял красавец Христофор Вальдек, паж епископа.

Узнав его, девушка спросила в испуге:

— Сударь... Что вам угодно, сударь? Что привело вас в этот город, в этот дом?..

— В этот город, в этот дом, в среду еретиков и под топор палача? Моя любовь, моя любовь! С прошлого мая месяца я уже не человек: я пылающий факел, пожирающий самого себя. Я продал бы душу дьяволу, лишь бы вырвать вас из мира и сохранить для себя, и заставить вас смилостивиться надо мной; но я не нашел такого чернокнижника, который обучил бы меня магии. Наконец, когда моя страсть и грозящая вам опасность достигли крайнего предела, я понял, что человеческая храбрость достигнет всего — и, без дьявола и колдовства, смело ворвался в эту Гоморру. Не отталкивайте меня,— или я заколю себя перед порогом вашей двери.

Юноша указал на блестящий кинжал, а искаженное волнением лицо ручалось за правдивость его торжественного

_______________

1 Вильгельм Рейнский или Кельнский — живописец 1350—1370 годов, которого прославляли немецкие летописцы.

248

 

уверения. Анжела подняла дрожащего, как в лихорадке, Вальдека.

— Вы больны! — проговорила она, всплеснув руками.— Вы в лихорадке, вы говорите безумные речи, сударь. Зачем губите вы вашу молодость? Что может прельщать вас в бедной девушке? Вы вращаетесь при дворе, рождены быть графом, рыцарем, а я — дочь художника. Вспомните, как вы молоды: я много старше вас. Пощадите, наконец, мое сердце; разве мне легко видеть вас в таком отчаянии? Спрячьте кинжал и придите в себя.

Просьбы Анжелы произвели сильное впечатление на исступленного юношу. Он спрятал кинжал, схватил Анжелу за руки и сказал более спокойным голосом:

— Клянусь Богом и вашей невинностью, я не пьян, не зол и не сумасшедший. Если любовь, которая охватила меня, безумие, то в мире нет ничего лучшего, чем такое сумасшествие. Но простите, я надоел вам своей речью. Я не для того пришел, чтобы терзать вас. Я пришел, чтобы увести вас. Пойдемте!

— Сударь! Что с вами? — вскричала Анжела и вырвалась из его рук.

— Что тут такое? Что с тобой? — спросил вошедший Людгер, не заметив молодого пажа.— Sang-Dieu! Боже, прости мне, я божусь, как конюх! Но, ради Создателя, что нужно этому человеку в моих комнатах?

Появление художника окончательно смутило юношу, и он заговорил убежденно и быстро, но уже без прежнего воодушевления.

— Не сердитесь, дорогой мастер. Я здесь для того, чтобы помочь моим друзьям, вам и вашей дочери. Епископ решил никому не давать пощады, кто до начала осады не покинет добровольно городских стен. Воспользуйтесь мгновением, дорогие мои; завтра по вашим башням и валам загремят пушечные жерла. Знамена воздвигнуты, окопы сооружены. Перед Либфрауенскими и Людгерскими воротами расположились набранные епископом полчища. На пепелище святого Морица раскинул палатку главнокомандующий Штединг. Вы окружены со всех сторон. Тайно и переодетым проскользнул я сюда; там, в лагере, могут счесть меня за перебежчика. Я нашел священника, скрывающегося еще здесь. Он сообщил мне, что есть ход, который идет от одного дома во двор епископа, к слабо укрепленному рву по ту сторону реки. Следуйте за мной.

249

 

В течение речи Христофора художник обнаруживал волнение. Он уже колебался, не принять ли предложение пажа.

Но в это время Ринальд, внезапно войдя в комнату, загремел:

— Черт возьми. Что я слышу,— и он смерил горящими глазами пажа и Анжелу. Девушка поспешила к нему навстречу, но он, отстраняя ее, продолжал, обращаясь к Людгеру:

— Кто, кроме глупцов, рассчитывает на великодушие Вальдека? Разве не подверг адским мучениям подчинившихся ему жителей Цесдорфа и Варендорфа? Кто ты, лукавый искуситель? Как тебя зовут? Отвечай же!

— Я не обязан давать тебе ответ, еретик,— грубо ответил Христофор.

Ринальд поднял сверкающий меч.

— Ты хочешь, чтоб я проколол тебя, щенок? Анжела защитила собою пажа. Испуганный Людгер схватил левую руку своего друга.

— Ты дрожишь за этого кудрявого мальчугана? — злобно спросил Ринальд.— Что это значит, Анжела?

— Эх, что значит твой крик и твоя запальчивость, Ринальд! — возразил Людгер, и слова полились из его уст неудержимым потоком:

— Кто дал тебе право допрашивать мою Анжелу? Morbleu! Что тебе за дело, если Анжела сносит присутствие молодого человека? И даже если бы она его любила? Разве она когда-нибудь беспокоилась о твоем расположении?

Анжела решительно встала между молодыми людьми и проговорила, обращаясь то к Христофору, то к Ринальду:

— Благороднее этого врага вы, господин юнкер, не встретите в целом городе. А к тебе, Ринальд, я обращаюсь за помощью. Проводи этого юношу и выведи его невредимым из города. Благороднейшая цель привела его сюда. А вы, благородный молодой человек, если вы когда-нибудь считали меня достойной уважения, исполните мою просьбу. Не огорчайте меня и вашего высокого покровителя. Идите, идите же, ночь надвигается, и скоро на каждом шагу расставят дозорных.

Быстро и властно схватил Ринальд руку Христофора. Напрасно пытался юноша проститься с Анжелой. Стремительно и не подарив любимую девушку даже

250

 

взглядом, Ринальд увел порученного его охране молодого человека.

— Скажи, пожалуйста,— подступил к Анжеле Людгер— что мне прикажешь думать о поведении Ринальда? У него такой тон, как будто он твой глава.

— Ты угадал отец,— чистосердечно и ласково ответила Анжела.— Мы любим друг друга. Как только окончатся бедствия нашего города, Бог освятит наш союз священным обрядом.

Sang... Боже мой! Язык мой прилип к гортани! Без моего разрешения? Вы скрыли от отца, что ему надлежит знать первому. Нет, Ринальду не быть твоим мужем... Я уже просватал тебя и дал за тебя слово. Ты выйдешь замуж за Герлаха фон Вулена.

— Отец! Ради всех святых! Как могли вы?..

Parbleu! Я хорошо придумал. Дворяне останутся, в конце концов, господами и положения, и имений, а тогда Герлах фон Вулен, без всякого сомнения, сделается бургомистром. Я вбил себе в голову,— добавил Людгер, добродушно улыбаясь,— что буду целовать твое платье, как подобает жене бургомистра.

Убитая этой вестью, Анжела упала без чувств в объятия отца.

 

 

Глава VIII

ПРОРОКИ И ПАРТИИ

 

В течение немногих дней внешний и внутренний вид злосчастного города изменился до неузнаваемости. Окруженный лагерем, как бы сжатый кольцом из оружия, Мюнстер, только благодаря своим окопам, удержал некоторое свободное пространство впереди своих стен. И стар и млад с увлечением работали над возведением укреплений, которые уже заслоняли собой крыши самых высоких зданий. Дороги были отрезаны, но мюнстерские граждане надеялись на свои запасы, к тому же им не представлялось никакой надобности увеличивать число своих приверженцев, так как и дома, и улицы кишели пришельцами. Из лагеря в город поодиночке переходили солдаты, частью для того, чтобы насладиться его прославленной свободой, частью желая избежать нужды, свирепствовавшей в лагере епископских приверженцев, так как купцы и крестьяне боялись

251

 

вступать в какие-либо сношения с этими дикими шайками, более известными в качестве разбойников, чем в качестве храбрецов.

В стенах осажденного Сиона всего было вдоволь. Количество ртов никого не смущало. Новообращенные спокойно ждали чудес, которые ниспошлет им Небесный Отец. Таким образом жили изо дня в день.

Это было какое-то беспорядочное существование. Часы, большей частью разбитые, колокола, превращенные в жалкие обломки, не призывали больше к молитве. Церкви стояли в развалинах, разграбленные и опустошенные, школы были закрыты, судилище пусто. Рынок превратился в арену возмущения и разных мистерий. За исключением валов, где обыватели стойко исполняли свои обязанности, повсюду был страшный беспорядок.

В городе царствовало вообще мрачное недовольство и озлобление, столкновения между партиями уже носились в воздухе. Патриций не мог простить простолюдину его минутного превосходства, простолюдин, хотя и одетый в богатые лоскутья ограбленного им леновладельца, никак не мог забыть его былого богатства и силы.

Об этом и о многом другом вели таинственный разговор двое мужчин, медленно направлявшихся к дому Германа Рамерса. Один из них, в грязном кожаном нагруднике и шароварах, был старший бургомистр Герман Тильбек; его спутник, носивший шлем, панцырь и кольчугу, был никто иной, как Герлах фон Вулен. Указывая на темный, сырой, узкий вход в дом Рамерса, Тильбек произнес:

— Это здесь, войдем!

Герлах быстрым взглядом окинул резьбу, украшавшую балкон над дверьми, и сказал:

— Эти драконы с разинутыми пастями — верный портрет того, кто скрывается тут. Кстати, с каких пор этот мошенник здесь?

— Он удалился от света для беседы с Небесным Отцом с тех пор, как булочник Маттисен одержал верх над ним,— ответил Тильбек.

Друзья взобрались наверх и вошли в тускло освещенную комнату. Плотный тяжелый занавес делил ее на две половины. Перед занавесом на полу сидел Ян Бокельсон, с полузакрытыми глазами, как будто в глубоком сне.

Друзья с низким поклоном остановились в почтительном отдалении от пророка, и Тильбек робко заговорил:

252

 

— Мы будем скромны. Скажи, что тебе открылось? Слишком долго ты стоишь вдали от общественной жизни, а она в тебе так нуждается!

— Праведный дремлет, когда грех бодрствует, но день засияет для праведников.

— Мы надеемся на это,— отозвался более смелый Герлах.— Республика похожа на погибающее судно, носимое волнами; неужели руки, имеющие возможность бросить ему якорь спасения, останутся связанными?

— Конечно нет! — ответил пророк.— Отец открыл мне дела будущего. Слушайте меня. Я хотел мира, но побеждает меч. Если бы мы промедлили еще три дня, все бы пропало. Маттисен забыл свои обязанности судьи и превратился в тирана. Господь его накажет. Господь не хочет, чтобы бразды правления находились в руках ничтожества. Соль земли да восторжествует! Вы и ваши братья — соль земли.

— Если знатный род и ум, рассудительное мужество и благородные цели возвышают людей, то мы по праву можем причислить себя к первым в стране,— заметил Герлах.

— Господь отдает дерзкого в ваши руки.

— У Маттисена и Книппердоллинга множество приверженцев. Как нам начать дело?

— Мужественное слово и смелое дело всегда одерживают победу.

— Не дашь ли ты нам какой-нибудь знак? Не выступить ли внезапно перед народом, приверженным к Маттисену, и не успокоить ли его твоими речами, сладкими как мед? — спросил Герлах.

— Я ничтожнейший раб неба,— после продолжительной паузы ответил Ян,— мои уста должны молчать. Вы сами устроите все дело; власть будет в ваших руках.

Герлах недовольно пожал плечами.

— Не того мы от тебя ждали,— вкрадчиво заметил Тильбек.— Под твоим знаменем мы победим. Обаяние Роттмана пало, но чернь ненавидит нас, она умертвит нас, если ты не наложишь на нее узды.

— Разве я всемогущ? — дико вскрикнул Ян, и снова воцарилась продолжительная пауза.— Что вы намерены предпринять, если победа останется за вами?

Герлах смело воскликнул:

— Свободное рыцарское государство! Долой епископа! Свободный город во главе с благородными правителями

253

 

чистой веры, как ты ее проповедуешь, а Роттман распространяет. Твой пророческий дар да направит наши шаги. Император по горло занят разными делами и только тогда заметит созданное нами государство, когда уже будет поздно.

— Я недостойнейший из моих братьев и принадлежу Господу; но я испытаю вашу силу, так повелел Всемогущий. Завтра буду на Рынке. Принесите с собой оружие, и с Божьей помощью нечестивый сам обнажит перед нами свою слабую сторону. Не беспокойте меня больше, друзья!

Патриции вышли.

— Мы не стали умнее от его разговоров,— проворчал Герлах.— У пророка всегда в запасе какая-нибудь хитрость или двусмысленность. Как вы полагаете, Тильбек?

— Я рассчитываю на его зависть,— с хитрой улыбкой ответил последний.—Ведь обоим посланцам Божиим тесно вместе. Я за спокойное выжидание; да и что нам делать? Мы дали себя увлечь слишком далеко. Эта сволочь совсем от рук отбилась, и еще неизвестно, какие новости преподнесет нам епископ. Подвернись только случай, и мы уж его не упустим!

— Хитрый лейденский мошенник должен, наконец, открыто пристать к нам,— отозвался Герлах.— Толстый Маттисен будет его дразнить до тех пор, пока... ну, увидим, что покажет нам завтрашний день.

В то время, как эти достойные мужи, разговаривая таким образом, возвращались к своим друзьям, перед удалившимся от света пророком стоял уже другой приглашенный, на этот раз человек из народа, кузнец в черной от копоти одежде.

— Я отчасти виноват в беспорядке, царствующем теперь в нашем добром городе,— смело говорил Губерт Рюшер.— Моя горячая кровь и острый язык вестфальца виной тому, что я говорил в то время, когда благоразумнее было молчать; но, клянусь, я взялся за ум; опьянение прошло. Я не стану говорить о папе и епископе; я с ними не подружусь ни за что на свете; но власть голландского булочника невозможно долее переносить. Ты хоть и его земляк, но я считаю тебя ученее и набожнее. А потому научи, как нам избавиться от баварского молодца?

— Не суди апостола, выдающего себя за посланца Божия,— ответил Ян.

254

 

— Ну, да, я знаю; ворон ворону глаз не выклюет. Но он в своих проповедях преследует тебя насмешками за то, что ты мирно живешь в уединении.

— Если он насмехается над праведником, Господь его накажет. Будем молиться, мой брат, молиться и любить.

— Молиться? Пожалуй, я — друг молитв и пения. Любить? Пожалуй; но молитва Маттисена это — злоба, проклятия и ругательства. Любовь Маттисена совсем особого рода. Разве ты не знаешь о ночных собраниях мужчин и женщин, устраиваемых ложным пророком в доме Книппердоллинга, об огненном крещении, происходившем там? Как только Маттисен доходил до двадцать восьмого стиха первой главы первой книги Моисея, так лампаду опрокидывали и бесчинствовали напропалую!

— О, пощади мой слух от нечестивых речей и не повторяй клеветы, распускаемой на наш счет язычниками,— набожно произнес Ян.

— Да поразит меня гром, если все, что я сказал, неправда,— с жаром возразил Губерт Рюшер.— Это устроено для того, чтобы доставить удовольствие этому волку в овечьей шкуре и проклятым богачам да дворянам. Он хочет сделаться главой города, и леновладельцы тайно держат его сторону. Но наши занятия пришли в упадок; богачи зарывают свои сокровища, заставляют нас терпеть нужду и даже не щадят чести наших жен и дочерей. А потому мы хотим спихнуть это чучело — и тебя, как более достойного, поставить на его место, чтобы благословение Божие сошло на нас, и чтоб неприятель ушел от наших стен. Ты всегда проповедовал мир, дай же его нам!

— Разве я всемогущий? — спросил Ян, точно так же, как четверть часа тому назад спросил у патрициев.

— Нет, ты не всемогущий,— чистосердечно ответил кузнец.— Ты такой же смертный, как и все прочие. Но многие вбили себе в башку другое: они считают тебя всесильным посланником Господа, ясновидящим, волшебником и тому подобное. Не скрою, что я тебя считаю умной головой, помышляющей только о том, как бы наловить побольше рыбы в мутной воде! Впрочем, я ничего против этого не имею; умнейший пусть занимает и почетнейшее место. Ты еще не дал нам повода к неудовольствию, и ты умеешь приручать людей медовыми речами. Того же мнения и многие из моих друзей, а потому держись за нас, ремесленников! Ты будешь нашим

255

 

старшим проповедником и будешь жить в довольстве, если только поможешь нам одолеть дворян и важных бар. Когда мы справимся с этими мошенниками, мы учредим народное правление и передадим себя во власть императора как свободный город государства, или заключим союзы с ганзейскими городами и со всеми странами, которые, в чем я ни чуточки не сомневаюсь, скоро последуют нашему учению и превратят мир в громадное, свободное, народное государство. Так помоги же нам поскорее достичь этого — ты, выдающий себя посланником Божиим!

— Я это сделаю, я это сделаю, неверующий, близорукий язычник, жид! Я это сделаю, и не пройдет трех дней, как дом моего отца очистится от нечистивых животных.

Пророк встал при этих словах и, тяжело дыша, приблизился к кузнецу.

— Дрожи, еретик, покайся! Обратись на путь истинный, ибо ты увидишь, как рухнет почитавшееся великим! Рыцари, графы и дворяне — враги Господа, но злейший Его враг — ложный пророк Илья. Господь хочет просветить твой разум. Ты на себе испытаешь исполнение обета. Смело заговори завтра с ложным пророком, и при этом слове он падет ниц, как языческие боги перед ковчегом завета. Да, завтра, когда на небе засияет солнце, все будет по-иному!

Ян замолчал и снова уселся на земле. Он дал знак вошедшим Рамерсу и Блусту увести кузнеца. Они исполнили это немое приказание.

После того, как двери за ними закрылись и замолкли шаги уходивших, занавес, у которого сидел Ян, всколыхнулся, и оттуда приветливо склонилось к нему улыбающееся личико Дивары.

— Я не вовремя посетила тебя, Ян,— тихо сказала она.— Как раз сегодня все ходят к тебе, и я едва ли улучу минуту уйти отсюда так же незаметно, как пришла; но ты меня должен вознаградить за обиды, причиняемые мне мужем.

— Утешься и надейся, Дивара! Ты слышишь, как все его ненавидят и презирают. Его господство не продлится долго; другой призван на его место.

В эту минуту кто-то громко постучал в дверь. Дивара снова скрылась за занавесом. Румянец исчез с ее лица, когда она услыхала грубый голос мужа, громко кричавший:

— Ян Бокельсон, слуга Божий! Открой двери, прикажи твоему дерзкому прислужнику удалиться.

256

 

— Маттисен! Что ему нужно здесь в эту пору? — промолвил Ян дрожащим шепотом.

— Я вижу, как отверзается передо мной могила! — также тихо сказала ему Дивара в ответ.

— Тише!

И лейденский пророк потушил лампу в ту минуту, когда гарлемский булочник, устранив с дороги Петера Блуста, силой ворвался в комнату.

Глубокий мрак, внезапно окруживший Маттисена, поразил его.

— Что это значит? Ян, где ты? — спросил он, объятый ужасом: ему показалось, что здесь кроется покушение на его жизнь.

— Сюда, мой брат, приблизься ко мне! — ответил ему второй апостол.

В то время, как булочник осторожно и нерешительно сделал несколько шагов вперед, боясь обнаружить свой страх, Дивара, как тень, проскользнула к дверям.

— Петер Блуст! — громко приказал Ян.— Божий ангел отходит от меня. Закрой глаза, чтобы его величие тебя не ослепило!

Петер послушно пал ниц у порога и, переступив через тело слуги, Дивара исчезла.

Близорукие глаза Маттисена едва заметили женскую тень, но все же он начал смелее:

— Что за комедию с духами ты со мной играешь, брат мой? Ты говоришь о лучезарных ангелах, а здесь царствует мрак могилы.

— Ты не веруешь, Маттисен; в противном случае твои очи были бы открыты для чудес! Петер Блуст, зажги опять лампу для этого слепца!

Когда лампа была зажжена, гарлемский булочник с любопытством оглядел комнату и приблизился к сидевшему неподвижно Яну.

— Я не допытываюсь, Ян,— начал он,— был ли у тебя страж небесного трона или жаждущая обращения язычница. Я прихожу как друг, не как шпион. Уж слишком долго, Бокельсон, ты живешь вдали от света и тяжких трудов, возложенных на нас Отцом. Почему ты их не делишь больше со мной? Смотри, чтобы филистимляне не напали на Самсона.

— Ты — избранник, ты — орудие. Я — дуновение ветра в тростнике. Тебе дано в удел могущество, мне — смирение.

257

 

Маттисен дружески опустился на землю рядом с Яном, который при этом немного отодвинулся в сторону и ощупал скрытое под его одеждой оружие, которое он всегда носил при себе. Маттисен, понизив голос, продолжал самым простосердечным тоном:

— Я не знаю, что и как нас разъединяет. Но в раздорах погибают даже сильнейшие. Теперь, когда мы одни, снимем маски и поговорим без громких фраз.

— Говори. Я готов слушать твои мудрые речи.

— Настало загадочное время. Неведомый дух творит чудо за чудом. Два чужестранца, вооруженные лишь скрижалями святого учения, стали во главе многолюдного города, и их простое слово служит законом. Но змей искуситель часто повергает в тревогу легковерную чернь. Эти дураки видят опасность перед своими стенами, видят, что обещания Писания не исполняются, и желают возврата к прежнему позорному состоянию. Еще немного, и влияние пророков погибнет, как погибла уже власть епископа и других. Ты грешишь против собственного благополучия и против нашего Небесного Отца, оставаясь в бездействии и с гневом удаляясь от твоего собрата. Когда мы соединимся воедино, ты пустишь в дело твою изобретательность и ум, а я — смелость и силу воли: тогда мы можем подняться и стоять высоко до тех пор, пока с города будет снята осада или пока нам не представится другого удобного выхода. Когда общественное добро перейдет из рук дьяконов в наши руки, нам, без сомнения, удастся избегнуть всякой опасности и вместе с приобретенными богатствами сбежать в дальнюю страну.

— Ты просветлен свыше, брат, и я отвечаю "да" на твое "да" и "нет" на твое "нет" Но что я могу сделать для твоего благополучия? Ты сам так плохо обо мне отзывался в своих проповедях, что теперь все по праву сомневаются во мне. Твое порицание огорчает меня до глубины души, ибо ты старше и опытнее меня и насквозь видишь все мои слабости и недостатки. Я очень робок мой брат, поэтому избрал себе в удел молитву и смиренно предоставил тебе всю власть.

Слова эти, сказанные слезливым, плачущим тоном нимало не укрепили доверия гарлемского булочника к Яну. Ему в них ясно почуялась опасность, которую он до сих пор едва лишь предугадывал. Его опасения превратились в мучительную уверенность, и он с удвоенным

258

 

рвением старался вновь привлечь на свою сторону ускользавшего союзника.

— Если я тебя порицал,— проговорил он со смущением,— то припиши это вспыльчивости моего нрава, а не моей злобе. Речь моя сурова; я держусь того мнения, что людей должно силой понуждать к добру. Ведь сам Бог, Бог Израиля — гневный, карающий Бог! Твоя наклонность к примирению, к укрощению возмущенных сердец, прощению и миру были мне ненавистны: они медленно ведут к цели. Теперь я убедился, что сила и кротость, спаянные воедино, вернее всего ведут к цели, и с новой верой возвращаюсь к тебе. Мы поделимся властью. В Новом Израиле сам Царь Небесный будет его владыкой, два наместника будут за Него управлять: — духовный будет Ян Бокельсон, светский — Ян Маттисен. В качестве неограниченных властителей силы и совести народной мы будем торжествовать до тех пор, пока нам самим не заблагорассудится удалиться. Друзья поддержат нас.

Ян спокойно выслушал этот план и сразу понял кроющиеся в нем хитрые козни.

— Пусть будет по-твоему, мой брат,— ласково ответил он.— Завтра мы опять выступим вместе перед народом, Роттман созвал их на праздник примирения; Дузентшуер воспламенится и возбудит в умах мысли о новом правлении, причем каждому будет казаться, что это его собственная выдумка. Мы объявим имена новых правителей государства и вынудим согласие у пораженной толпы. Конечно, хорошо было бы присоединить еще к этому кое-что вроде чуда, которое потрясло бы народ и дало бы ему высокое мнение о нашем могуществе.

— Я уже изготовил кое-что,— быстро отозвался Маттисен.— Ловкий лазутчик донес мне, что большая толпа жаждущих крещения выступила в поход из Голландии в Мюнстер. На этот раз они вооружены. Лазутчик пошел опять на разведку, и, как только донесет, что голландцы идут по его пятам, мы сами отправимся в лагерь неприятеля и вызовем его на бой. Когда епископские приверженцы увидят себя среди двух огней, они будут побеждены и оставят за нами поле битвы. Победа будет приписана нашему геройству, и мы — у цели.

— Аминь, мой брат! Вот моя рука.

— Искренно и чистосердечно, без обмана?

— Так же искренно и чистосердечно, как ты подаешь мне свою.

259

 

— Хвала Господу, соединившему нас, Ян. Прошу тебя завтра, как только засияет день, непременно быть в доме Книппердоллинга!

При прощании обоих апостолов тысячелетней империи, с той и другой стороны дано было немало обещаний. Маттисен поспешил на собрание верующих, которые он ежедневно, с наступлением вечера, устраивал в своей квартире. Ян позвал своего стража, доброго Петера Блуста.

— Пойдем со мной скорее к старому Дузенштуеру,— обратился он к нему с нескрываемым удовольствием.— Я немедленно должен поговорить с ним.

И пророк, в сопровождении Петера Блуста, отправился к богатому варендорфскому старейшине в Ницинкский монастырь с тем, чтобы побывать там раньше, чем разойдется собрание Маттисена. Вялость, которую напустил на себя лейденский пророк, совершенно оставила его и уступила место лихорадочной энергии, с какой отныне он и пошел к своей цели.

 

 

Глава IX

ПАДЕНИЕ МАТТИСЕНА

 

Под окнами Анжелы, едва обрисовываясь в утреннем тумане, проходило погребальное шествие. Ни колокольного перезвона, ни священников — ничего, что требует церковный устав. Одно лишь похоронное пение многочисленной толпы провожающих сопровождало печальную процессию. Простой нетесаный гроб, даже не прикрытый черным покрывалом, торопливо несли к месту последнего упокоения. Убогая обстановка и непристойная суетливость толпы наполнили душу Анжелы горьким чувством. Прислонясь головой к холодному стеклу окна, она промолвила:

— Это злую долю несчастной Елизаветы хоронят они. Мир этому праху! Она много выстрадала в жизни!

И что-то, похожее на удовлетворение, прозвучало в речах Анжелы.

Людгер стоял за спиной дочери и расслышал ее слова

— Смотри, Анжела, как бы не случилось чего-либо худшего. Все житейские испытания ниспосылаются нам свыше! Следует терпеливо сносить удары судьбы, а не пытаться пересоздавать ее с безумной дерзостью.

260

 

— Раньше вы говорили иное,— отвечала Анжела, строго взглянув на отца.— А теперь вы проповедуете терпение, и только потому, что собрались подвергнуть меня жестокому испытанию. Но знайте, отец: при всем моем послушании, я никогда не изменю религии и не соглашусь загрязнить таинство брака. Вы можете запретить мне последовать влечению моего сердца, но оставьте мне за это мою свободу.

Художник в замешательстве опустил глаза.

— Анжелочка,— проговорил он несмело,— ведь я забочусь только о твоем счастье. Дворяне забирают силу, господин фон Вулен, как храбрейший из мюнстерских вояк, наверняка будет первым из первых. А что даст тебе Ринальд? Латынь да шпагу?

— Я не ожидала от вас, отец, таких суждений. Но скажите откровенно: вы отказали Ринальду от дома? Не правда ли?

— Что за мысль, Анжела? — спросил рассерженный художник.— За кого ты меня считаешь? Да разрази меня... Ничего, ничего, я не стану божиться, но я был бы свиньей, если бы оскорбил этого честного малого... потому что... потому что ты его любишь. Нет, мастер Людгер не мужлан и помнит добро... Наоборот, не далее, как вчера, я сказал Ринальду, что его посещение доставляет мне огромное удовольствие, хотя для тебя у меня и есть другой на примете.

— Значит, вы не скрыли от него того, что составляет мое и его несчастье! — со страданием в голосе воскликнула Анжела.

Художник утвердительно кивнул головой.

— Отец, отец! — воскликнула девушка дрожащим голосом.— Да не накажет вас Небо; но я хотела бы видеть вас таким, каким вы были когда-то. Вы долго молитесь, но не святым угодникам; вы набожно распеваете псалмы и отвыкли от чужеземной привычки божиться; но ваши псалмы мне так же ненавистны, как божба! Я боюсь: в вас заглохли уже и сердечная доброта, и человеческое достоинство.

Людгер был убит. Его упрямство не устояло перед печалью любимой дочери, но ему не приходило в голову, как восстановить утраченное согласие. Наконец, он напал на путь всех слабохарактерных людей и стал утешать Анжелу тем, что грядущие дни полны неожиданностей; что неизвестно, что будет; что обещание еще не клятва и так дальше, все в том же безнадежно вялом тоне.

261

 

Трудно описать, каким ярким огнем загорелись глаза Анжелы, когда тот, о ком только что говорили, и кто занимал все ее помыслы, появился внезапно на пороге. В полной форме своего нового звания торопливо вошел Ринальд. Но как изменилось выражение его лица! Как неприветливо звучал его голос!

— Простите, что помешал вам! — сказал он, избегая взглядов Анжелы.— Бывшему другу да будет дозволено явиться в минуту несчастья с добрым советом.

— Бывшему другу? — переспросила с тоской девушка и протянула ему руку.

Он мимоходом пожал ее и продолжал, поглощенный тяжелыми мыслями:

— Запритесь дома, барышня! Сегодняшний день, если верить хоть половине слухов, наполняющих город, грозит новым возмущением. Одному Всевышнему известно, кто одолеет, потому что брат восстает на брата, слепой идет на слепого!

— Новые ужасы! — жалобно воскликнул Людгер.— Но послушай, Ринальд, говори же по-человечески. Разве ты не видишь, как моему ангелочку тяжело переносить твою суровость? Если бы ты знал, как я раскаиваюсь... Но я не должен...

— Кончай, кончай, отец! — молила Анжела.

Ринальд слушал, пораженный. Любовь, которую тщетно старался он заглушить в себе, озарила счастьем его загоревшийся взор, пожаром разлилась по его лицу.

Но в это время в комнату вошла Елизавета, в своем вдовьем траурном вуале, и прервала излияния Людгера.

— Я бы хотела, если вы позволите, мастер Людгер,— сказала она,— провести несколько дней в обществе вашей милой дочери: в моем печальном доме так пусто и грустно!

Прежде чем Людгер собрался ответить, Ринальд, не обращая внимания на присутствующих, обратился к Анжеле:

— Анжела, скажи мне, повтори то, чему я хочу верить, несмотря на все сомнения: скажи, что меня, меня одного ты носишь в своем сердце... и равнодушна ко всем графам и рыцарям на свете, и добрый отец не устоит перед нашей любовью и мольбами.

Анжела ответила:

— О, Ринальд, друг мой, поверь, один только злой дух недоверия и смятения, овладевший тобою, стоит на

262

 

пути к нашему союзу. Это также верно,— как глубока моя любовь к тебе, как то, что отец осчастливит нас своим согласием. Обещай мне... Вдруг Елизавета воскликнула:

— Постойте, разве вы не слышите? Колокола гудят... Все прислушались. Звонили в набат, возвещавший о пожаре, и в колокол ратуши.

— Начинается! — сказал Ринальд с тяжелым вздохом.— Берите свое оружие, пойдем вместе, мастер Людгер. Посмотрим, что сегодня пошлет нам Небо и его пророки. Анжела, я доставлю вам отца здравым и невредимым или не вернусь сам. Запритесь крепко в доме обе.

Он пожал руку своей подруге как человек, отправляющийся в далекое путешествие. Художник, растерявшийся от ужаса, после долгих сборов также горячо простился с дочерью.

— Скажи мне,— спросила Елизавета Анжелу, когда они ушли,— неужели годы и страдание так меня изменили, что Ринальд даже не узнает меня?

— Ты его знала? — рассеянно спросила Анжела.

— Он часто приходил к отцу и говорил со мной.

— Ах, Елизавета, он так любит меня, что ему ни до кого. Прости ему его невежливость ради нашей любви!

— Да, я вижу. Ты счастлива даже в самом страдании.

С этими горькими словами Елизавета принялась запирать и загораживать двери дома. Затем она обратилась к углубившейся в свои мысли Анжеле:

— Пойдем наверх, оттуда виден дом городского совета, а мне кажется, что весь народ сбегается туда.

Действительно, на улицах царствовало необыкновенное движение. Все решительно партии высыпали на улицу, словно сговорились посмотреть друг другу в глаза. Бургомистр, советники и цеховой старшина уже находились на рыночной площади, когда появился Маттисен, окруженный толпой своих сподвижников. Посреди них стояли четыре связанных человека — солдаты наемного городского войска, как это было видно по их одежде.

Гарлемец, похожий на Голиафа в своем грубом платье из звериных шкур, вооруженный огромной секирой, приказал дать залп из пушек, расставленных на соборной площади. Едва замолк их гром и на площади воцарилась глубокая тишина — пророк заговорил:

263

 

— В лице этих людей вы видите преступников, погрешивших против общины Нового Израиля. Они позволили себе вчера всякие бесчинства в доме одного из граждан; они поносили пророков. Я требую их смерти чтобы этот пример послужил к устрашению и исправлению других. Эти преступники должны быть привязаны к высокому липовому дереву и расстреляны. Сам Отец сегодня ночью внушил мне применить здесь это наказание еще неизвестное в стенах Мюнстера.

Вначале молчание сопровождало слова Маттисена. Драбанты пророка, торопясь выказать свое искусство в стрельбе, уже взялись было за оружие, да кучка ремесленников заволновалась.

— Губерт, пришло время действовать! — заговорило несколько голосов, и кузнец Губерт Рюшер смело потребовал к ответу пророка:

— Кто осмелится казнить этих людей, веря на слово голландцу? Где доказательства правдивости этого так называемого пророка? Где его непогрешимость, дающая ему право называть себя учителем других людей? Этот неизвестный беглец, бездомный булочник смеет распоряжаться нашим имуществом, возвышать свой голос в делах городского правления, правила которого неизвестны ему! Разве мы не дураки, что позволяем этому вралю выдавать себя за пророка и признаем себя его подданными? Если кого следует предать суду, то именно этого лгуна и обманщика! Истинная правда; я не откажусь от своих слов, клянусь жизнью!

Необычайная до сих пор прямота этого обвинения против внушавшего всем страх пророка ужаснула одних и возбудила глубокое сочувствие к себе в других. Ропот ремесленников возрастал, ревность драбантов ослабела. Бездеятельно, но полные напряженного ожидания, смотрели на эту сцену патриции. Все не сводили глаз с пророка: от его силы зависело все его спасение. Он и пустил ее в дело.

С быстротой молнии, как разгневанное хищное животное, напал он на кузнеца, бросил его на землю, наступил на него и поднял свою секиру.

— Ты клянешься жизнью в правоте своих слов, безбожник и мятежник! Да не будет тебя в числе сынов Израиля! Настал час Божьего суда!

Прокричав эти слова, он вонзил в спину бедняка свое тяжелое оружие.

264

 

— Горе мне! Ян Бокельсон, где ты? Братья... — простонал умирающий.

Но все руки опустились, все лица побледнели, у всех душа ушла в пятки. Правда, из рядов выступили Тильбек в качестве представителя от дворян, Редекер как предводитель ремесленников; они попробовали жаловаться, действовать. Но первый был чересчур испуган для этого, второй — слишком многоречив.

— Молчите! — как лев зарычал на них Маттисен.— Трепещите, клятвопреступники! Кайтесь, не то и вас ждет Божий суд!

— Не умолкайте! — воскликнул Герлах фон Вулен, подбегая к Тильбеку.— Беритесь за оружие. Уничтожьте лжепророка над израненным телом этого мученика.

— Небесный огонь да испепелит вас, язычники! — разразился Маттисен.

В это время из толпы народа выбежал Ян Бокельсон, с всклокоченными волосами, безумными глазами и широким мечом палача в руке.

— Победа Господу, победа справедливости! — выкрикивал он, как бесноватый.— Отцом даровано мне свыше разить мечом всякого, кто противится Божественным установлениям. Губерт должен умереть!

Губерт, боровшийся со смертью, услышал эти слова; он с трудом поднял голову и простонал:

— Ян, что ты обещал мне?

— Он еще жив? — спросил Маттисен и, полный вновь охватившей его жажды крови, вырвал ружье из рук соседа и пристрелил кузнеца.

Казалось, казненного окружили мертвецы. Все стояли неподвижно, пока пророк тащил на соборную площадь четырех солдат. Скоро раздались залпы ружей, умертвившие несчастных. Маттисен говорил тем временем потрясенному народу:

— Вот вам пример Божьего правосудия! Вырвите ж с корнем дурные мысли из сердец ваших. Не замарайте себя подобным же пороком. Слушайтесь также слов моего собрата, который долго говорил с Отцом. Как Моисею, получившему завет Божий среди пламени Синая, так и Яну, слуге Своему, Господь явил пламенный лик и дал завет нового Союза.

Когда все взоры обратились на лейденского пророка, он скорчил огорченную мину, поднял к небу распростертые руки и сказал, к изумлению любопытных слушателей: