Евгений Попов

РАССКАЗЫ

Журнал “Знамя” №5 1987 год.
OCR: KostiK, вычитка: Александр Белоусенко, 17.07.2004.
Библиотека Александра Белоусенко

Грибы
Странные совпадения
Щигля

Грибы

Я проснулся и не слишком рано и не слишком поздно. Немного полежал, глядя в потолок. Оделся, побрился и вышел.

Солнечно было на улице. Воскресенье. Всходила жара. Ложились тени. Высыхал асфальт.

Мрачный человек в полосатом, как тигр, пиджаке, но грязном, сидел у подножия гастронома №50, имея что-то перед собой. Мне бы его обойти, однако проклятая способность неизбежно встречаться с людьми взглядом опять мне помешала.

Я смотрел на мужика, думая о своем, а мужик мне и говорит:

– Самолет разбился в доску – одолжите папироску.

После чего я и вынужден был предложить ему сигарету «Ростов-Дон» из твердой коробочки.

– Курить в Сибири «Ростов-Дон», хоть пускай и козырные? Ну, ты даешь, братка, – заверещал полосатый, но не пояснил, что означают его странные слова.

– Не хочешь, так свои кури, – сказал я.

– Своих пока нету, – ответил человек и представился: – Страдаев Петр, рабочий.

После чего и рассказал мне всю свою жизнь, состоящую из детства, ФЗУ, Советской Армии, завода резинотехнических изделий и грибов.

– Я встаю рано! На зорьке! – возбужденно кося глазом, кричалявно повеселевший Страдаев. – Сажусь в электричку и с ходу в росный лес. Понял? Сосновые иголки щекотят мне кожу. Я становлюсь на колени, раздвигаю мокрую траву. И там – о, чудо! – еще мокрый гриб! Белый, с коричневой слизью. Прекрасный, братка, продуктик, который я с ходу ножом режу и с ходу ложу в козырное ведро.

Слушать его было приятно и не утомительно. Слова его были легкие и большей частью от меня отскакивали.

– Раздвигаешь траву, говоришь? А зачем? – рассеянно обратился я.

– Так ведь чудо же там! Там чудо! Гриб! Грибы – это необыкновенные продукты сельского хозяйства! Не фрукт, не овощ – ничего, а – все! – продолжал кричать Страдаев.

И только тут я заметил, что перед ним стоит эмалированная мисочка, полная до краев. А рядом помещается то самое, по-видимому, «козырное» ведро. Тоже эмалированное, прикрытое аккуратненькой тряпочкой.

– Пожалуй, и куплю, – сказал я. – Поджарю на сливочном масле.

– А почем продаешь? – раздался вдруг твердый голос.

– Совершенно по дешевой цене, – растерялся Страдаев, а я обернулся и обнаружил за спиной юного милиционера в красивой форме.

– Врешь! Собирайся! – сухо заявил представитель порядка.

– За что? Куда? – запричитал Страдаев. – Светка, Валерка – детишки! Своими руками. Плод усилий рук, – ныл он. – Вот и товарищ, например, могут подтвердить.

Милиционер тем временем крепко взял его под локоть. Я открыл рот:

– А ведь и правда он ничего, – сказал я.

– Так и я ничего, – рассмеялся милиционер. – А только существует порядок. Торговать надо в специально отведенных для этого местах. Вот сейчас составим протокол, штрафанем, а потом и пускай идет на все свои четыре стороны.

– Я бедный, – сказал Страдаев.

– Опять врешь. У тебя один пиджак тридцатку стоит, – справедливо возразил милиционер и поволок Страдаева.

Я сначала как-то немножко разгорелся, и мне даже захотелось идти в отделение спасать Страдаева или сочинить фельетон о том, что торгово-закупочные организации города плохо организовали закупку и торговлю, отчего и появляются около гастрономов различные «страдаевы».

Но после резонных слов про пиджак мне его спасать расхотелось, и они удалились, юный страж порядка и корыстный Страдаев, согнувшийся ради жалости в три погибели.

– Светка! Валерка! Детишки! – слышался его удаляющийся голос.

– А! Старик! Видел! Видел? Это же готовый сюжет. Как раз для тебя! А! Пиши! Пиши! – крикнул случившийся рядом один мой приятель.

И я ответил ему правду. Я завопил, воздев кулаки:

– Подите вы к черту! Надоело мне все это! Надоело! Я про красоту хочу писать и про одухотворенные отношения между людьми. Про то, как кто-то кого-то ненавязчиво спас и как это было в высшей степени благородно! Как седой учитель смотрит на кленовый листок и вспоминает свою прекрасную жизнь! И о том, как влюбленные жили долго и умерли в один день! К черту! К черту!

Приятель попятился и сказал, что в последнее время плохо стал понимать мои шутки.

А не понимаешь, так нечего со мной и разговаривать. Время уходит, как вода в песок. Не до шуток мне, не до шуток. Разве не понятно?

Странные совпадения

Видите ли, в чем дело, дело в том, что у нас в районе живет очень много элементов, носящих фамилии знаменитых людей. Они этим людям и не родственники, и вообще никто. А иногда даже позорят совершаемыми поступками свои и их звонкие фамилии.

Вот, например, был тут у нас на складах один элемент – сторож Суворов дядя Леня. Или дядя Леша. Я уже сейчас не помню. По-моему, дядя Леша.

И с ним в родстве состоял один начальник из райцентра, который работал там начальником какой-то экономической лаборатории и носил фамилию, какую бы вы думали? Мазепа. Его фамилия была Мазепа.

И вот этот самый Мазепа как-то приехал к нам на станцию в командировку и зашел к дяде Леше как к родственнику, чтобы поговорить и посидеть.

Сели они за стол. Выпили маленько, и дядя Леша пожаловался, что очень мало получает денег, работая ночным сторожем.

Родственник задумался.

– Так ты, наверное, на дежурстве спишь, – наконец сообразил он.

– Ну и что, что сплю. Это не играет роли. Я же на окладе, а выше оклада не прыгнешь. Это не играет, – справедливо возражал Суворов.

– Нет, играет, – сказал Мазепа.

– Так научи, – попросил дядя Леша.

И стал ждать. А Мазепа очень долго не отвечал, так как ел тушеную капусту со свининой. Он съел капусту и вытер жирные пальцы о салфетку. Потом вздохнул и стал учить Суворова.

– Э-э нет. Спать нельзя. Кто спит, тот все проспит. Вот ты попробуй когда-нибудь не спать на своем, пускай очень скромном, посту и увидишь, что заживешь очень хорошо.

– Так как же, – заикнулся было дядя Леша. – Ведь оклад?

– Все, все. Больше я тебе ничего не скажу. Но помни мои слова, что, кто спит, тот все проспит. Бывай здоров, Алексей. Приезжай в гости, а я пошел на поезд. Бывай.

И он уехал в райцентр.

А мужик дядя Леша очень удивился и никак ничего не мог понять. Но, зная родственника как человека умного и тертого, он решил довериться ему и испытать.

Поэтому в первую же дежурную ночь он сварил себе получифирь, выпил его с сахарком и примостился около склада в тулупе, держа ружьецо в охапку так, чтобы дуло оружия глядело на небо, а именно на созвездие Большой Медведицы.

А в ихнем складе, видите ли, несмотря на то, что он был хил и не имел даже путных замков либо пломб, хранились иногда вещи, очень необходимые для правильного ведения хозяйства.

В частности, туда как раз поступило новомодное стекло-куб. Это стекло-куб было такое ребристое, зеленоватое, размером чуть больше кирпича. Я даже и не знаю, как оно называется. Знаю только, что его вставляют в окна производственных предприятий, чтобы уменьшить шум работы, доносящийся с этих предприятий на улицу. Стены из него еще можно выкладывать. Будут почти прозрачные. И может, конечно, это стекло-куб пригодиться и в домашнем хозяйстве, потому что в домашнем хозяйстве может пригодиться все.

Ну так вот. Дядя Леша не спит. Любуется звездами и замечает между делом, что к складу тихонько подъехала легковая машина с выключенными фарами. И вышел из машины сгорбленный человек, который направился к складу и прямиком полез в его плохо запертую дверь.

– Стой! Стрелять буду. Так что ли надо? – прошептал про себя изрядно струсивший дядя Леша и заорал: – Стой! Стрелять буду! Ты куда?!

Но сгорбленный не сказал, куда. Потому, очевидно, что посчитал этот вопрос лишним. И без того было ясно, куда. Ничего не сказал и исчез в недрах склада.

Ну, время идет. Дядя Леша ждет. И дождался, что тот является. И еще более сгорблен, поскольку на плечах его покоится здоровенный мешок.

Неизвестный подошел к сторожу и стал его ругать:

– Ты что же это орешь, козел?!

Впрочем, его уже нельзя было считать неизвестным, так как дядя Леша без труда узнал в нем заведующего Михаила Петровича Глинку, про которого на предприятии шутили:

– Получишь Глинку.

– Я, я…— сказал дядя Леша, – я, я…

– Ты, ты, – передразнил его узнанный незнакомец, – ты, ты. Дерут тебя коты.

Тут-то дядю Лешу и осенило.

– А вы не говорите такими словами, – обнаглел он. – И не обращайте это в шутку. А лучше объясните, куда это вы расхищаете социалистическое имущество, которое я поставлен караулить за семьдесят рублей в месяц?

– Ох и петух! – развеселился Глинка. – Молодец! Храни! Бди! Наберешь себе полмешка, – разрешил он и приказал: – Ну, давай! Давай! На вахту!

Тогда дядя Леша помог ему донести мешок до легковушки, и Михаил Петрович уехал. Уехал, но фары все-таки так и не включил.

Счастливый дядя Леша набрал в мешок разрешенного стекла, вынес мешок из склада, сел на него и стал бдеть дальше, не имея сна ни в одном глазу.

И действительно, по прошествии некоторого времени заскрипели немазаные колеса и появилась подвода. Так тихонечко-тихонечко. Даже тише еще, чем машина.

Сторож, который уже приобрел некоторый опыт в делах подобного рода, не стал кричать про стрельбу, а наоборот, сделался и сам как бы тих, а внешне даже будто спящ.

Ну и конечно. Выходит из склада с полным мешком не кто иной, как сам десятник Пугачев.

Десятник Пугачев тяжело дышал под мешком, а дядя Леша ему эдак повелительно:

– Стой. Нет, стой. Врешь. Шалишь. Не уйдешь.

И поклацал затвором.

Пугачев скинул мешок с могучего плеча и очень удивился:

– Это ты, дядя Леша? А ты че не спишь? Ты спи, время позднее.

– Как тебе не стыдно, Федор! Немедленно положь мешок взад, а то я буду стрелять и составлять акт. А может, и Глинке пожалуюсь. Он тебе покажет стекло! Все скрозь него увидишь!

– Ну, что ты, Суворов, – не соглашался Пугачев. – Разве же так можно? Ведь мы все люди и должны помогать друг другу, как братья. Ты, наверное, спросонья одурел? А? Сознайся, дядя Леша. Ведь одурел? Тебе нужно в дурдом к Плеваке записаться.

В общем, долго они ругались, но все же сговорились.

Пугачев отсыпал полмешка в пользу дяди Леши и уехал, слегка раздосадованный. Он за это бил лошадь вожжой и кричал: «Пшла, дохлятина!»

Но бог ведь троицу любит. Правда? Не прошло и получаса, как дядя Леша уже держал за воротник слесаря Ваньку Жукова, однофамильца того Жукова, который не умел чистить селедку. Жуков лез в склад.

– Ну что с тобой делать? А? Да ты знаешь, что я вот сейчас как свистну, как стрельну, так ты и будешь тачки катать. Хочешь? – пригрозил дядя Леша, отдуваясь после борьбы с непобежденным Жуковым.

– А я тебя, старый хрыч, щас как звездану по очкам! – пообещал Жуков.

– Ты у меня наговоришь. Ты у меня на статью наговоришь! Ты у меня тачки покатаешь, – грозился дядя Леша.

– Брось ты болтать. Уйди с дороги.

– Нет. Это не дело, Иван, – посерьезнел дядя Леша. – Я на то здесь и поставлен, чтобы не допускать расхищения. А если ты так уж хочешь стекло-куб, то я тебе лучше отдам свое. Я сегодня выписал себе немного.

– Сколько? – спросил Жуков.

– Три рубля.

– Сколько, я спрашиваю, стекла?

– Мешок, сколько.

– Мне мешка мало. Я одному Ломоносову сколько должен.

– Нет. Все. Больше нету. Расхищать я не позволю. Да ты больше и не унесешь.

– Да я мужик крепкий, унесу, – просился Жуков.

– Нет. Все. Знай меру.

И дядя Леша был тверд. Жуков взял мешок и ушел, сопровождая свой уход отменной бранью. Денег у него с собой не оказалось. Он обещал отдать потом. И отдал. Жуков был честный человек.

Вот так и зажил дядя Леша. Ночами он теперь не спал, а все бдел. И добился таких некоторых успехов, что даже купил себе подержанный мотоцикл с коляской. Сам привел его в работоспособное состояние. Ездил на мотоцикле по грибы, по ягоды и бить кедровые орехи. Хорошо ездил мотоцикл и очень быстро.

Короче, разворовали однофамильцы весь склад.

И, конечно, в конце концов все их хищения и злоупотребления вскрылись. Был суд, и многие однофамильцы – странные совпадения – отправились по этому случаю в дальние края исправлять свои ошибки.

А когда дядя Леша был еще в полном порядке, то приехал он как-то в райцентр и зашел в экономическую лабораторию, в кабинет, обитый дерматином, где Мазепа разговаривал не известно с кем по трубке белого телефона.

Он зашел и сказал:

– А ты был прав, Василий.

На что тот отвечает:

– А я всегда прав.

– Молодец. А я тебе гостинец привез. Стекло-куб маленько.

– Да зачем оно мне? Из него дома ничего не построишь, я уже пробовал. А впрочем, давай, раз привез.

И родственники вышли на улицу. Там стоял мотоцикл. Но там стоял мотоцикл, и только. Мешка уже не было. Мешок украли воры. Дядя Леша огорчился и стал себя хлопать руками по штанам галифе. А Мазепа сказал:

– Черт. Жуликов развелось.

«Странные совпадения. Очень странные. И почему именно у вас в районе? Может, у вас какой-нибудь особый район, а? И вообще, что автор имеет в виду?», – может заинтересоваться какой-нибудь дотошный читатель.

Нет, читатель! Я ничего не имею в виду. И район у нас обычный, и обычные жители. Есть хорошие, есть и всякие. Я сегодня рассказал про плохих, а завтра, может, расскажу про хороших. Обычный район и обычные жители. Одно только вот что: странные совпадения – многие из них носят звонкие фамилии знаменитых людей.

Щигля

Собралась тут веселая компания на даче. Отмечать именины, что ли? Или просто выпить. Доктор Сережа, влюбленный офицер Потапов и один, который писателем себя называл, а сам сторожем работал, да хозяйка дома, разведенная красавица Наташа. Вот и вся компания веселая, собравшаяся на даче в летний день на свежем воздухе, под солнцем.

Пили. Ели картошку с тушенкой, огурцы, помидоры, колбасу. Беседовали. Тихо так было, хорошо.

И даже девочка не мешала. Маленькая девочка, деточка, дочка Наташи. Звали ее Оленька, И была Оленька в аккуратном платьице синеньком, и с карими глазками, и в пионерском галстучке. Она с гостями, конечно, не сидела. То есть она, конечно, сначала посидела, скушала свое, выпила газировочки, а потом и закопошилась где-то там далеко, где куклы, домики, тряпочки, лоскуточки.

– Да! Я не отрицаю. Много, много, конечно, у нас еще бардака, но я надеюсь, я уверен, что рано или поздно все образуется, – сказал офицер Потапов.

Доктор молчал. Красивое лицо его осунулось. Он серый хлебный шарик мял мятыми пальцами. Поблескивал массивный золотой перстень.

Доктор молчал, а писатель ухмыльнулся:

– Во-во! Я тоже так говорил, когда в плагиаторах ходил. В районной газете. Помнишь, Серж, как тогда на меня напали, что я плагиатор. А я в ответ, что если я и плагиатор, то плагиатор лишь современного газетного языка. Потому как то, что пишется нынче в статьях, в том числе и моих, халтурных, есть ходульный набор бессмысленных фраз. Помнишь, Серж, а?

Но «Серж» опять молчал. Зато вступила в разговор Наташа.

– Понимаешь, в твоих словах есть, конечно, что-то такое… верное. Я понимаю. Ты имеешь право. Твоя судьба… и прочее. Но ведь нужно же во что-то верить? Не все же так мрачно вокруг, как ты изображаешь? Вот ты смотри, какие иногда статьи «Литературка» печатает!

– Критикуют вплоть до министра, – поддержал офицер, преданно глядя на Наташу.

– Эх, Наташка! Глупая ты все-таки, Наташка, – сказал писатель. – Впрочем, пардон, – спохватился он. – Пардон, мадам, целую ручки.

И опять ухмыльнулся, обнажив желтые стесанные зубы. Но устал, сгорбился, затих.

И все что-то замолчали. Жужжали жуки, оса ползла по белой скатерти, на железной дороге прогудело.

– Музыку, что ли, включить? – сказала Наташа.

И тут на веранде появилась Оленька. Она делала рукой какие-то таинственные знаки.

– Играй, играй, лапушонок, – рассеянно сказала мама.

– Мам! – девочка смотрела умоляюще. – Мам, можно я прочитаю про Щиглю?

– Ну, уж это по части дяди Толи, – улыбнулась мама. – Это он ведь у нас… писатель – тонко добавила мама.

– Мам, ну можно? Дядя Толя, можно? Дядя Сережа, можно?

– Можно, можно, – великодушно согласилась мама, и все устроились поудобнее.

Девочка отставила ножку, сделала ручки по швам и звонко продекламировала:

– Стихотворение «Щигля». Посвящается Карлсону, который живет на крыше.

– Сексуальной жизнью, – еле слышно пробормотал писатель, но на него посмотрели строго.

– Мы почистим Щигле клетку.
Будет Щигля очень рад.
И постелим там салфетку
Для его нежнейших лап.
Щигля – добрый, Щигля – смелый.
Щигля – первый друг ребят.
«Щигля – милый и умелый»,
– Все ребята говорят.

Припев:

Щигля, ты наш детский сад,
Детский наш, советский.
Катин ты и Олин –
Первый друг ребят.
Щигля наш любимый,
Щигля наш хороший,
Щиглю все увидеть,
Все хотят.

– Всё! – сказала девочка.

И хотела убежать, но ее остановил обрушившийся шквал аплодисментов.

– Ну ты даешь, мать! Даешь, старая! – хохотал писатель. – Ну даешь! – растрогался он. – И самое главное – Щигля-то, он у нас, оказывается, советский! Верно? Да? Олька, да?

– Действительно, очень интересно, – искренне сказал офицер. – Это прямо творчество. Вы, Наташа, отдайте ее в какой-нибудь кружок. Обязательно отдайте!

– И так уж вся избегалась, – сурово отвечала польщенная Наташа. – И в балетный ходит, и на испанский язык записалась.

– И самое главное – советский! Верно? Да? Олька, да? – не отставал писатель. – А только вдруг он не советский, а немецкий? А? Олька, а?

– Нет, советский! – Глаза девочки налились слезами. – Он хороший. А ты дурак! А вы пьяные! – крикнула девочка, вырвалась и убежала.

– Совершенно от рук отбилась, – покраснела Наташа.

– Ничего. Это временное. Она же растет, – убеждал офицер.

– Отцы и дети. Акселерация. «С печалью я гляжу на наше поколенье…» – веселился писатель.

– Да перестаньте же вы паясничать! – разгневался офицер.

А доктор все молчал. И тут, как это бывает порой у нас в Сибири, вдруг тучи налетели, молния разорвалась, загрохотало, и хлынул тугой ливень.

Ливень обрушился внезапно, ливень бил точно. Гнулись кусты.

– Быстро! У кого что под рукой – хватайте! – приказала Наташа и ринулась в дом.

Шумные, вымокшие, все внезапно оказались в доме, где на стенке тихо тикали ходики, кот вытянулся в плюшевом кресле, и было тихо, покойно, высохшие цветы стояли в хрустальной вазочке.

– Это называется божье знамение. – Писатель отряхивал воду с длинных кудрей.

– А вы что не стрижетесь? – спросил офицер. – Под хиппи работаете, что ли? Зарос весь волосами, понимаешь, а считает себя интеллигентным человеком.

– Зря стараешься, – писатель смотрел весело. – Зря стараешься. Ни ты, ни я ей не нужны.

– Это в каком смысле? – насторожился офицер.

– А впрочем, может быть, и не зря. Такие, как ты, то есть вы, вы всегда победители. Понял? Не понял? А давай-ка лучше выпьем, брат, что ли? Эх, загулял, загулял, загулял!..

Офицер побагровел, но выпил.

– Оленька! Оленька! – кричала в это время Наташа, бродя по комнатам и скрипя половицами. – Куда ты спряталась, чертовка?

И наткнулась на доктора. Доктор прижался лбом к оконному стеклу. И дышал на стекло. Снаружи стекали мутные дождевые струи.

– Сережа, что с тобой? – прошептала Наташа.

Доктор молчал.

– Сережа, ну что, что с тобой? – крикнула Наташа.

– Отстань, надоела, – сказал Сережа, не оборачиваясь.

Наташа закурила сигарету.

– Олька такая противная стала, – пожаловалась она. – Слова ей не скажи.

И тут засияло солнце. И мокрая тьма рассеялась. Открылась дверь, и на пороге появилась маленькая сгорбленная старушка.

И что-то странное, жутковатое было во всем ее облике. Клянусь! Маленькая сгорбленная старушка с палочкой, промокшая до нитки, покрытая рогожным мешком. Поклонилась в пояс и сказала:

– Я старушка-побирушка. Подайте копеечку, добрые люди, а я вас уму-разуму научу.

И вдруг сбросила мешок, расхохоталась и кинулась к Наташе:

– Мама, а здорово я вас разыграла? Ну, мам, ну, мам, правда, здорово? Ведь, правда, здорово?

Потом Наташа много плакала, а офицер велел растереть девочку махровым полотенцем и научил, как, а писатель все глотал и глотал водку, а доктор все молчал и молчал. И было еще довольно светло.