«ОЛИМП»
Москва
2003
г.
Что такое «еврейский
вопрос» и для чего он был нужен в России? Какова была роль российских евреев в
революционном и антиреволюционном движении, в становлении и упрочении советской
власти, в карательной политике государства при Ленине, Сталине и его
преемниках, в советской и русской культуре?
Это лишь малая часть
вопросов, поставленных известным писателем, историком, журналистом, юристом Аркадием
Ваксбергом в этой книге. Ответы же помогут найти собранные здесь никогда ранее
не публиковавшиеся свидетельства участников и очевидцев событий, материалы из
семейного архива и воспоминания писателя.
ТИШЕ, ТИШЕ,
ГОСПОДА!
(Вместо вступления)
Эта книга — не тот в точности
текст, который сейчас перед вами, а тот, что составляет его основу, — к
публикации в России не предназначалась. Не потому, что есть в ней нечто,
непригодное, по мнению автора, для российского читателя, а совсем наоборот: слишком уж, так мне казалось, все это
хорошо известно у нас, писано-переписано, обговорено множество раз, обросло
тоннами печатной продукции — и научной, и ненаучной, и антинаучной, — так что
просто неловко сообщать читателю то, о чем он стараниями разных людей, с
полярным порою подходом к одним и тем же историческим фактам, давным-давно
информирован.
К тому же на этой ниве успешно,
с энтузиазмом и увлечением, пахали (и пашут) те, кто присвоил себе монопольное
право на патриотизм, отлучив от такового всех неугодных. Ввязываться в прямой
или даже косвенный спор с ними всегда казалось мне унизительным и бессмысленным: переубедить невозможно, перекричать
тем более. Тот, кто не хочет слышать, хуже глухого...
Вот почему, опубликовав свою
книгу в Соединенных Штатах (Stalin Against the Jews. Alfred A. Knopf,
Оказалось,
однако, что интерес к «предмету» существует не только за океаном и потребность
в добросовестном изложении еще не остывших страниц недавней нашей истории
достаточно велика. Добросовестном в том единственном смысле, что— без крена в
какую угодно «сторону» и даже без так называемого объективного учета мнений
«обеих сторон». Ибо — и это главное, что мне хочется подчеркнуть, — никаких «сторон»
попросту нет, так называемый «раскаленный клин» между русскими и евреями— это
миф, усердно насаждаемый и раздуваемый истеричными «патриотами», тот
питательный бульон, вне которого они как общественное явление просто не могут
существовать.
Побудительным
мотивом, чтобы вернуться к своей — состарившейся уже — книге, послужили для
меня сначала предложение известного парижского издательства «Робер Лаффон»
подготовить французскую ее версию, обновленную и дополненную, а затем, когда
работа над этой версией уже шла полным ходом, — еще и выход первого тома книги
Солженицына «Двести лет вместе». Стремительно переведенный коллективом
переводчиков (издательство «Файяр»), он вызвал бурную реакцию французской
прессы, где статья популярного в стране писателя Доминика Фернандеса «Так,
значит, Солженицын — антисемит?» (журнал «Нувель Обсерватер») была, пожалуй,
самой щадящей и мягкой. Но мне, сразу скажу, абсолютно все равно, антисемит ли
он, антисемит ли кто-то другой. Вообще кто бы то ни было...
Да на
здоровье, если очень уж хочется! Любить или не любить человека (тем более целый
народ!) личное дело каждого. Никаким приказом, никаким законом, никаким укором
никого нельзя понудить к любви пли к нелюбви. Важно лишь не делать из своих
чувств политику (к Солженицыну это замечание не относится), ибо в таком случае
любовь-нелюбовь становится уже отнюдь не личным делом. И не обращаться
тенденциозно с фактами — вот это замечание, увы, имеет к классику прямейшее
отношение.
Переработанная,
значительно дополненная и адресованная теперь уже российскому читателю книга
«Из ада в рай и обратно» полностью
сохранила в своей основе первоначальную (американскую) версию, оттого в ней
есть и такие (хрестоматийно просветительские) сведения, которые, элементарно
знакомым с отечественной историей читателям, вовсе и не нужны. Но совсем уж
ломать написанную книгу мне не хотелось, а — с другой стороны — в сохранении
элементов «ликбеза» для заграницы тоже есть какой-то смысл: избавлюсь хотя бы от обвинений в каком-то двойном счете...
Эту книгу ни при каких условиях
нельзя рассматривать как расширенную рецензию на солженицыиский двухтомник или,
еще того хуже, — как «наш ответ Чемберлену». Она всего-навсего мое изложение
того сюжета, который, как мне
кажется, только и заслуживает рассмотрения сегодня, в начале уже третьего
тысячелетия: ни в коем случае не —
«русские и евреи», а — «российская (царская, затем советская) власть и евреи»,
ибо лишь такой конфликт действительно существовал и лишь он привел к
трагическим, а для некоторых и к
кошмарным, последствиям.
Межэтнические конфликты были на
руку властям, ими разжигались, открывали возможность для манипулирования
низменными инстинктами в своих целях. И это именно власть всегда выдавала свою
политику за стихийные взрывы «народных чувств», которыми дирижировала, то
раздувая их, то приглушая.
Солженицын
считает иначе. Он считает, что существовал и существует конфликт между русскими
(вообще) и евреями (вообще), — если бы так не считал, не было бы такой книги,
ни тем более такого ее названия. Он считает, что эта конфронтация длится уже
двести лет и что он, миротворец, смело вступает на поле вечного боя, чтобы
убедить обе стороны прекратить междоусобицу, протянуть руки друг другу. Не
думаю, что я ошибся, именно так изложив его исходную позицию. Солженицын «хочет
выступить неким рефери в затянувшемся историческом споре»,— пишет благоговейно
относящийся к его труду Виктор Лошак (Московские новости. 2002. № 50. С. 21).
Яснее не скажешь: мы находимся,
стало быть, на перманентном ринге, где русские и евреи дубасят друг друга, а
наш рефери страстно стремится свести вечный бой к спасительной ничьей.
По-моему,
сама эта исходная позиция абсолютно не соответствует реальной действительности
и — более того — она глубоко оскорбительна прежде всего для русского народа.
Давно уже нет никакого спора народов, его искусственно создают вконец
опсихевшие «патриоты». Давно уже исчезла сама база для этого спора: юдофобия, как и любая другая фобия,
осталась, конечно, и останется, но, как справедливо отмечает профессор МГУ,
ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН С. А. Иванов, она «имеет
у нас совершенно маргинальный характер и является у среднего русского шовиниста
скорее данью традиционному имиджу, нежели живым чувством» (Неприкосновенный
запас. 2001. 14 ноября).
О русофобии
же глубокомысленно и надрывно вещают только товарищи вполне определенного
направления, будучи не в силах привести хотя бы одну цитату, подтверждающую,
что еврейский народ (именно так!) дурно, неприлично, безобразно, возмутительно
(найдите более сильное слово) относится к народу русскому (именно так!). Хотя
бы одну...
Создавая
проблему, которой в действительности давно уже нет, Солженицын всем пафосом
своей книги призывает помнить, что русские есть русские, а евреи — евреи, что
между ними проходит этническая и историческая граница, но вот ссориться им не
нужно. Следуя этой модели, люди в любом коллективе, будь то школьный класс,
институтская аудитория, воинская часть, многоэтажный дом, заводской цех или
учреждение, никогда не должны забывать о своей принадлежности к разным этносам,
отделять свой от нe своего, но при этом — «жить дружно». Модель —для страны, где
«патриоты» яростно раздувают антисемитские настроения, — более чем
взрывоопасная.
Поэтому
я совершенно не в состоянии понять, о каких «двух сторонах» беспрерывно идет
речь у Солженицына, кого призывает он примириться, кто кому и в какой форме
должен принести оливковую ветвь мира, или, по его терминологии, протянуть руку
для рукопожатия. Вот я, например, готов тут же, не медля, идти с протянутой рукой
и молить со мной примириться во имя искупления коллективной еврейской вины —
кого? Моего друга Никиту Кривошеина, представителя славнейшей и благороднейшей
русской семьи, оставившей яркий след в отечественной истории? Или русского
интеллигента Андрея Битова, с которым мы вместе уже многие годы трудимся на
общем поприще — каждый в меру своих сил и возможностей? Или блистательного
Геннадия Рождественского, потомственного русского музыканта, с которым мы так
хорошо понимаем друг друга часами беседуя на какие угодно темы? Или Сергея
Аверинцева, Анатолия Приставкииа, Евгения Поиска, Юрия Афанасьева, Евгения
Евтушенко, Николая Шмелева, Юрия Черниченко? Или Вячеслава Всеволодовича
Иванова? Не обратятся ли они за скорой психиатрической помощью для сошедшего с
катушек коллеги вместо ответного рукопожатия? Или, может быть, пойти «с миром»
к профессиональным патриотам — не смею назвать поименно (nomina sunt odiosa)?
Так ведь не протянут свою в ответ, а отрубят мою. И будут по-своему правы. Но,
господа, не они же — русский народ, они лишь пыжатся себя за него выдать!
Потребность
в примирении — она сама по себе констатация битвы! Примирение означает
состояние войны, с которым миротворец предлагает наконец покончить... Или, на
худой конец, воздержаться от ее эскалации. Не является ни эта перманентная, все
никак не прекращающаяся, война народов плодом воспаленного воображения?
К
русскому населению нашей страны она не имеет
ни малейшего отношения. Русский человек, не подстегнутый антисемитским бичом,
не делал, а ныне тем паче не делает, никакой разницы между людьми по признаку
крови. Тому есть тысячи свидетельств, а если тлеющяе угольки раздора и
существуют, если погромщикам-провокаторам удается кого-то на что-то подбить, то
долг русского интеллигента и не обделенного талантом писателя пуще всего
бояться раздуть их, эти опасные угольки, превращая в «каленый клин», — лишь для
того, чтобы выступить в роли «рефери» и посредника, стоящего над схваткой.
Какой
же занозой миф о «клине» сидел в претенденте на эту миссию, если сподобил
автора годы и годы вынашивать замысел в своей голове («Я долго откладывал эту
книгу», — пишет он в предисловии к первому тому), а потом обрек на столь
долговременный и столь капитальный труд! Компилятивный, вторичный,
антиисторичный и все-таки — капитальный, отнявший столько лет, столько сил...
Прав,
разумеется, историк и писатель, подвергший обстоятельному и спокойному разбору
первый том: «Если бы (эта книга)
вышла под именем другим, на нее мало кто обратил бы внимание» — неизбежный
интерес к ней вызван, по его справедливому мнению, «презумпцией шедевра»,
туманящей взор {Резник Семен. Вместе или врозь? // Вестник. Балтимор. 2002. №
8). Но она есть — такая, какая есть, и с тем авторским именем,
которое вынесено на ее обложку. И относиться к ней следует не как к священному
писанию, а как к мнению очередного — в бесконечном ряду, и отнюдь не
единственного, как он сам полагает, — автора, пытающегося на сей раз подавить
читателя громкостью своего имени.
Особенно
к месту и поразительно актуально
зазвучали слова Льва Копелева из письма Солженицыну от 30 января — 5 февраля
1985 года: «ты вообразил себя
единственным носителем единственной истины» (Синтаксис. Париж. 2001. № 37. С.
88).
Писатель
Лев Зиновьевич Копелев, кто не знает или не помнит, — бывший друг
Солженицына, под именем Рубина он выведен им в романе «В круге первом». «С
Лёвой Копелевым, — сообщает Солженицын, — только к концу у нас испортились
отношения, а были очень теплые, хорошие» (Московские новости. 2001. № 25. С. 9). Отчего же испортились? Цитируемое
мною письмо, у нас практически не известное, ибо опубликовано по настоятельной
просьбе М. Копелевой — вдовы Льва Зиновьевича, в труднодоступном и малотиражном
журнале, дает ответы на этот вопрос:
«ты стал обыкновенным черносотенцем, хотя и с необыкновенными претензиями» (с.
97); «любое несогласие или, упаси боже, критическое замечание ты воспринимаешь
как святотатство, как посягательство на абсолютную истину, которой владеешь ты,
и, разумеется, как оскорбление России, которую только ты достойно представляешь,
только ты любишь» (с 98); «неужели ты не чувствуешь, какое глубочайшее
презрение к русскому народу и к русской интеллигенции заключено и черносотенной
сказке о жидомасонском завоевании России силами мадьярских, латышских и других
«инородческих» штыков? Именно эта сказка теперь стала основой твоего
«метафизического» национализма» (с. 101).
Снова
скажу: моя книга не полемика с
Солженицыным (куда более компетентные люди сделали и сделают это лучше, чем я);
не разбор его двухтомника, полного не только ошибочных суждений, но и
поразительного расхождения с реальными фактами истории (одни некорректно
изложены, другие просто автором «не замечены»); не опыт создания его
психологического или какого-то иного портрета. И — более того: она вообще не на ту тему, какая
заявлена Солженицыным во вступлении к первому тому. И потому его имя встретится
в тексте книги лишь при крайней необходимости. Однако сплошь и рядом
исторические события и их трактовка у нас пересекаются, а очень многое из того,
что содержится в моей книге 1994 года, я нашел и у Солженицына, но так, словно
речь идет о каких-то разных событиях и разных людях. Уже одно это не дает мне
права оставить без внимания его труд, сделать вид (что характерно, кстати, для
нынешних смутных времен: упрек
далеко не одному лишь Солженицыну), будто ее не замечаешь, будто она и не
существует.
Чтобы в
тексте самой книги не отвлекаться слишком уж часто от последовательного
изложения событий, замечу здесь, что абсолютно ненаучным, общественно опасным,
а если не выбирать выражений, обывательским является проходящее через оба тома
суждение о характерных признаках «еврея вообще», создание некоего усредненного,
обобщенного образа представителя злосчастного этноса. Многочисленные авторы,
писавшие о сочинении «Двести лет вместе», сразу же обратили на это внимание, и,
поняв, что перехватил, Солженицын счел нужным — в беседе с Виктором Лошаком —
отвести от себя это справедливое обвинение:
«Я в целом о нации не сужу. Я всегда различаю разные слои евреев. <...>
По-моему, у меня суждения о нации в целом нет» (Московские новости. 2002. № 50.
С. 20—21).
О
русской нации, по счастью, действительно, нет. А о еврейской почему-то есть —
обобщенные характеристики, которые он ей дает, будут приведены ниже. И уже одно
это выводит его книгу из ряда «исследований новейшей русской истории» (см.
обложку и титульный лист) и переводит ее в ряд запальчивых публицистических
манифестов на избитую тему. Его книга принадлежит не перу академика А. И.
Солженицына, а перу литератора А.
Солженицына, на что он, как и любой автор, имеет, конечно, несомненное право.
Но и у читателя есть право судить ее не по законам того жанра, который самим
автором заявлен, а по законам того, к которому она реально принадлежит.
Вот и
все, что я счел нужным сказать, предваряя свое сочинение, которое ни при каких
условиях не смею выдать за научное исследование. Но, принимая любые возражения,
которые, наверно, последуют, хотел бы увидеть их оснащенными аргументацией,
источниками, достоверными фактами, а не эмоциями, продиктованными отнюдь не
потребностью в объективной, нелицеприятной истине, а чем-то другим —
привходящим и суетным.
Когда я
говорю о возможных (и даже, видимо, неизбежных) возражениях, я, конечно, не
имею в виду вой и лай «патриотов». Эти-то вольны выть и лаять сколько угодно,
что, естественно, и последует — ответа им нет и не будет. Пусть беснуются в
своем, редеющем, к счастью, и обреченном, кругу. Это к нам (но о них!)
обращается через столетия блистательный Василий Курочкин, переложивший на
русский манер великого Беранже:
«Тише, тише, господа! Господин Искариотов, патриот из патриотов, приближается
сюда!»
История
еврейского народа в России многократно и очень подробно исследована и
рассказана, в дополнительном напоминании она не нуждается. Но если не вспомнить
хотя бы в общих чертах самые болевые точки юридической и фактической
дискриминации, которой он подвергался на протяжении хотя бы двух веков, весь
последующий рассказ лишится корней.
С
судьбой российского еврейства в период до 1917 года сопрягаются прежде всего
два явления, неразрывно связанные друг с другом: черта оседлости и погромы.
Черта
оседлости, то есть территориальные границы, отведенные для жительства еврейским
беженцам с Запада, которых Россия приняла, но не уравняла в правах с аборигенами, юридически существовала с конца XVIII века. Указом императрицы
Екатерины Второй от 23 декабря 1791 года российские подданные еврейской
национальности получили право на проживание лишь в пятнадцати западных
губерниях империи: Бессарабской,
Витебской, Волынской, Гродненской, Екатеринославской, Киевской, Ковенской,
Минской, Могилевской, Подольской, Полтавской, Таврической, Херсонской,
Черниговской.
По
правде говоря, с учетом относительно не слишком-то многочисленного в ту пору
еврейского населения, это была огромная территория, на которой свободно, не
мешая друг другу, могли бы поселиться еще многие миллионы не только евреев, но
и русских, и украинцев, и белоруссов, испокон веков здесь проживавших. Истоком
будущего напряжения и кровавых распрей была отнюдь не территориальная теснота,
а самый факт обидной, унизительной дискриминации, разделившей подданных
Российской империи на «своих» и «чужих». Вырваться из черты оседлости, обрести
свободу передвижения, а вместе с тем и осознать себя равными со всеми, сбросить
с себя клеймо человека второго сорта, — все это стало поистине «навязчивой
идеей» для русских евреев следующих поколений, мечтавших о счастливом будущем
своих детей.
Прошли
многие десятилетия, прежде чем в этом вопросе наступил какой-то положительный
сдвиг. Император Александр Второй, прозванный в народе за серию своих прогрессивных реформ
Царем–Освободителем, разрешил проживать вне черты оседлости купцам первой
гильдии (то есть особенно преуспевшим в своем бизнесе и заслужившим
благосклонность— не даром, конечно, — местного начальства); евреям-мастерам,
отличившимся в редких и крайне нужных России ремеслах; всем обладателям
докторской степени и некоторым другим категориям российских подданных
«нежеланного» происхождения. Чуть позже такую свободу выбора места жительства
получат и все обладатели университетских дипломов.
Было
совершенно очевидно, что теперь в гимназии, а затем и в университеты сразу же
хлынут потоки еврейских детей, которым родители, превозмогая бремя материальных
тягот, постараются открыть возможности для самореализации. Поэтому тотчас был
введен «поправочный коэффициент» к щедрой царской милости, получивший название
процентной нормы: число
учащихся-евреев в гимназиях и университетах не могло превышать (в разных
губерниях и городах по-разному) 3— 5 — 10 процентов от общего числа гимназистов
или студентов. Таким образом, кроме конфронтации «белых» и «черных» (русских и
евреев) — то есть полноправных и почти бесправных — царизм породил еще и
конкуренцию евреев друг с другом в борьбе за призовые места. Строго говоря,
речь шла вовсе не об ЭТНИЧЕСКОЙ конфронтации и дискриминации в буквальном
смысле этого слова, а о конфронтации и дискриминации конфессиональной.
Ограничениям подвергались не этнические евреи как таковые, а исповедовавшие
иудейскую религию. Ни в каких полицейских и иных официальных документах никакой
этнической идентификации личности не существовало: речь могла идти только о вероисповедании, то есть об
идентификации конфессиональной. Нелепого вопроса («пункта») «национальность» не
существовало вовсе, — существовал другой:
«вероисповедание». Достаточно было принять православне или вообще какую бы то
ни было другую религию, и все ограничения тотчас снимались. Для многих людей —
как по искреннему убеждению, так и без всяких убеждений, в силу циничного
прагматизма — это стало выходом из положения. Число «выкрестов» (такую кличку
получили еврейские вероотступники) — точнее, желающих ими стать — росло год от
года. Церковь достаточно упорно сопротивлялась хлынувшему потоку, хотя
обращение в свою веру новых адептов всегда считалось одной из важнейших задач
любой конфессии. Но совсем удержать этот поток возможности не было, а натиск
талантливых и трудолюбивых еврейских юношей (главным образом юношей!),
рвавшихся в высшие учебные заведения, все нарастал.
Ситуация
решительно изменилась после убийства императора Александра Второго (1881). Хотя
убит он был бомбометателем не еврейского, а русского происхождения
(Гриневицким), реакционная печать немедленно начала атаку на евреев, этих
вечных козлов отпущения, обвиняя их в подстрекательстве к ниспровержению строя,
в покушении на всю императорскую семью И на основы православной религии, в
кощунственной несправедливости по отношению к тому Божьему Помазаннику, который
лично даровал евреям «неслыханные привилегии».
Реакция легко поддающихся пропаганде забитых и темных людей, особенно в тех районах, где евреи составляли значительную часть населения, ждать себя не заставила. Начались еврейские погромы — главным образом на Украине, тогда неотъемлемой части Российской империи. Общий счет погромов первой волны — около ста пятидесяти. Общее число убитых — несколько десятков человек (абсолютно точной цифры не знает никто; официальные источники и очевидцы приводят разные цифры; каждый, кто пишет на эту тему, выбирает для себя ту, которая ближе подходит к его позиции, и всегда может доказать свой выбор). Громили лавки, принадлежавшие евреям («жиреют за счет бедных русских»), трактиры («спаивают русский народ»), конторы ростовщиков («отнимают последние гроши у обездоленных русских людей»), врывались в дома, выкидывали из окон еврейских младенцев, выворачивали содержимое сундуков — искали драгоценности (и грабили их, если находили), вспарывали перины (там вроде бы евреи прятали ассигнаций) — пух летел по улицам городков и местечек черты оседлости, кровь лилась ручьями — это не банальная метафора, а натуралистическая деталь, воспроизведенная в десятках газетных репортажей.
Сразу
после первой волны погромов возникла и первая волна еврейской эмиграции
(единичная эмиграция существовала и раньше) — главным образом в Соединенные
Штаты, широко открывшие ворота для беженцев из России. Российские власти не
препятствовали отъезду, но и не очень его стимуляровали: преемнику убитого — Александру Третьему — никак не хотелось
выглядеть гонителем и душителем,
особенно перед Францией, к сближению с которой ои стремился и которую посетил.
Несмотря на его жесткую внутреннюю политику, гонения на евреев пошли на убыль.
Но
затишье длилось недолго. В апреле 1903 года, уже при Николае Втором, два дня громили
евреев в Кишиневе — бесчинства спровоцировала полиция — под нажимом местных
«патриотов». Но истинная вторая волна погромов, куда похлеще первой, началась
сразу же после революционных волнений 1905 года: полиция и «соответствующие службы» сделали все, чтобы народный
гнев, копившийся из-за нищенской жизни и череды бесправия, направить не против
властей, а опять-таки против евреев. Это была (и в России останется таковой!)
беспроигрышная карта и политический выход из всех затруднительных положений: нет ничего легче, чем убедить толпу в
том, что не кто иной, как евреи, и только они, источник всех бед и несчастий...
Вторая
волна погромов (начиная с октября 1905 года) охватила огромную территорию
Малороссии (Украины), Белоруссии и собственно России. В Одессе (октябрь 1905
года) погромщики убили (называю максимальную цифру, фигурирующую в различных
источниках) более пятисот человек, в Киеве (тогда же) несколько десятков. Более
семидесяти человек погибло в Белостоке (июнь 1906 года).
Общее
же число погибших в ходе этих погромов превысило семьсот человек. Били «жидов»,
но не трогали «выкрестов»: стоило
показать нательный крест или выставить в окне православную икону, и толпа
погромщиков шла мимо... Мутная волна антисемитизма охватила и те регионы
России, где до погромов дело все-таки не дошло. В либеральной русской среде
ходила поговорка, рожденная чьим-то острым писательским пером:
«С
антисемитизмом и водка крепче, и хлеб вкуснее».
Тогда же наиболее дальновидные российские
политики (например, граф Сергей Витте, глава правительства и автор либерального
Манифеста 17 октября 1905 года) с тревогой предупреждали: угнетение и погромы неминуемо бросят евреев в революцию. Ведь
антисемитизм, напоминали они, обладает гигантской разрушительной силой!1
(См. примечания после
главы).
Если бы
самодержавие, поняв это, перестало нацеливать «народное» негодование на
бесправную, полузадушенную еврейскую массу, вся история России в XX веке, возможно, была бы иной.
Однако
голосу разумных, высокообразованных патриотов не вняли. В противовес им стали
создаваться массовые, откровенно антисемитские, организации типа «Союза
русского народа», а затем и выделившегося из него «Союза Михаила Архангела»,
неприкрыто призывавших к уничтожению русского еврейства, а в лучшем для
последнего случае к побуждению его «убраться из Святой Руси». Огромные массы
евреев, гонимые инстинктом самосохранения, прислушались к призыву погромщиков.
Не искушая судьбу, они хлынули в Америку. Началась вторая волна еврейской
эмиграции, не стихавшая до самого начала Первой мировой войны.
Эта
волна достигла своего пика под влиянием кошмарного «дела Бейлиса»,
всколыхнувшего всю Россию и весь мир ничуть не в меньшей степени, чем несколько
ранее «дело Дрейфуса». От дрейфусиады его отличало одно весьма существенное
обстоятельство. Офицера Генерального штаба, капитана Альфреда Дрейфуса обвиняли
в государственной измене, в шпионаже в пользу Германии не как еврея, а как
французского гражданина, и, независимо от того, насколько было справедливо или
несправедливо само обвинение, независимо от того, какую окраску ему придавали
реакционная печать и национал-патриотические круги, в самом обвинении не было
ничего «специфически еврейского»:
гипотетически изменником мог оказаться кто угодно — как еврей, так и не еврей.
Между
тем обвинение никому не ведомого, скромного служащего кирпичной фабрики Менделя
Бейлиса имело совсем другой замах. Его обвиняли в совершении РИТУАЛЬНОГО
убийства — умерщвлении мальчика-христианина изувером-евреем ради единственной
цели: обескровить его еще живым и использовать
кровь для приготовления мацы к приближавшейся еврейской пасхе (существует будто
бы у евреев такой каннибальский ритуал). То есть в преступлении, которое —
опять же гипотетически — никто, кроме еврея, совершить не может.
Киевский
подросток Андрей Ющинский был убит воровской шайкой из опасения, что он
раскроет случайно ставшие ему известными ее тайны, — об этом узнала вся Россия
из блестящих репортажей докопавшихся до истины мужественных русских
журналистов. Но все силы властей, полиции, прокуратуры, церкви и даже науки
объединились, чтобы доказать вину подсудимого Бейлиса. Не столько его личную,
сколько всего еврейства, которое он на этом процессе олицетворял2.
Несмотря
на беспрецедентный нажим властей и так называемого «общественного мнения», Бейлис
в 1913 году был оправдан судом присяжных. Это оправдание очень многими
расценивалось и расценивается еще сейчас как торжество законности и
справедливости, поскольку присяжные заседатели не поддались ни угрозам, ни
давлению, оставшись верными своей совести. Это и так, и не так. Да, Мендель
Бейлис был оправдан, но задача устроителей безумного шоу состояла вовсе не в
том, чтобы отправить на сибирскую каторгу именно этого тщедушного еврея, волею
судьбы оказавшегося пешкой в большой политической игре.
Главная
задача состояла в том, чтобы устами присяжных и судей подтвердить ритуальный
характер убийства, то есть осудить не Бейлиса, а нацию, которая якобы следует
изуверским догматам и поэтому представляет опасность для безвинных жертв. Эта
задача была достигнута.
Вот как
сформулирован первый вопрос, который суд поставил перед присяжными: «Доказано ли, что <...>
13-летнему мальчику Андрею Юшинскому при зажатом рте были нанесены колющим
орудием на теменной, затылочной, височной областях, а также на шее раны, сопровождавшиеся
поражением мозговой вены, артерий, левого виска, шейных вен, давшие вследствие
этого обильное кровотечение, а затем, когда у Ющинского вытекла кровь в
количестве до пяти стаканов, ему вновь были причинены таким же орудием раны в
туловище, сопровождавшиеся поражением легких, печени, правой почки, сердца, в
область которого были направлены последние удары, каковые ранения, в своей
совокупности числом 47, вызвали мучительные страдания у Ющинского, повлекли за
собой почти полное обескровление тела и смерть его?»
Если бы
перед заседателями суд поставил вопрос, который его только и должен был
интересовать, — доказано ли, что смерть Ющинского наступила в результате
нанесения ему множественных колющих ран, — и присяжные ответили на него
утвердительно, это была бы не более чем констатация несомненного факта,
влекущая за собой предусмотренные законом правовые последствия. Но назойливое и
целенаправленное подчеркивание прижизненного «полного обескровления тела» —
будто бы главной цели убийцы, как и «мучительных страданий» жертвы, которые,
согласно обвинительной версии, являются обязательным атрибутом «кровавого
еврейского ритуала», — диктовалось отнюдь не юридической задачей. Да и вообще,
строго говоря, рассмотрение этих, сугубо медицинских, подробностей относится к
компетенции врачей, я не заседателей (тщательно подобранных: четыре крестьянина, два почтовых чиновника, вокзальный кассир,
сторож винного склада, трамвайный контролер, извозчик, помощник ревизора и
домовладелец; все интеллигенты были умело отведены прокурором). Но, стремясь к
достижению определенной цели, судья, нарушив закон, поставил перед заседателями
основной вопрос в формулировке, приведенной выше, и получил на него
единогласный утвердительный ответ.
Рассказывают,
что, покидая судебный зал, один из заседателей так ответил столичному репортеру: «Евреи, конечно, пьют кровь
христианских младенцев, но этот еврей не виновен». Несчастного Бейлиса
оправдали, и тысячи незнакомых друг другу людей, торжествуя победу, плакали от
счастья и обнимались на улицах. Но то была мнимая победа. Оправдав одного и
вместе с тем ответив положительно на первый вопрос, «двенадцать разгневанных
мужчин» фактически подтвердили клевету, возведенную на целый народ.
Еще до
организации этого процесса Россия потеряла (при ином подходе к проблеме —
избавилась) около полутора миллионов евреев, которые, спасаясь от гонений,
переселились в США. Двухлетняя (пока длились следствие и суд) антисемитская
травля на страницах массовой печати еще больше стимулировала евреев к бегству за
океан, где они могли чувствовать себя в безопасности. Переполненные беженцами
корабли один за другим отплывали из Петербурга, Риги, Одессы под злобный вой
черносотенных изданий.
Бежали самые бедные, самые неприкаянные, самые
ранимые, те, у кого было мало шансов организовать в России свою жизнь и дать
детям возможность получить образование, сделать карьеру. Те же, кто,
превозмогая всяческие трудности, уже стали обладателями университетских
дипломов или по другим основаниям получили легальную возможность обосноваться в
столицах (Петербурге и Москве), — те никуда не уезжали, чувствуя себя в
относительной (а возможно, и не только относительной) безопасности: ведь в столицах никаких погромов не
было и вряд ли могло быть, вопреки всем стараниям черносотенного «Союза
русского народа».
К
примеру, в 1913 году в Петербурге, согласно официальной статистике, жило около
40 тысяч евреев (то есть «лиц иудейского вероисповедания») и, наверно, не
меньше «выкрестов», причем евреи составляли двадцать два процента всех столичных
присяжных поверенных, семнадцать процентов всех столичных врачей, пятьдесят два
процента всех столичных дантистов3. Судьба отплывших за океан
неудачников по всем признакам должна была стать гораздо плачевней — именно
таковой ее и признавали тогдашние «социологи», хотя этой науки еще и не
существовало 4.
Совсем
недавно историк науки Абрам Блох решил проверить, сколь точными оказались эти
прогнозы, а по сути — на уровне подлинных фактов — хотя бы приблизительно
представить упущенные Россией возможности, ее потери в результате выдавливания
евреев из российского общества:
теперь уже можно подвести итоги ушедшего столетия. Оказалось, что
насильственная утечка мозгов привела к потерям ошеломительным. Исследователь
приводит множество примеров — выберем только один, более чем наглядный. По
офицальной статистике на долю России приходится 15 Нобелевских премий (пять из
них, кстати сказать, получили евреи:
писатели Борис Пастернак и Иосиф Бродский, физики Лев Ландау и Илья Франк, математик Лев Канторович). Но, оказывается,
на долю дореволюционных беженцев из России и их потомков этих премий приходится
вдвое больше: лауреаты прославили своими выдающимися
открытиями не Россию, а давшие им приют иноземные страны.
Самым
прославленным из них является Зельман Ваксман, создатель стрептомицина. Уроженец города Прилуки, Полтавской
губернии, он не мог получить в России даже среднее образование. Пострадавшая от
погромов семья бежала в Америку. Нобелевский лауреат по физике Шелдон Ли Глэшоу
(Шая Глуховский) —сын спасавшегося от погромов, учиненных толпой в его родном
Бобруйске (Могилевская губерния), Лейбы Глуховского, который в США смог дать
блестящее образование трем своим сыновьям. Бежали от русских антисемитов и от
политической нестабильности родители будущих нобелевских лауреатов — физиков
Артура Шавлова, Ильи Пригожина, химиков Пауля Берга, Герберта Брауна
(Броварника), Мелвина Калвина, медиков и биологов Джона Вейна, Бернарда Каца,
Стенли Коэна, Эрнста Бориса Чейна (Хаина), Даниэля Натанса и еще многих других
«нобелистов»5.
Была
среди жертв русского антисемитизма начала века еще одна категория амбициозных и
темпераментных евреев. Это те, кто не хотел спасаться ценой окончательного
отказа от родины, прокладывая себе
путь в науке, бизнесе или культуре за рубежом, а встал на путь революционной
борьбы с режимом в своей стране. Разумеется, борцы с самодержавием
рекрутировались в России из самых разных этнических групп, их приход в
революцию чаще всего не зависел от чувства национальной ущербности, а был
продиктован идейными, порой даже просто авантюристическими, порывами. Но
значительный процент еврейских юношей и девушек в кругу бунтующей молодежи
нельзя, естественно, не связать с поощряемой верхами дискриминацией по признаку
происхождения, что не могло не сказаться на формировании мировоззрения
вступающего в жизнь нового поколения.
Любопытна
одна закономерность, которую обычно упускают из виду специалисты, изучающие
этот период русской истории.
Немалая
часть молодежи из русских дворянских, аристократических, богатых семейств
порывала со своей средой и уходила в революцию — в поисках осмысленной жизни,
преисполненная искренним стремлением восстановить попранную справедливость.
Среди будущих знаменитых коммунистов немало выходцев из русских профессорских,
генеральских, даже графских и княжеских семей. Ничего подобного не было в
еврейских семьях, сумевших достигнуть высокого социального статуса и
преодолевших воздвигнутые перед ними барьеры: ставших профессорами, врачами, инженерами, адвокатами,
финансовыми магнатами...
Русские
евреи, ушедшие в революцию в начале века, — все недоучки (не по своей, конечно,
вине), все озлобленные на несправедливость властей и законов, все уязвленные и
ущемленные, сублимировавшие своей революционной активностью то, чего
недополучили из-за дискриминационных условий своего существования. Когда потом
— и сразу после переворота, и во время гражданской войны, и затем еще многие
десятилетия, вплоть до наших дней, — их будут упрекать за «чрезмерность»
еврейского присутствия в революционной среде, мало кто возьмет в расчет те
глубинные причины, которые привели их в ряды бунтовщиков. Ополчившиеся на
еврейство русские антисемиты — самые злобные из всех антисемитов, которых
вообще-то хватало и хватает в других странах, — они ведь сами вскормили своей
безумной политикой тех, кто «перевернул мир».
Впрочем,
«чрезмерность» еврейского участия в перевороте и его последствиях тоже, как мы
увидим, относится к категории мифов. Весьма стойких, весьма укоренившихся, и
однако же — мифов.
Либеральная
русская интеллигенция, возмущенная дискриминацией евреев, пыталась бороться с
ней отнюдь не революционным, а демократическим путем. Прежде всего — публичным
ее осуждением, памятуя о том, как высок в обществе моральный авторитет широко
известных писателей, ученых, артистов, общественных деятелей. «В русской
интеллигентской среде, — вспоминал многие годы спустя ведущий литературный
критик и поэт русского зарубежья Георгий Адамович, — антисемитизм был
недопустим, невозможен. Кто высказал бы антисемитские взгляды, сам себя
исключал из интеллигентского круга или бывал им отвергнут. Помимо морального
отталкивания, антисемитизм был в представлении интеллигенции недомыслием или
следствием недостаточного культурного развития» 6.
Лев
Толстой многократно выступал против погромов и антисемитизма, поощрявшегося и
даже раздувавшегося в российской печати. Владимир Короленко, которого будущие
западные историки назовут «академиком Сахаровым начала века», заклеймил погромы
— прежде всего в гремевшем на всю страну рассказе «Дом № 13». Максим Горький
называл погромы «позором России», он говорил, что они «возбуждают ужас, стыд н
негодование». И продолжал: «В
позорном и страшном деянии (речь идет о погромах. А. В.) культурное общество повинно не менее активных убийц и
насильников», ибо оно «спокойно позволило растлевать себя <...>
человеконенавистникам, издавна прославленным презренной славой лакеев силы и
апологетов лжи».
Воззвание
«К русскому обществу» в связи с позорным делом Бейлиса подписали десятки
крупнейших деятелей русской науки и культуры: Горький, Короленко, Александр Блок, Леонид Андреев, Алексей
Толстой, Владимир Немирович-Данченко, академик Вернадский и сотни других7.
«Во имя справедливости, — говорится в воззвании, — во имя разума и
человеколюбия мы поднимаем голос против нового взрыва фанатизма и суеверия
непросвещенных масс. <...> Как всегда, те же самые люди, которые угнетают
свой собственный народ, пробуждают в нем дух религиозной вражды и племенной
ненависти. Не уважая ни народного мнения, ни народных прав, готовые попрать их
самыми суровыми мерами, они пробуждают народные предрассудки, раздувают
суеверие, упорно призывают к насилию против соотечественников нерусского
происхождения.
В этой
лжи звучит та же злоба, которая некогда швыряла невежественную языческую толпу
против первых последователей христианского учения. После этого всегда
бесновались низменные, преступные страсти. Тупая злоба стремилась ослепить и
затемнить сознание толпы и воздействовать на правосудие. <...>
Бойтесь
сеющих ложь. Не верьте мрачной неправде, которая уже множество раз обагрялась
кровью, одних убивала, других обрекала на вечный позор».
М.
Горький счел необходимым отдельно высказаться по еврейскому вопросу: «Разумеется, я не забыл, что люди
делают множество разнообразных гадостей друг другу, но антисемитизм все-таки я
считаю гнуснейшей из всех». И еще:
«Вспоминая о евреях, чувствуешь себя опозоренным. Хотя лично я, за всю жизнь
мою, вероятно не сделал ничего плохого людям этой изумительно стойкой расы, а
все-таки при встрече с евреем тотчас вспоминаешь о племенном родстве с изуверской
сектой антисемитов и о своей ответственности за идиотизм соплеменников». И еще: «Мне глубоко симпатичен великий в
своих страданиях еврейский народ; я
преклоняюсь перед силой его измученной исками тяжких несправедливостей души,
измученной, но горячо и смело мечтающей о свободе».
В 1915
году тот же Горький вместе с двумя другими, популярнейшими в то время
писателями, Леонидом Андреевым и Федором Сологубом, издал литературный сборник
«Щит», посвященный защите гражданских прав еврейского населения России.
В этой
важнейшей общественной акции приняли также участие Владимир Короленко, Иван
Бунин, Александр Блок, Константин Бальмонт, Вячеслав Иванов, Дмитрий
Мережковский и другие русские писатели первого ряда, имена которых были у всех
на слуху.
В том
же 1915 году, сознавая, что кампании против антисемитизма нельзя дать утихнуть
ни на один день, 206 крупнейших русских писателей, политических, общественных
деятелей, ученых, режиссеров, артистов, художников опубликовали в самой
читаемой газете «Русские ведомости» новое воззвание с требованием отменить все
дискриминационные антиеврейские законы — о черте оседлости, о процентной норме
и другие.
Отметим
кроме уже упоминавшшихся имен таких «подписантов», как будущий глава Временного
правительства, популярный аднокат Александр Керенский, выдающийся философ
европейского масштаба, которого несправедливо обвиняли впоследствии в
антисемитизме, Николай Бердяев, городской голова Петербурга, граф Иван Толстой
и многие другие, чьи имена вошли в историю России. «У русского еврея, — взывали
они, — нет иного отечества, кроме России! Мы требуем прекратить гонения на
евреев и полностью уравнять их в правах с нами!»8
Как
видим, борьба шла не только с самими ограничениями, но и с порожденной ими
утечкой мозгов: истинные русские патриоты-интеллигенты
отлично понимали, сколь трагична для России политика вытеснения евреев из
страны.
Ведомые
Лениным русские большевики с величайшей иронией относились к этим призывам и
вообще к любой попытке улучшить чье бы то ни было положение в рамках той
политической системы, которая существовала в России. Для тех, кто поддерживал и
разделял людоедский, ленинский лозунг — «превратить империалистическую войну в
войну гражданскую», —вопрос о снятии дискриминационных ограничений царскими же
властями стоять вообще не мог: чем
хуже, тем лучше — такова была их главная политическая установка, хотя мало кто
сомневался в том, что под давлением демократической общественности уравнение
евреев во всех правах с русскими не за горами.
Это и
произошло сразу после падения царизма и установления в России первых институтов
демократического общества, в первые же недели Свободы, то есть после
Февральской революции, которую большевики презрительно окрестили «буржуазной».
21
марта 1917 года ВСЕ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ дискриминационные антисемитские законы были
отменены новой властью — ведь именно с такими законами весь мир ассоциировал
реакционный царский режим. Городским головой Петрограда сразу же стал еврей
Генрих Шрейдер, Москвы — еврей Оскар Минор. Несмотря на это, сторонники самодержавия
в своем подавляющем большинстве не рассматривали крушение монархии как происки
международного (или пусть только российского) еврейства, хотя еврейское участие
в политической деятельности РАЗЛИЧНЫХ оттенков и ориентации стало весьма
высоким.
Тем не
менее во всех трех составах Временного правительства среди министров не было ни
одного еврея. Лидер эсеров, заместитель председателя Всероссийского
Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) Абрам Гоц и член президиума ВЦИК
меньшевик Фёдор Дан отклонили предложение войти в состав Временного
правительства, опасаясь вспышки антисемитизма, особенно в провинции. Абрам Гоц
должен был получить пост министра внутренних дел, но он заявил, что не хочет
«пробуждать расовые страсти»9. Однако многие евреи стали вице-министрами,
занимаясь конкретной, практической деятельностью и чураясь публичной: Соломон Шварц, Давид Далян, Иван
Майский (Израиль Ляховецкий) и другие. Немало знаменитых евреев — непоколебимых
антикоммунистов — стали сенаторами, среди них едва ли не самые известные тогда
юристы — профессор Максим Винавер и адвокат Оскар Грузенберг (его имя и по сей
день носит одна из центральных улиц Иерусалима). Однако никто и никогда не
считал, что Февральская революция, раскрепостившая российских евреев и открывшая
им двери для всех видов деятельности, совершена еврейскими руками или просто в
интересах евреев.
Еврейским
— нет, ЖИДОВСКИМ: «зловещим»,
«кошмарным», «дьявольским» — назовут тогдашние и будущие антисемиты
государственный переворот, свершенный 25 октября 1917 года, вошедший в историю
под именем «октябрьской революции», с последующими добавлениями: «великой» и «социалистической». Не
потому кошмарным, что он бесчеловечен по самой своей сути, а потому, что явился
якобы результатом «всемирного сионистского заговора», осуществлен евреями и
только для установления их господства над миром.
...Версия о том, что
большевистская партия, учредившая свою диктатуру в октябре 1917 года, была по
сути еврейской партией, не выдерживает никакой критики. В начале того же года из
общего числа в 23 600 членов партии евреи составляли не более пяти процентов. В
1922 году, когда впервые производился учет партийцев и по национальному
признаку, оказалось, что евреев с дореволюционным партийным стажем осталось 958
человек 10. Процент эстонцев, поляков и, особенно, латышей был в
партии неизмеримо большим. Откуда же тогда возникла стойкая версия о «еврейском
перевороте»? Именно еврейском, а не каком-то другом...
«Погоду»,
как видно, делали те имена, которые стали сразу известными и которые как бы
определяли «лицо революции». Естественно, в клокотавших политическими событиями
Петрограде и Москве собрались тогда сливки еврейской интеллигенции. «Пенку»
составляли те, кто в эйфории наступившей свободы вернулись из эмиграции, куда
вынуждены были бежать, спасаясь от погромов и от преследований полиции. Из 224
революционеров-«пораженцев» (то есть сторонников Ленина и его лозунга —
поражения своей страны в войне), которых немцы пропустили через свою территорию
в запломбированных вагонах, 170 были евреями, притом не только будущие деятели
коммунистической власти, но и ее противники, как, например, один из лидеров
меньшевиков Рафаил Абрамович 11. Естественно, они сразу же
включились в политическую и общественную деятельность и оказались на виду.
Многие
десятилетия спустя Вячеслав Молотов — в прошлом ближайший к Сталину сотрудник,
а теперь престарелый и отлученный от публичной деятельности — даст свое
толкование феномену «чрезмерного» присутствия евреев среди пришедших к власти
большевиков. Вот что он сообщил своему собеседнику и конфиденту, фанатичному
сталинцу Феликсу Чуеву: «Среди
евреев оппозиционных и революционных элементов было больше в массе своей, чем
среди русских. Обиженные, пострадавшие, притесненные, они были более
изворотливые, они, так сказать, всюду проникали.
Жизнь их так вышколила, что они стали очень активными, не в пример русским,
которым сначала надо было в голове почесать. Пока обнюхаются, раскачаются, а
эти всегда готовы» 12.
На
самом же деле в этой «всегдашней готовности» проявлялась отнюдь не еврейская, а
именно большевистская сущность. Почему-то в других противостоящих свергнутому
режиму политических силах ничего подобного не проявлялось. Среди
конституционных демократов, социал-демократов, либералов, эсеров, меньшевиков
еврейского происхождения не нашлось тех, кто, отталкивая и сокрушая
конкурентов, всеми силами лез во власть, тогда как у большевиков того же
происхождения никаких сдерживающих тормозов не было. Еврейские организации
России еще до того, как переворот свершился, но когда уже стала очевидной его
неотвратимость, предвидели, что развитие революционных событий чревато ростом
антисемитских настроений, а вовсе не их ослаблением, как наивно полагали иные
прекраснодушные интеллигенты.
Особую
подозрительность вызывали русские псевдонимы евреев-большевиков. И опять-таки
лишь ничтожный процент революцнонеров – евреев (не большевиков) действовал под
псевдонимом, например Юлий Мартов (Цедербаум), тогда как чуть ли не все ведущие евреи – большевики
избрали себе псевдонимы, звучавшие на русский лад. Между прочим, псевдонимами
(«партийными кличками») пользовались большевики и с иными этническими корнями: Ленин (Ульянов), Молотов (Скрябин),
Сталин (Джугашвили), Камо (Тер-Петросян), Киров (Костриков), Артем (Сергеев),
Ломов (Оппоков) и множество других, скрывавших свои подлинные имена ради
конспирации. Но их псевдонимы почему-то никого не волновали — раздражение
вызывал лишь выбор русских имен евреями.
Строго
говоря, в пользовании псевдонимами не было бы ничего странного, ибо право на выбор
имени относится к числу неотъемлемых свобод гражданина в демократическом
обществе. Но в реальных российских условиях, при вековой подозрительности
населения, во всем видящего какой-то скрытый, потаенный смысл, при многолетней
остроте «русско-еврейского вопроса», в накаленной обстановке смертельного
политического противостояния, эта, поражавшая воображение, нарочитость в
сокрытии своих подлинных имен евреями производила крайне негативное впечатление
и порождала совершенно невероятные гипотезы о заговоре мирового еврейства.
Здесь
необходимо отметить один феномен российской реальности, не усвоив который
трудно понять многое из того, о чем пойдет речь дальше. Ментальности
россиянина, живущего в многонациональной стране, где несколько десятков этносов
имеют к тому же и свою обособленную территорию, но все принадлежат одному
государству, издавна свойственно соотносить — совершенно автоматически, не
всегда над этим задумываясь, — ту или иную личность с ее национальной
идентификацией. Некий условный Иванов, какой бы пост он ни занимал, чем бы ни
занимался, пел ли арию в опере, лечил больных, преподавал в школе, истязал
арестованных или промышлял карманными кражами, всегда просто Иванов, и никто
больше. Но благородный Манукян — «хороший армянин», мошенник Шарашидзе —
«плохой грузин», и даже ничем не примечательный, невзрачный, серенький Рабинович -— не пустое место, не ноль без
палочки, а «просто еврей»!..
Еще
того более: среди носителей не очень
четко выраженных имен русский слух непременно ищет признаки еврейских корней.
Поэтому, когда его сбивают с толку «благозвучием» чисто русских фамилий, он
относится к такому маскараду с подозрением и настороженностью. Зачем этот
господин (точнее, товарищ) прячет свое первородство? Зачем равняет себя под
русского? Не иначе как с какой-то тайной и подлой целью... Такова извечная специфика российской действительности. Она
сохранилась (даже еще обострилась) и по сей день. А тогда, в обстановке
социально-политических катаклизмов, она приобретала порой истерический характер: нахлынули на святую Русь еврейские
полчища, где каждый прикрылся, как щитом, русской фамилией! Так это все
воспринималось значительной частью русского общества, так раздувалось теми, кто
пытался извлечь из всего, что происходило, политические дивиденды. Но ленинцев
все это мало интересовало. К антисемитизму им было не привыкать, сами они
антисемитами не были и быть не могли, к клевете врагов относились в высшей
степени равнодушно.
Даже
Максим Горький, защищая евреев от антисемитских наскоков, призывал большевиков иудейского
происхождения «проявлять больше морального чутья». Большевики не вняли. Сразу
после октябрьского переворота к Троцкому явилась делегация петроградской
еврейской общины, ведомая главным столичным раввином. Делегация предупредила,
что активное участие евреев в
различных структурах большевистской власти
создает реальную опасность для еврейского народа. Троцкий ответил, что
евреи как таковые его совершенно не интересуют, ибо сам он не еврей, а
интернационалист 13.
Наступила
эпоха митингов — редко какой из них обходился без еврейского присутствия на
трибунах. Это было у всех на виду — это же делало и «погоду». Тут Солженицын
прав: «многие еврейские ораторы
(корректнее и точнее было бы сказать; революционные ораторы еврейского
происхождения, ибо никакого еврейства в их ораторстве не было. —А. В.) не сумели увидеть, не замечали,
что именно на их частое мельтешение на трибунах и митингах начинали смотреть
недоуменно и косо» (т. 1, с. 65)*. (*
Здесь и далее цитируется книга А. Солженицына «Двести лет вместе». — Примеч.
ред.)
Это
высокомерное пренебрежение российскими реалиями горстки — по масштабам страны
—ленинских бунтовщиков дорого обойдется — увы, не только мельтешившим
горлопанам...
Широко
бытует (а ныне повторяется в современных «патриотических» изданиях множество
раз) мнение, будто евреи составили большинство в первом советском правительстве
и сразу же заявили о себе как о «националистической элите, пришедшей к власти в
чуждом им государстве»14. Даже Молотов, сам находившийся десятилетия
на самом верху большевистской пирамиды и отлично знавший истину, в беседе с тем
же Чуевым повторял антисемитские банальности: «Евреи занимали многие руководящие посты, хотя составляли
невысокий процент населения страны... В первом (советском) правительстве
большинство составляли евреи» 15.
В одном
из ведущих изданий современной «национально-патриотической» прессы — журнале
«Наш современник» — и того категоричней:
«Общеизвестно, что в составе правительства первых лет и даже двух первых
десятилетий советской власти практически не было русских людей, держали
одного-двух для блезиру...» 16 В этом пассаже самым примечательным
является словечко «общеизвестно». То есть речь идет вроде бы о факте, который
вообще не нуждается ни в каком подтверждении, ни в какой проверке.
Устоявшийся
в сознании стереотип ни малейшему сомнению не подлежит. Насколько это вяжется с
исторической истиной? В первом советском правительстве, созданном сразу же
после переворота, из 15 «народных комиссаров» был только один еврей — Лев
Троцкий (Бронштейн), возглавивший комиссариат (министерство) по иностранным
делам. При этом он не был большевиком – «ветераном»: вступил в партию только летом 1917 года по возвращении из
эмиграции. Когда несколько месяцев спустя Троцкий возглавит военный комиссариат
и создаст Высший Революционный Военный Совет, он вовсе не «потянет» туда своих
соплеменников (дежурный и не подлежащий проверке, ибо он заведомо верен, тезис
бывших и нынешних патриотов), а будет руководствоваться (истинный
интернационалист!) совсем другими критериями. Среди нескольких десятков членов
Совета евреями кроме него были только двое:
Эфраим Скляиский и Аркадий Розенгольц, да еще в течение нескольких недель
Сергей Гусев (Яков Драбкин), и то лишь потому, что командовал в это время
московским сектором обороны.
Во
втором (единственном за всю советскую историю, кратковременном коалиционном)
правительстве появилось еще два еврея (всего наркомов было двадцать четыре): нарком юстиции, левый эсер Штейнберг
и нарком земледелия, большевик Шлихтер. Ну, а если уж говорить о правительствах
двух первых десятилетий советской власти, то там «для блезиру» было скорее
«один-два» еврея (Аркадий Розенгольц, Арон Шейнман, Григорий Каминский, Яков
Яковлев-Эпштейн, оставивший действительно черный след на посту наркомзема в
страшные годы коллективизации), зато все основные посты занимали русские, да
еще один молдаванин (Фрунзе), два грузина (Орджоникидзе и Лежава), латыш
Рудзутак, эстонец Янсон. Назову лишь самые известные имена, которых автор
«Нашего современника» (талантливый писатель и ревностный книгочей Владимир
Солоухин) просто не мог не знать. Руководили правительством за все эти годы: Владимир Ульянов (Ленин), Алексей
Рыков и Вячеслав Молотов, наркомами были Виктор Ногин, Александр Шляпников,
Леонид Красин, Николай Семашко, Александр Цюрупа, Николай Брюханов, Валерий
Межлаук, Иван Межлаук, Георгий Чичерин, Александр Смирнов, Иван Смирнов,
Николай Крыленко, Валерьян Куйбышев, Анатолий Луначарский, Александр Винокуров,
Климент Ворошилов, Василий Шмидт, Николай Антипов, Андрей Бубнов, Влас Чубарь,
Николай Угланов, Григорий Гринько, Андрей Андреев, Тихон Юркин, Семен Лобов и
еще многие-многие другие, у которых не только «практически», но даже
«теоретически» не было ничего общего с еврейством.
Откуда
же эта аберрация памяти? Ведь не мог же появиться дым совсем без огня! «Огонь»,
разумеется, был.
Евреев
оказалось много не в советском правительстве, а в Петроградской Думе (столичном
руководящем органе), избранной 20 августа 1917 года, еще за два месяца до
переворота, притом от ВСЕХ партий, а не только от большевиков. Большевики, не
очень-то, кстати сказать, придавая значение этому органу, направили туда в
качестве своих представителей преимущественно евреев (Каменева, Свердлова,
Иоффе, Урицкого, Шлихтера и других) — всего 23 человека. При всей призрачности
своей власти, при всей очевидной декоративности своего политического веса,
именно этот орган был до самого переворота у всех на виду, и по участию в нем
евреев-большевиков столичное население получало представление о составе всей
партии, которая вскоре этот переворот совершит.
Летом того же 1917 года
произошло и одно внутрипартийное событие, о котором население не имело,
естественно, никакого представления:
очередной (шестой) партийный съезд, на котором был избран новый состав
Центрального комитета. Его членами стали 21 человек, в том числе
6
евреев: вернувшиеся из эмиграции: Лев Троцкий, Моисей Урицкий (оба
только что вступили в партию), партийный ветеран, один из самых близких к
Ленину людей, Григорий (Овсей-Герш) Зиновьев (в разных источниках его называют
то по подлинной отцовской фамилии — Радомысльский, то по подлинной материнской
— Апфельбаум). Кроме них были избраны в высший партийный ареопаг Лев Каменев
(Розенфельд), Яков Свердлов и Григорий Сокольников (Бриллиант). Этот факт имеет
отношение к теме нашего разговора лишь в одной ипостаси. Когда на
конспиративной квартире 10 октября принималось окончательное решение о
вооруженном восстании, девять членов ЦК (русских) по разным причинам
отсутствовали, тогда как все члены ЦК — евреи, напротив, в заседании
участвовали, притом четверо из них проголосовали за восстание, а двое —
Зиновьев и Каменев — против. Эти нюансы, ставшие известными вскоре после
переворота, в представлении массы большого значения не имели, осталось в памяти
лишь одно: решение о перевороте было
принято евреями!..17
Сегодня,
когда в постсоветской России, благодаря долгожданной свободе слова,
антисемитизм стал вполне легальным и «патриотическая» печать всемерно его
разжигает, отводя от Сталина все обвинения в совершенных им преступлениях,
усиленно насаждается миф о том, что «революцию делал не Сталин, а Троцкий,
Зиновьев, Каменев»18. Один из ведущих современных «специалистов по
еврейскому вопросу» Андрей Дикий, чье сочинение «Евреи в России и в СССР»
является настольной книгой «русского патриота», дурачит невежественных, как и
он сам, читателей, сообщая, что в 1918 году в ЦК было 12 членов, из них 9
евреев. Но поименованные им как члены ЦК Ю. Ларин (Лурье), Крыленко,
Луначарский, Володарский (который к тому же не Коган, как пишет Дикий, а
Гольдштейн), Смидович (который к тому же не еврей, вопреки утверждению Дикого,
а русский) и Стеклов (Нахамкес) членами ЦК не были вообще, Урицкий же был
кандидатом, но очень короткое время и годом раньше. Это лишь один из примеров
безнаказанного вранья данного автора и его друзей19.
Масса
воспринимает лишь то, что ей хочется воспринять, то, к чему она уже
психологически подготовлена. Зато манипулирующие ее сознанием производят
сознательный отбор фактов и навязывают ей те выводы, которы нужны
манипуляторам. Как иначе объяснить, например, такое? Огромное число
всероссийски известных политических и общественных деятелей еврейского
происхождения отвергли большевистский переворот, выступили его решительными
противниками, но эта позиция и эти действия никак не сопрягаются ни в
антисемитской литературе, ни в массовом сознании с их еврейством, а
квалифицируются лишь как установка тех партий и движений, к которым они
принадлежали. Утверждение: «евреи
сделали революцию» куда менее очевидно, чем утверждение: «евреи революцию отвергли». Однако мифология сознания сохранила
первое и не приняла второе.
Между
тем четырнадцать из пятнадцати выступавших в Таврическом дворце 25 октября 1917
года на провозгласившем советскую власть Втором съезде Советов с ПРОТЕСТАМИ
против переворота от имени своих партий были евреями: Федор Дан, Марк Либер, Юлий Мартов, Абрам Гоц, Борис Камков (Кац)
и другие. Пятнадцатый, русский — Николай Суханов (он погибнет от рук сталинских
палачей в 1940 году) — был страстным борцом против еврейской дискриминации и
столь же страстным противником большевизма.
Во
время гражданской войны тысячи евреев участвовали в Белом Движении и в
политическом Сопротивлении. Конституционный демократ Соломон Крым, бывший
депутат Государственной Думы и член Государственного Совета, возглавлял
Крымское правительство при Врангеле. В Самарское правительство входил Майский,
в Северо-Западное, при генерале Юдениче, — Мануил Маргулиес. Членом Уфимской
Директории был Марк Слоним. Тысячи евреев — политиков, профессоров, юристов,
литераторов, журналистов, — оказавшись в эмиграции, где они спасались от
жестокостей советского режима, словом и делом боролись с большевизмом,
беспощадно обнажая его истинное лицо, кто бы и за каким бы псевдонимом ни
прятал свою сущность. Но ничего этого историческая память не сохранила. В
сдвинутом сознании осталось лишь то, что десятилетиями навязывали миру
антисемиты.
Реальность
состояла не в том, что евреи осуществили государственный переворот, а в том,
что иные из них сразу же оказались на наиболее видных публике постах, притом
таких, которые были предназначены и для наиболее чувствительных ударов по
населению. Именно эти персоны неизбежно оказывались в фокусе общественного
внимания. Моисей Урицкий возглавил петроградскую ЧК, занимавшуюся жесточайшим
террором против «несогласных», то есть, попросту говоря, против мирного
населения. Моисей Володарский (Гольдштейн) стал петроградским комиссаром по
делам печати, который закрыл все оппозиционные газеты и жестоко карал за любую
попытку обойти запреты. Первым большевистским комендантом захваченного Зимнего
дворца стал Григорий Чудновский, московского Кремля — Емельян Ярославский
(Миней Губельман). Главный телеграф и госбанк захватил Михаил Лашевич. Главой
Петроградского совета стал Зиновьев, главой Московского — Каменев. Комиссарами,
наводившими «порядок» в столице и ее окрестностях, стали: Моисей Зеликман, Семен Рошаль, Вера Слуцкая, Семен Нахимсон,
Самуил Цвилинг. Большинство из них, кстати сказать, погибло в первые же месяцы
после переворота.
Это была,
в сущности, небольшая кучка людей, всего несколько десятков, — вовсе не они
творили все то зло, которое обрушилось на страну в глубокой провинции — на всем
неизмеримом российском пространстве, не они натравливали обезумевшую толпу на
убийства, поджоги и грабежи. Но «музыку делали» те, кто был на авансцене, те,
кто действовал в обеих столицах и еще в трех-четырех крупных городах. Они
служили «визитной карточкой» большевистского переворота и последовавшего за ним
террора, и их, по извечной российской традиции, воспринимали не просто как
насильников и террористов, каковыми они действительно были, а прежде всего как
евреев!
На
другом фланге самую видную роль в борьбе с большевизмом тоже играли евреи: неутомимый журналист Семен Анский
(Раппопорт), один из последних защитников Зимнего дворца Пинхус Рутенберг,
глава Петроградской городской Думы Григорий Шрейдер, председатель Комитета
защиты родины и революции Абрам Гоц, широко известные политические лидеры Юлий
Мартов, Абрам Эрлих и еще множество людей того же происхождения. Но никто не
обращал внимания на то, как евреи сражались против большевиков, зато все
заметили, сколько евреев среди самих большевиков.
Антисемитские
мифы и мании так прочно вошли в сознание, что уже в эмиграции, обвиняя — нет,
не большевиков, а их противников! — в том, что те не уберегли Россию от
большевизма, иные изгнанники упорно распространяли версию, будто глава
Временного правительства Александр Керенский — сын «народоволки» Геси Гельфман,
что истинная фамилия одного из лидеров эсеров Виктора Чернова — Либерман, что
даже виднейший монархист, председатель царской Государственный Думы, затем
министр Временного правительства Александр Гучков— еврей по фамилии Вакье...
Предполагалось, что эти сенсационные «разоблачения» должны вызвать к ним особую
антипатию и объяснить их провальные политические шаги изощренными происками все
того же мирового еврейства.
Десятилетия
спустя по той же модели советская власть (а после ее свержения — те, кто
остался ей верен) запустит в массы фальшивку, будто настоящая фамилия академика
Сахарова (сына православного священника) — Цукерман, Александра Солженицына —
Солженицер, а Ельцина — Эльцын. Дальнейших объяснений уже не требовалось: из этих «открытий» население само
должно было понять, откуда «растут ноги»...
Поразительно,
что та же лживая модель сохранилась до наших дней — лишь потому, что
по-прежнему есть внимающий ей потребитель (спрос, как известно, рождает
предложение). Современный «историк», перечисляя «большевистских злодеев»
еврейского происхождения, относит к ним Ивана Теодоровича, Владимира
Адоратского, Михаила Владимирского, Николая Крестинского, Дмитрия Мануильского,
Михаила Ольминского, Георгия Ломова 20. Ни один из них не имеет к
еврейству ни малейшего отношения, а некоторые к тому же вообще являлись
большевистскими деятелями второго и третьего ряда.