С. И. Гусев-Оренбургский, “Багровая книга. Погромы 1919-20 гг. на Украине.”
Изд-во “Ладога”, Нью-Йорк, 1983.
OCR: Александр Белоусенко; вычитка и форматирование: Давид Титиевский; май 2008.
---------------------------------------------------------------------------------------
Печатается по изданию: С. И. Гусев-Оренбургский, Багровая книга. Погромы 1919-20 гг. на Украине. Харбин, издание Дальневосточного Еврейского Общественного Комитета помощи сиротам-жертвам погромов («ДЕКОПО»), 1922.
Many people have heard of the famous "Crimson Book." Few, if any, have read it. For it has been buried for more than sixty years in Soviet archives.
It is called Crimson, because its pages are drenched with rivers of human blood.
The book portrays the waves of bloody pogroms against Jews that swept the Ukraine in 1919-1920. It was written by a distinguished Russian writer, a former priest, son of an Orenburgh Cossack, Sergei Gusev-Orenburgsky. The pages of his book do not speak to the reader — they scream of pain and anger.
The document-based "Crimson Book" is remarkable for its deep penetration of human psychology, for its brief, precise powerful style, devoid of all sentimentality. It is these qualities that make the "Crimson Book" one of the most compelling works in world literature. The "Crimson Book" shows that always, in every era of persecution against Jews, indignant voices of the best representatives of Russian intelligentsia were heard, and that the great literature of Russia always resisted the waves of anti-Semitism. It is only in Soviet Russia that those voices are never heard.
It is our duty to bring this fiery book back from obscurity. Every man or woman who takes hold of it must preserve it and pass it on to the next generation, so that it is never lost, burned, or forgotten in archives. A wide distribution of this book may prevent a new Holocaust.
On the last page of this extraordinary book, the reader will find these words:
"Here are the facts. Speak of them, shout of them at the top of your voice. Citizens, people of good faith! It is your duty, your responsibility to the human race."
Памяти большого русского писателя и гражданина
Сергея Ивановича Гусева-Оренбургского,
умершего в эмиграции
Памяти русскою общественного деятеля,
близкого к «Союзу Возрождения России»,
председателя Комитета помощи пострадавшим от погромов,
Николая Ивановича Ильина
Памяти великого множества
безвинно убиенного еврейского народа
ПРЕДИСЛОВИЕ К НАСТОЯЩЕМУ ИЗДАНИЮ
«Багровая книга» — страшная книга. Багровая она потому, что на ее страницах реками запеклась человеческая кровь.
Таких книг немного в истории народов.
Составлена «Багровая книга» по официальным документам, докладам с мест и опросам пострадавших. Но документы эти и официальные материалы никогда бы не зазвучали с такой силой, если бы они не попали в руки большого русского писателя и гуманиста Сергея Ивановича Гусева-Оренбургского.
Это он, сын оренбургского казака, бывший священник, содрогнулся от вида человеческих деяний. Страницы его книги не говорят,— они кричат от боли и гнева.
«Багровая книга» начинается с Пролога. Он — как звуки трагической увертюры — простые, точные, краткие слова с силой падают и ударяют по струнам, предвещая бурю:
«Проходит перед нашими глазами... массовое кровавое действо,— страшный кровавый разлив, оставивший за собой все ужасы протекших времен.
Никогда не падало такое количество жертв.
Никогда евреи не были так одиноки.
Никогда безысходность их положения не была так ужасающа.
...Теперь по ним, распластанным по той же украинской наковальне, ударяет не молот, не два, а все молоты, какие только работают на этой дикой и злой почве. Они бьют по ним без устали, днем и ночью, летом и зимою.
...Теперь всё проходит на наших глазах. Мы видим, правда, только часть картины, ибо другие части закрыты еще непроходимыми кордонами. Но, что доступно нашим глазам и ушам, мы видим и слышим...
I
Мы слышим и считаем.
И скорбные результаты подсчетов могут быть только безмерно ниже действительности».
Вот уже более 60 лет «Багровая книга» захоронена в советских архивах. Считаем своим долгом выпустить эту книгу в свет, вытащить ее из архивной пыли, не изменив в ней ни строчки, ни орфографии,— с тем, чтобы слова этой БАГРОВОЙ книги — въелись в память всех — евреев и неевреев.
Такие книги должны жить, потому что они предотвращают угрозу новой Катастрофы.
Никакое описание не может передать ужас от простых и беспощадных слов этой книги.
Пусть потомки искалеченных, изнасилованных, зарубленных — всех убиенных — и потомки тех, кто калечил, насиловал, убивал, прочитают эту страшную книгу. И пусть они объединятся, чтобы никогда не допустить повторения жутких насилий над человеком,— над человеком, какой бы он ни был расы, национальности и вероисповедания.
Пусть кровь, так густо запекшаяся на страницах этой Багровой книги, остановит руку палача в любой точке земного шара.
В потоке крови и горя — вы узнаете много знакомых вам с детства мест. Многие наверняка узнают подробности о судьбе своих близких. Жители города Киева узнают о судьбе обитателей целых улиц и домов — адреса их точно указаны. География погромов — это география Украины. Вот далеко не полный перечень пострадавших от погромов городов, сел, местечек (названия старые): Киев, Житомир, Кременчуг, Екатеринослав, Нежин, Конотоп, Бахмач, Белая Церковь, Тараща, Черкассы, Смела, Проскуров, Елизаветоград, Фастов, Радомысль, Фельштин, Ровно, Тульчин, Умань, Винница, Погребище, Плисков, Гайсин, Тростянец, Новоград-Волынский, Янов, Теофиполь, Кривое Озеро, Каменный Брод, Брацлав, Фундуклеевка, Каменец-Подольский, Голованевск, Прилуки, Литин, Васильков, Чернобыль, Триполье, Ржищев, Иванков, Корсунь, Ладыженка, Новомиргород, Пирятин, Межигорье, Коростень, Борзна, Черняхов, Бердичев, Белошица, Ушемир, Россава, Золотоноша, Переяслав, Зятковцы — и т.д., и т.д.
Гусев-Оренбургский этой своей книгой сказал правду — жестокую и страшную. Он сказал ее, потому что любил Россию и хотел видеть ее народ духовно чистым и незапятнанным.
Истинный гражданин тот, кто не прячет правду от народа, а говорит: вот она, правда, горькая, страшная, и надо
II
сделать так, чтобы эти позорные события не повторились. Ибо события эти страшны не только для евреев, которые тысячами и миллионами уже почти столетие бегут из России — от погромов, от физического истребления, от унижений. Они страшны для всего российского народа, потому что они развращают его душу. Там, где ребенок с детства видит, что топором и ножом или просто нагайкой можно расправиться с бесправным инородцем,— там этот ребенок, став взрослым, привычно пустит в ход топор и нож и по другому поводу. Привычка пускать кровь из другого кончается привычкой пускать кровь из своего же брата...
Истинный гражданин тот, кто не прячет правду от народа, а говорит: вот она, горькая и страшная! Надо сделать так, чтобы смыть пятно этого позора.
* * *
Мы слышали о еврейских погромах — но разве мы о них знали? Нет, в Советском Союзе об этом не принято вспоминать. Поколения, которые родились уже в 30-40-х годах и позже,— знали о погромах только понаслышке. Разве мы знали, как кололи штыками, рубили на части беззащитных людей, как закапывали их полуживыми в могилы, как топили, сжигали живьем сотни тысяч людей — еще до г и т л е р и з м а — только за то, что они евреи? Вот, оказывается, когда уже запрягали людей, заставляли жертв рыть себе могилы, есть землю, петь — на потеху убийцам — громко, «от сердца», когда терзают и убивают. Вот, оказывается, когда уже зарывали живьем в могилу,— послушайте, что рассказывает об этом еврейская женщина, одна из бесчисленных страдалиц «Багровой книги»:
«...мужа загнали на христианское кладбище и легко ранили в плечо. Затем раздели донага и бросили в заранее вырытую могилу. Стали засыпать землей.
Муж сел в могиле.
Стал умолять не убивать его.
Мольбы не помогали.
Тогда он принялся выбрасывать руками из могилы землю.
Убийцы не препятствовали.
Они только смеялись:
— Посмотрим, кто одолеет.
Их было пять человек
Когда мы впоследствии откопали его, он лежал лицом вниз, с согнутыми ногами и ртом, забитым землей».
Это было в Елизаветограде.
А вот что произошло на вокзале в Черкассах:
«Раздели нас, оставили в одном белье.
И стали расстреливать.
III
Первым упал Коневский.
...Что было после,— я не знаю.
Очнулся я вечером, в темноте; боль в костях и животе была такая острая, что я сейчас же снова потерял сознание, но через несколько минут пришел в себя. Рядом со мной лежали трупы. Я поднялся на ноги, белье мое было все в крови, недалеко от меня раздавались стоны умирающего. Я собрал все свои силы и стал пробираться к нему. Кругом никого не было, совершенно тихо, и в тишине стоны явственно слышались.
Я, однако, его не мог найти.
...Опять потерял сознание.
Сколько я пролежал в забытьи, не знаю, но, когда очнулся, оказалось, что я лежу рядом с Коневским, и что это он стонет.
— Коневский,— обратился к нему,— может, вы встанете, и мы постараемся пробраться домой?
— Нет,— ответил он,— я умираю. Прошу вас: найдите сына, положите его рядом со мной, я его хочу перед смертью обнять.
Мне удалось найти его сына.
Он был мертв.
Я отца придвинул к нему.
Он его обнял, заплакал, вздохнул и умер».
...Местечко Тростянец... Стоп, остановись, мгновенье! Это должно войти в память всех:*
«...С утра другого дня гудел набат.
Бандиты метались по местечку, грабили и производили одиночные убийства, отыскивали спрятавшихся мужчин и уводили их в комиссариат... На вокзальную улицу никого не пропускали, и никому из женщин не было известно, что делается в комиссариате. Но все же женщины узнали новость, мигом облетевшую местечко:
— Роют могилу!
За местечком, при бассейне, куда сваливают нечистоты завода, действительно, рыли могилу — длиною в тридцать пять аршин, военного образца.
...Разъяренная толпа с дикими криками:
— Режь... бей жидов... до единого...
Бросилась к комиссариату. Окружила его.
Открыла стрельбу залпами. Бросали внутрь бомбы и ручные гранаты. Неистовые крики и вопли оглашали воздух, рвались гранаты, а с ними разрывались и уродовались тела свыше четы-
_____________
* Цитирую в отрывках.— Р.Б.
IV
рехсот человек мужчин и детей, обезумевших от ужаса и боли. Несчастные жертвы в смертном томлении припадали к земле, молили о помощи, кричали и рыдали.
Но в толпу был брошен кровавый лозунг:
— «Живых не оставлять».
И вот, убедившись, что не так-то легко и скоро перебить насмерть такую массу людей, они ворвались в здание комиссариата и там ножами, штыками, топорами довершали свое дело. Снова метали бомбы и гранаты в массу обезумевших от кошмара людей. Были пущены в ход орудия кустарного производства: особые пики для прокалывания насквозь жертв. Действовали косами, серпами, кирками, каблуками. В помещении образовалась река крови, в которой плавали жертвы. Тут были пытки и мучения, издевательства над мертвыми и полуживыми.
...И здесь в неимоверных муках испустили свое последнее дыхание отцы с тремя, пятью и единственными сыновьями. Здесь гибли девочки-подростки на шеях своих отцов. Тут были умучены и зверски изрезаны отец Берман с двумя дочерьми, крепко обнявшими отца и просившими убить их вместе с ним. Так же погиб Могилево с двумя дочерьми, защищавшими его. Погибли восьмидесятилетние старики...
В течение пяти часов продолжалось это.
А потом клочки четырехсот трупов были связаны и свалены в приготовленную днем могилу...
Колокола все не смолкали.
...Плач, рыдания, вопли, истерики, безумие, смерти от разрыва сердца, вот что было на рассвете в местечке одиннадцатого мая, когда стало известно об истреблении мужчин в комиссариате. Женщины припадали к земле, бились в пыли и молили о смерти.
...Местечко замерло.
Никто не просил ни пищи, ни помощи.
Дети тихо умирали на груди своих полумертвых матерей. По временам доносился лишь шум из оставленных домов, где хозяйничали бабы и хулиганы...»
Таковы живые картины, переданные писателем-гуманистом со слов мучеников. И картин этих — великое множество, и каждая — сюжет для трагедии.
Этого забыть нельзя.
Пусть пепел зарубленных, сожженных, потопленных, изнасилованных — всех убиенных — звучит всегда в наших сердцах, сердцах наших детей, детей их детей — и так всех поколений, пока не исчезнет с лица земли последний расист.
Нам выпала большая честь — возродить из пепла эту пламенную книгу. И каждый, кому попадет в руки эта книга,
V
должен сохранять и передавать ее из поколения в поколение — чтобы она никогда не пропала, не была сожжена, не затерялась в архивах... Ибо своим широким распространением она может предотвратить новое преступление.
Из небольшой искры простого попустительства антисемитским и любым шовинистическим настроениям при соответствующих условиях может вспыхнуть пожар большой войны. Так было во Вторую мировую войну: началось с травли гитлеризмом евреев, а кончилось всемирным пожаром. Антисемитская политика есть политика античеловеческая.
Пусть эта книга дойдет и до советского правительства, которое попустительствует — раздувает антисемитизм.
С первого дня советская власть провозгласила равенство всех наций перед законом и свободу самоопределения народам. Но равенство и свобода остались на бумаге.
О том, как и по сей день к «равенству народов» относятся кремлевские правители, всем известно. О планомерном уничтожении еврейского народа немецко-фашистскими захватчиками в советской печати не принято вспоминать. Долгие годы не было памятника в Бабьем Яру, пока кости расстрелянных и живьем захороненных сами не напомнили о себе: были выброшены стихийными силами наружу как укор мертвых живым, как возмездие за забвение. Антисемитская власть не желает сочувствия евреям.
В глубоко скрытых своих тайниках она не желала этого с первого дня своего существования. Показательна в этом отношении судьба «Багровой книги».
В самые тяжкие дни Белого движения руководители его приняли решение об издании этой книги. Они не боялись признаться в том, что к повсеместному массовому издевательству над беззащитным гражданским еврейским населением отдельные части Белых войск тоже приложили свою руку. Те, кто пытались издать эту книгу, понимали, что революция и гражданская война неизбежно выплескивают на поверхность человеческие отбросы и своевременный голос протеста против средневековой дикости может предотвратить дальнейшие преступления.
Предполагалось, что книгу издаст «Союз Возрождения России», пишет Гусев-Оренбургский, «но разгром деникинского добровольческого движения помешал этому: два года книга лежала под спудом». В 1922 г. книгу издал «Дальневосточный Еврейский Общественный Комитет помощи сиротам — жертвам погромов» в Харбине. Издал так, как она была написана Гусевым-Оренбургским.
Большевики же поступили по-другому.
На заре советской власти они уже переделывали историю в свою пользу.
VI
Книга была издана издательством Гржебина и отпечатана тиражом в несколько десятков экземпляров в типографии «Пропагандист» в Петрограде. Послесловие к книге написал М. Горький. Но это уже была другая книга: большевики «отредактировали» ее по-своему. Они принизили пафос этой книги, преуменьшили статистику жертв. А главное они изъяли из этой книги все материалы об участии в погромах советских регулярных войск и партизан. А это составило ни много, ни мало — около 100 страниц. Даже название книги было изменено: «Багровая книга» более не существовала. В свет вышла другая книга. Но и эта книга была спрятана от народа.*
«Багровую книгу» мы издаем не как памятник ненависти и зверств, а как общечеловеческий памятник того, что никогда не должно повториться. Никогда ни один народ не должен издеваться над другим народом.
Свое предисловие я заканчиваю словами, которые вы прочтете на последней странице этой книги: «Вот факты. Говорите о них, кричите о них. Граждане, честные люди, это Ваш долг, Ваша человеческая обязанность».
Подписались под этими мужественными словами в те дни, когда происходили эти события:
Бюро Лиги борьбы с антисемитизмом при Киевском Областном Комитете Всероссийского Союза городов в составе представителей: Киевского Областного Комитета Всероссийского Союза Городов, Всероссийского Земского Союза, Национального объединения, Национального центра, Союза Возрождения России, Киевского Совета профессиональных союзов, Союза учителей школьных и домашних, Союза врачей, Союза техников, Союза журналистов, Международного Красного Креста, Комитета помощи пострадавшим от погромов при Российском Красном Кресте, Общества истинной свободы имени Льва Толстого, Центрального бюро кооперативных объединений и Общества «Разума и Совести».
РОЗА БРОНСКАЯ
_______________
* Hа примере «Багровой книги» можно написать целую диссертацию о работе большевистской цензуры над текстом печатного произведения. Там, где дело касается участия в погромах советских войск, изъяты куски и даже целые главы. Так, например, почти целиком изъята трагическая глава о погромной деятельности большевиков в Россаве. И, если в «Багровой книге» автор неоднократно указывает, что на кровавом погромном плацдарме одновременно действовали четыре различные группы, одна из которых — «советские отряды», то в этой редакции вы прочтете о «трех группах»: советские отряды даже не упоминаются.
Подумать только, что так было уже в самом начале революции!
VII
СПРАВКА.
(Вместо предисловия)
Настоящая книга составлена по материалам «Комитета помощи пострадавшим от погромов» при Российском Красном Кресте, в г. Киеве.
Использованы материалы по совету и с разрешения председателя «Комитета помощи», известного общественного деятеля, примыкавшего к «Союзу Возрождения России», Николая Ивановича Ильина.
Пролог составлен по данным доклада Ильина. Первая часть — по докладам и отчетам с мест. Вторая и третья часть—по протоколам опроса пострадавших и свидетелей погромов.
Книга писалась спешно, при Деникине в г. Киеве, под звуки обстрелов и гул погромов; заканчивалась в разгаре эвакуации в Ростове.
Книга преследовала цель абсолютно объективного исследования. Первоначально предполагалось, что книгу издаст «Союз Возрождения России», но разгром деникинского добровольческого движения помешал этому: два года книга лежала под спудом.
Впоследствии Госиздательство в Москве приобрело ее, но в виду предупреждения, что она увидит свет только через несколько лет, пришлось взять ее обратно. Книга приобретена книгоиздательством Гржебина в Берлине, где должна была выйти под редакцией и с предисловием М. Горького, но второй год лежит без движения.
В настоящее время она выпускается «Дальневосточный Еврейским Общественным Комитетом помощи сиротам-жертвам погромов» в Харбине, который приобрел право на одно издание.
С. ГУСЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ
14 июля 1922 г.
История Украины — это летопись еврейских погромов. Мы знаем о свирепой Хмельничине середины XVII века. Мы слышали о долгой и страшной Гайдаматчине средней трети XVIII века. Многие из нас переживали погромы 1881-1882 годов. Отлично помним мы октябрьские деяния черносотенцев в 1905 году.
Теперь...
Проходит перед нашими глазами пятое по счету украинское массовое кровавое действо,— страшный кровавый разлив, оставивший за собой все ужасы протекших времен.
Никогда не падало такое количество жертв.
Никогда евреи не были так одиноки.
Никогда безысходность их положения не была так ужасающа.
В революционные эпохи 1881 и 1905 годов еврейские погромы были кратковременны,— они налетали как мгновенный шквал, как Самум в Сахаре. Теперь—это сплошное, непрерывное, перманентное бедствие. Во времена Хмельничины и Гайдаматчины евреи были между молотом и наковальней. Теперь по ним, распластанным по той же украинской наковальне, ударяет не молот, не два, а все молоты, какие только работают на этой дикой и злой почве. Они бьют по ним без устали, днем и ночью, летом и зимою. Наконец, прежние черные годины относятся к далекому прошлому. Может быть преувеличены бедствия, может быть цифры погибших ниже тех, о которых повествуют трогательные элегии. Теперь все происходит на наших глазах. Мы видим, правда, только часть картины, ибо другие части закрыты еще непроходимыми кордонами. Но, что доступно нашим глазам и ушам, мы видим и слышим...
Мы слышим и считаем.
И скорбные результаты подсчетов могут быть только безмерно ниже действительности.
3
Никто не станет теперь спрашивать — откуда несется этот страшный, грязный, разбойный и грабительски поток — всякий это видит и знает.
Он возник из гражданской войны.
Он течет из озер крови и слез, наполняющихся в гражданской войне. Он питается гражданской войною. И, по-видимому, он так и не кончится, — если он кончится, пока не придет конец гражданской войне.
9-го ноября 1918 года вспыхнула революция в Германии. И тогда пробил час не только Вильгельма II в Берлине, но и генерала Скоропадского в Киеве. Началось повстанческое движете против гетмана. В какой-нибудь месяц петлюровская Директория смыла его без остатка. Всего через пять недель после начала германской революции — 11-го декабря Киев был взят Петлюрой. Но еще до того, почти одновременно с петлюровским движением, началось беспрепятственное шествие большевиков против петлюровцев. Двигаясь с севера на юг, они занимают Гомель, Глухов, Купянск, Харьков, Екатеринослав, а 2-го февраля и самый Киев. Директория получает в спину удар за ударом. Она вынуждается очистить всю Киевскую губернию, не говоря уже о левобережной Украине. Она уходит, преследуемая по пятам, вглубь Волыни и Подолии. Она пробует в марте пробраться к Киеву с северо-запада через Сарны и Коростень. Она наступает с юго-запада на Жмеринку. Она двигается вперед. Она пятится и бежит назад. Полгода мечется она бесплодно туда и обратно.
Она озлоблена.
Она рассвирепела.
Свою злость изливает она, само собою, разумеется, на евреях...
Как река, спадающая после разлива, оставляет после себя ил — так петлюровские войска, откатываясь на запад, оставляют за собою повстанческие банды. Но они возникают и самостоятельно. Они вырастают везде и повсюду, где осуществляются коммунистически тенденции и где разгорается крестьянская ненависть к «коммуне».
Во главе банд стояли атаманы.
На севере от Киева, в Чернобыльском районе, оперировал Струк.
К западу, в районе Радомысльском и в соседней части Житомирского района —Соколовский.
4
К югу, в районе Триполья, у Днепра — Зеленый.
Между Зеленым и Соколовским в Таращенском районе, была территория Яценко, Голуба, полковника Нечая и многих других.
Вокруг Брусилова блуждал Мордылев.
В районе Липовца — Соколов.
В районe Умани — Клименко, Тютюнник, Попов.
В окрестностях Гайсина — Волынец.
Златополю угрожал Лопата.
Бахмачу — Ангел.
Переяслав объявил своей вотчиной Лопаткин.
...много, много их было...
Имя им — легион.
Внутренний фронт быстро усиливался.
Это уже не только ил, оставляемый отливом.
Прибывают новые атаманы,— из тех, которые шли до сих пор вместе с коммунистами, а теперь от них отпадают.
На первом месте — Григорьев.
Он восстал против «коммуны» в начале мая.
Но такими отщепенцами были и многие из выше перечисленных: Тютюнник, Соколовсюй, Зеленый, Струк, Лопаткин, Лопата — были раньше советскими командирами, прежде чем превратились в атаманов повстанческих отрядов. А советскими командирами они стали лишь после того, как изменили Директории. Григорьев был наибольший из таких хамелеонов-атаманов.
И его погромный район — самый крупный.
Он простирался от берегов Черного моря на юге до Черкасс на севере. Центром действий его была Александрия, его родина и место жительства, где он расположился штабом, где у него был собственный дом и где он лично произвел два погрома.
При этом он скакал верхом впереди всеx.
И рядом с ним скакала его жена.
А в обозе сидели его ребята, которых он таскал за собой.
Именно там, в окрестностях Александрии, в Верблюжке, вербовал он преимущественно своих партизан. И именно там, в окрестностях, в Сентове, нашел он свою смерть от руки махновцев.
Вообще каждый атаман держится своей родины.
Для своей округи он свой местный человек, земляк.
Соколовский — уроженец села Горбылева, в 19 верстах от Радомысля, сын дьякона того же села.
Зеленый — житель местечка Триполья, сын известного столяра.
5
Струк — крестьянин деревни Грины, возле Горностайполя.
Мордылев — из села Заблочи, близ Брусилова.
Соколов — бывший мировой посредник г. Липовца.
Волынец — из деревни Караловки, близ Гайсина.
Махно — уроженец Гуляй Поля.
Все эти атаманы, большого и малого калибра, бывшие петлюровские командиры и самостоятельные партизаны, и советские отщепенцы — все они объявили войну:
— «Коммуне».
Но к ней неизменно пристегивался:
— «Жид».
И официальным лозунгом их стало:
— «Бей коммунистов и жидов».
Или:
— «Бей жидов, спасай Россию».
Первые погромные действия начались как раз накануне нового 1919-го года. Ареной их был город Овруч, Волынской губернии, и окрестные села. Больше двух недель беззащитное еврейское население находилось во власти петлюровского атамана Козырь-Зырки. Беспрерывные убийства, вымогательства, грабежи, продолжались до 16 января и закончились расстрелом у вокзала 32 человек. В этот же период совершился первый Житомирский погром, 7-10 января, пострадал Черняхов, Бердичев и много окрестных мелких пунктов.
Таким образом, восточная часть Волынской губернии, где петлюровцев теснили напиравшие с севера большевики, послужила исходным пунктом для гайдаматчины XX века.
Январь.
Январские погромы имели еще локализованный характер, как это было указано выше.
Затем...
Словно холерная эпидемия они стали вспыхивать там и сям в различных местах.
Февраль.
Февральские погромы носили уже распространенный характер. К этому времени Киев был занят коммунистами. Пет-
6
люровцы очищали спешно Херсонскую, Полтавскую и Киевскую губернии. Погромы произошли в Елизаветтраде ,— 4-5 числа и Новомиргороде, в Пирятине и других пунктах Полтавщины.
На многих станциях железных дорог, как например Ромодан, Бобринская выбрасывали из вагонов и расстреливали евреев. В Лубнах погром был предотвращен только потому, что в самых петлюровских частях нашлось около сотни человек, которые выступили против громил с оружием в руках. И, потеряв из своей среды 4 человек, город от погрома спасли. В Кременчуге евреи откупились суммой в полтора миллиона рублей. Тогда же произошли погромы в Киевской губернии: в Василькове,—7-8 числа, в Россавe 11-12, где наибольшее число жертв пало от советских частей; в Степанцах 14-го числа; в Радомысле 18-го; в Сквире в начале и конце месяца; на путях к Киеву в Вичне и Броварах Черниговской губернии. Однако самый страшный погром этого месяца произошел в глубоком петлюровском тылу,— в Проскурове,— 15-го числа, и в Фельштине. Были они вызваны попыткой большевиков в Проскурове поднять восстание.
Март.
Мартовские погромы связаны — почти все с прорывом петлюровцев от Сарн в Коростеньском направлены, при котором они подошли к Kиевy с северо-запада почти на полсотни верст. В это время были произведены погромы в Коростенe, Ушемире, 31-го числа, в Белошице между 7 и 12; в Самогородке 13-го, в Черняхове — 18-го, в Житомире — вторично,—22-го: в Янушполе — 25—29го: в Радомысле — 12 и 13 и 23-31-го числа. В Радомысле с этого времени погромы приняли хронически характер, потому что тут уже начала орудовать банда Соколовского, в Коростене 13-го числа был учинен новый погром пришедшими красноармейцами. Сверх того были петлюровские погромы в Подольской губернии: в Калиновке, Кубличе, Вятковцах и других местах.
Апрель.
Апрельские погромы относительно немногочисленны и не носят общего характера. В этом месяце разыгралась главным образом деятельность Струка, орудовавшего в Чернобыльском уезде. 7-12-го числа повстанцы его свирепствовали в самом Чернобыле, а кроме того, в течение всего ме-
7
сяца убивали и грабили в целом ряде окрестных сел и деревень, в особенности по берегам Днепра, где останавливали пароходы и подвергали евреев утоплению. На избрание такого рода казни, очевидно, повлияло вскрытие рек. Сверх того продолжал в течение этого месяца разбойничать в своем районе Соколовский. Пострадала Королевка — 22-го числа, Малин, Ракитино, Корник. Разгромлено местечко Эмильчино группой петлюровцев, отступавших от Олевска на Новгород-Волынск. Начала работать под самым Kиевом банда Зеленого: Васильков — 7-15 го числа, Ржищев — 9-го, село Плисецкое, деревня Ольшанка и другие места. Относительно Василькова надо отметить, что окончательно он был ограблен 6-м советским полком. Появились партизаны и в Таращенском районе, которые с 4 по 25 орудовали в Богуславе. В Подольской губернии разгромлено много пунктов, среди них: Балта и Брацлав.
Май.
Григорьевщина.
В начале месяца продолжал орудовать Струк: погромы в Горностайполе и Иванкове. Но почти все майскиe погромы проходят под знаком григорьевщины, и они чрезвычайно обильны числом. Большинство погромов учинены самым атаманом и его помощниками: Уваровым, Тютюнником, Нечаем и другими. Три четверти их поразили юго-восточный выступ Киевской губернии, Черкасско Чигиринский район, остальные разразились в соседних частях Херсонской и Полтавской губерний. Меньшинство погромов совершены не самыми отрядами Григорьева, а местными «селянами» под влиянием чтения его «Универсала». Хронологически они следовали в таком порядке: Златополь — 2-го числа, Знаменка — 3-го, Лебедин — 6-го, Городище — 11-12-го, Орловец — 12-го, Ротмистровка — 13-14-го, Матусово — 13-14-го, Беловерье — 14-15-го, Смела — 14-15-го, Елизаветоградка — 15-17-го, Аджанка и Большой Биск —18-го, Александровка и Фундуклеевка — 18-20-го, местечко Новый Буг—19-го, Черкассы — 16-21-го, Райгород — 20-го, Саблино — Знаменский сахарный завод, 20-го, Александрия — 22-го, Чигирин — 25-го, Степановка — 18-го, Семеновка —18-19-го, Гросулов — 20-го числа.
В это же время происходили погромы в Медведевке, Каменке, Телепино, ст. Бобринской и Цветково, Мочнах, Глобине, Касселе, Томашевe, Верщаке, Веселом Куте, Веселом Подоле и других местах. На станции Ивановке убито григорьевцами 62 человека из Кодымы, после
8
погрома бежавшие в Одессу. Множество убийств на других железнодорожных станциях. Самые страшные из этих погромов — в Елизаветграде, Черкассах и Фундуклеевке.
В тесной связи с универсалом Григорьева стоят майские погромы в Уманском районе, географически удаленном от непосредственного расположения его отрядов. Из них самый кровавый был в Умани — 13-го числа, затем в местечке Дубово — 13-14 го, в Тальном — 13го, в Христиновке, Лоджинке — 12-14-го, в селах Вяховоке, Маниковка, Иваньке, Буки и других.
Таким образом, в течение всего месяца мая шли погромы Григорьева. В сравнении с этими множественными и массовыми кровопусканиями отходит на задний план погромная деятельность других банд, а также и на петлюровском фронте в Волынской и Полтавской губерниях: погром в Бороновицах — 9-го числа, Ровно — 14 и 29-го, Кременце — 12-го, Литине — 14 и 28-го, Кодыме и других пунктах. Особенно выделяется по своей жестокости бойня в местечке Тростянце — 10-го числа и в Гайсине — 12-го. В Кодыме, 18 го мая, погром был учинен группой григорьевцев, приехавших из Одессы, при содействии крестьян из соседних деревень. В тесной связи с григорьевским восстанием стоит погром в Золотоноше Полтавской губернии 12-го мая, — но он был произведен советским Богунским полком. Равным образом Обухов был разграблен 7-го мая 6-м советским полком, Погребище 18-го мая 8-м советским полком.
Июнь.
Июньские погромы произошли в трех губерниях: Подольской, Волынской и Киевской. В Херсонской и Полтавской известно лишь об единичных погромах. В Киевской продолжалась деятельность прежних банд, в том числе остатков григорьевских отрядов: погромили вторично Фундуклеевку, 15-го Ставище, 16-го Таращу, 20-го Володарку, Рыжановку, 23-го Сквиру, 27-го вторично Александрию Херсонской губернии. В районе Соколовского пострадали вновь Радомысль, 13-го Брусилов, 15-го Ходорков, 20-го Коростень, 20-го и 24-го Чермяхов, затем Корнин. Вторично погромлено 17-го июня Дубово. Зеленый ограбил Обухов — 25-го, Ржищев — 30-го и еще Кагарлык. В Подольской губернии в связи с перемещениями внешнего фронта происходили погромы и убийства в Деражне — 7-17 июня, в Хмельники, Голосовке, Майдане, Стрижанке, Старой Синяве и других. В Полтавской губернии пострадала Семеновка.
9
Июль.
Расцвет банд.
Июльские погромы, принявшие несравненно более грозные размеры, чем июньские, имели местo в теx же трех губерниях, причем Киевская опять идет во главе. Из более крупных пунктов, относительно которых установлены точные даты, на долю Киевской приходится в этом месяце 27 погромов, Волынской — 12, Подольской — 14. В Киевской орудуют банды, в остальных двух банды и регулярные петлюровские войска. Из новых районов впервые выступает погребищенский, где погромлены Борщаковка — 3-го числа, Дзюнков — 5-го, Ново-Фастов — 11-го, Володарка — 2-го, 9-го и 11-го, и ряд соседних деревень. Несколько к западу от них у самой границы с Волынью,— Прилуки — 4-го июля, Вахновка — 8-го, Турбов — 9-го, Калиновка — 14-го. В Районе Соколовского: Рожево — 3-го июля, Макарово — 6-го, Брусилов — 5-го, Корнин — 9-го. Ясногородка — 15-го, Хабно — 30-го. В районе Зеленого: Ржищев — 1-го и 13 июля, Таганча — 8-го, Козин — 17-го и Переяслав Полтавской губернии,— 15-го—19-го. В Таращенском районe: Боярки — 2-го июля, Кошеватое — 17-го — 24-го. Наконец, в самом конце месяца, 29-го, новая резня в Умани, 31-го на станши Потоши.
В Волынской губернии погромлены Кодры — 6-го и 13-го, Хамовка —9-го — 11-го, Каменный Брод, Котельня и Зарубинцы — 10-го, Домбровицы — 10-го, Ксавров — 20-го. В Словечне погром продолжался, со множеством жертв, 16-го — 19-го июля, и тогда же пострадали во множестве евреи соседних сел и деревень: Давыдка, Горщик, Бобрик, Пасово и другие.
В Подольской губернии погромы произошли в Жмеринке — 3-го, Браилове, Пикове, Щендерове, Бороновицах, Ободине — 10-го, Ямове — 11-го — 15 го, Тульчине — 14-го, Литине — 18-го, Ново-Константинове, Туплике, Гайсине, Печере — 20-го — 25- го.
Август.
Новые люди на погромной арене.
В первой половине августа месяца можно отметить некоторое затишье. В особенности это бросается в глаза в Киевской губернии. Одиночно погромы происходят и в других губерниях. В Нарове, Минской губернии у границы Kи-
10
евской, к северу, 6-го августа. Переяславль Полтавской губернии пострадал 7-го августа от банды Лопаткина. В Подольской губернии погром был 3 го августа в Виннице и 4-го августа, впервые за все это время, в знаменитом Голованевске, геройски отстоявшем до того свою безопасность, благодаря хорошо организованной самообороне.
Но надобно принять во внимание, что фронт к началу августа подошел вплотную к границам Киевской губернии, и мы не зноем, что происходило и происходит за этим кордоном.
Во всяком случае, для Киевской губернии затишье, краткое как миг, было несомненно.
Чем это объяснить?
Может быть тем, что в это время потребовались все руки для уборки хлеба. Может быть, банды двинулись на запад на соединение с регулярными петлюровскими войсками или на восток, согласно полученных заданий.
Но... в середине августа погромы вспыхнули новым страшным заревом в Киевской губернии, и появились они также в той губернии, которая в нынешнюю гайдаматчину их почти не знала, — в Черниговской. Обе они стали ареной военных действий внешнего фронта.
31-го августа был занят Киев.
На Киевском плацдарме стали одновременно действовать:
1. Добровольцы.
2. Петлюровцы.
3. Советские отряды.
4. Банды.
Началась новая полоса погромов, в которых активными деятелями бывала иногда поочередно каждая из этих 4 групп. Четыре главных молота и множество второстепенных стали подниматься и опускаться с силою и регулярностью паровых молотов чугунолитейного завода.
Например:
В местечке Тальном произошло следующее:
1.— С уходом большевиков вошла банда Тютюнника и устроила резню еврейского населения, при которой убито 53 человека.
2.— Тютюнника вытеснил отряд Махно, шедший с обозом из нескольких тысяч подвод. Он ограничился грабежами и убил только трех стариков евреев.
3.— Махновцев вытеснили галичане, но они удовольствовались только реквизициями.
11
4.— Наконец пришли добровольческие казаки, которые ограбили местечко дочиста, изнасиловали многих женщин, убили нескольких человек и сожгли часть местечка.
В местечке Белой Церкви, избегнувшем погрома за все это время, в конце августа был устроен жестокий погром с 300-ми человеческих жертв.
...начатый Петлюровцами...
...превращенный в резню зеленовцами...
...законченный в форме грабежей, изнасилований и поджогов — терскими казаками...
Августовские погромы этого рода произошли в следующих местах: Городище—8-го, Ракитно—14-го, Макаров— 15-18-го, Ходоров—17-го, Погребище—18-21 -го, Черкассы— 18-23-го, Смела—20-го, Шибенное—23-го, Степенцы—24-30-го, Тетиево—24-го, Белая Церковь—24-го, Орловец—24-го, Козин—24-го, Таганча—24-го, Кагарлик — 24-го, станция Мироновка—24-го, Германовка—28-го, слободка Никольская, Межиричи — 24-го, Тетиево — 30-го, Демиевка в Киеве — 31-го, затем Плисков, Ружин, Россава, Воронцово, Мошни, Корсунь, Корнин, Потоки.
Из других губерний нам известны погромы на левом берегу Днепра: в Гребенке, Кременчуге, Бориспольске,— Полтавской губернии,— в Борзне, в Черниговской губернии 25 августа, в Елизаветграде—11-го, Екатеринославе.
Сентябрь.
Пострадали в Киевской губернии: Боярка, Богуслав, Пущеводица—3-го. Васильков —3-го, Дымер —5-го. Игнатовка —5-9-го, Макаров —6-го, Триполье —7-го, Фастов—7-8-го и 23-25-го, Обухов — 10-го, Германовка—28-го, Устиновка, Гостомль, Тараща, Мотивиловка, Китаево, Колубицкая, Червонянская и множество других.
В Черниговской губернии: Нежин — с 1-го сентября, Боразн — до 15-го, Конотоп—19-го. Слободка-Николаевская, Бахмач, Батурин.
В Полтавской губернии: Прилуки, Белоцерковка, Яблоново.
.............................................................................................................
12
Общее число погромленных пунктов.
Мы знаем только часть и притом, вероятно, небольшую часть всех погромленных мест. Не надо забывать, что сведения эти только собирались в Киеве, что связи с западными частями Волыни и Подолии давным-давно прерваны, да в сущности их и не было с начала гражданской войны и погромной эпидемии. Затем Полтавская, Херсонская, Екатеринославская губернии, а также Черниговская — до сих пор еще не связаны с Киевом. Понятно, что в сферу нашего исследования могло войти только очень немногое.
К концу сентября нам известны 402 погромленных пункта.
.....402.....
Тут есть и большие губернские города, как Житомир, Киев и Екатеринослав, есть и мелкие села и деревни с несколькими еврейскими семействами, проживавшими в них с незапамятных времен.
Распределяются эти пункты по губерниям следующим образом:
|
Киевская губ.................. |
231 пункт |
|
Волынская губ.............. |
56 « |
|
Подольская губ............. |
62 « |
|
Херсонская губ............... |
25 « |
|
Полтавская губ................ |
16 « |
|
Черниговская губ.............. |
9 « |
|
Екатеринославская губ..... |
3 « |
_________________
Итого . . . 402 пункта.
Пальма первенства принадлежит Киевской губернии, на долю которой приходится 57%. Несомненно, такой высокий процент зависит в значительной мере от того, что эта губерния была доступнее всего для обследования из Киева, a, следовательно, лучше всего изучена. Это дает некоторое представление о действительном количестве погромленных пунктов в других губерниях.
Число погромов.
Число пунктов и число погромов, однако же, не совпадают между собой. Вряд ли есть хоть одно поселение, которое пережило бы только один погром. Елизаветоград испытал пять погромов, Володарка — 4, Черняхов насчитывает их чуть не десяток.
12
Но вообще самое понятие «погром» устарело.
Зачастую оно совершенно не применимо.
«Погром» означает нечто внезапное, быстрое, скоротечное,— нечто такое, что длится час, день, два и прекращается. Но прежняя практика не предвидела такого состояния, когда город или местечко в течение недель или месяцев находится в состоянии погрома или, когда данный пункт поочередно громится каждой сходящей в него попеременно неприятельской стороной, будет ли то банда Зеленого, или петлюровцы, или советская часть, или терская бригада. Тут надо придумать либо новое слово, либо установить категории хронического и перемежающегося погрома, подобно тому, как медицина знает хронический нефрит или перемежающуюся лихорадку.
Установить, таким образом, число погромов, происшедших за данный период в какой-нибудь губернии, становится весьма затруднительным. И если мы скажем, что в известных нам 402 пунктах произошло 800 погромов, то есть вдвое больше чем пунктов, то мы сделаем ошибку только в сторону преуменьшения.
Чтобы получить представление о том, как они распределяются по месяцам, надо взять Киевскую губернию и принять во внимание только те погромы, относительно которых мы знаем даты, или, по крайней мере, знаем точно месяц, в который они произошли. Таких мы знаем 125. Они распределяются по месяцам:
|
Ноябрь......
|
0 |
|
Декабрь...... |
0 |
|
Январь........ |
0 |
|
Февраль...... |
8 |
|
Март........... |
3 |
|
Апрель........ |
7 |
|
Май.............. |
30 |
|
Июнь........... |
16 |
|
Июль........... |
27 |
|
Август......... |
40 |
|
Сентябрь..... |
22 |
За четыре летних месяца их оказывается 113, тогда как за все предшествующее полугодие гражданской войны 18. Традиционная дата еврейских погромов — пасхальная неделя — когда благочестивые чувства подогреваются описанием страданий Спасителя, освежается навет об употреблении евреями христианской крови,— не чувствуется в этой кровавой статистике. Подъемы погромной волны связаны исключительно с обострением борьбы против коммунистов.
13
Число погибших и безвестные жертвы.
Не было случая, чтобы жертвы гражданской войны были точно подсчитаны. Убийцы не ведут списков, убитые ими не предъявляют иска о загубленной своей жизни. Погребальные братства могли бы дать сведения о количестве похороненных на кладбищах, но не об утопленных, сожженных, брошенных в колодцы, закопанных в поле и в лесу. Родственники могли бы дать сведения о членах своих семей, пропавших без вести. Но кто соберет всех этих родственников и кто их спросит? А как часто, сверх туго, вырезывались семейства без остатка?
Если сложить те разрозненный случайные цифры, которые имеются у нас, то общее число убитых дойдет до 35.000 человек, Но эта цифра никоим образом не дает представления о действительном числе погромных жертв. В нее не вошли те многочисленные жертвы, которые пали в пунктах еще не зарегистрированных, потому что по сию пору отрезаны от нас и не доступны обследованию — как, например, западные части Волынской и Подольской губернии, южная часть Херсонской, и тому подобное. Не вошли сюда безвестные еврейские семьи, истребленные до последнего человека в бесчисленных деревнях и селах. Не вошли жертвы, погибшие по дороге во время бегства из своих пепелищ, во время странствования из одного местечка в другое, вытащенные для расстрела из поездов, утопленные на пароходах, убитые в лесах и на проселочных дорогах. Не вошли очень многие, скончавшиеся от полученных ран и умершие от заразных и всяких других болезней, нажитых ими, когда их по неделям держали взаперти в смрадных помещениях без пищи, воды и одежды.
...Общее число погибших от погромов никоим образом нельзя исчислить меньше, чем в 200,000 человек...
Формы погромов.
До нынешнего погромного шквала обычными формами еврейских погромов в России были разгромы имущества, излюбленный прием — выпускание пуха из подушек, грабежи, избиение, изнасилование, лишь в исключительных случаях убийства и в еще более исключительных — изощренные зверства при умерщвлениях. Нынешняя эпидемия погромов отличается от прежних, кроме безмерной своей продолжитель-
14
ности,— еще особой, из ряда вон выходящей свирепостью, безграничной утонченностью мучительства и доведением ограбления до последнего предала — совершенного раздевания.
Разница эта объясняется тем, что раньше громилы лишь использовали попустительство власти, теперь же они сами оказывались властью.
Исходил ли погром от командиров регулярных петлюровских войск,— Козырь-Зырка в Овруче, Семесенко в Проскурове, — атаманов различных банд, главарей повстанческих отрядов или деморализованных советских полков, — все они являлись полновластными владыками данного города или местечка и перед ними еврейское население стояло в течете дней или даже месяцев без просвета надежды на какое бы то ни было вмешательство, или чью бы то ни было защиту. К этому надо прибавить то презрение к человеческой жизни и к чужому достоянию, которое привилось массам в течение многих лет внешней, а затем гражданской войны, с ее красным и белым террором, контрибуциями, реквизициями, обысками, облавами, заложничеством...
Типичная картина погрома.
Наиболее частый тип погрома таков:
Вооруженные люди врываются в город или местечко, рассыпаются по улицам, устремляются группами в еврейские квартиры, сеют смерть, не разбирая ни возраста, ни пола, зверски насилуют и не редко затем убивают женщин, вымогают деньги под угрозой смерти и потом все-таки убивают, захватывают — что могут унести, ломают печи, стены, в поисках денег и ценностей. За одной группой приходит в тот же дом вторая, за ней третья и так далее, пока не останется решительно ничего, что можно было бы унести или увести. В Переяславе во время погрома 15—19-го июля, учиненного Зеленым, каждая еврейская квартира посещалась бандитами 20-30 раз в день. Позднее дело доходит до оконных стекол, кирпичей и балок. И убитые и уцелевшие раздеваются до нижнего белья, а то и догола. К новоявленной власти отправляются депутации из евреев или благожелательных христиан просить о прекращении погрома. Власть соглашается под условием выплаты уцелевшим еврейским населением контрибуции. Вносится контрибуция, потом предъявляются новые требования доставить столько-то сапог, мяса и так далее. В то же время группы продолжают терроризировать оставшихся евреев, вымогать деньги, убивать, насиловать.
Затем в город или местечко вступает противник, нередко доканчивающий ограбление евреев и продолжающий дикие
15
насилия. Прежние громилы исчезают, чтобы снова вернуться через несколько дней.
Снова уйти и снова придти...
Богуслав, например, в течение недели переходил из рук в руки 5 раз. Борзна в течение двух недель 4 раза. Грабежи и погромы повторяются при каждой новой перемене.
Чрезвычайно часто евреев сгоняют для массового умерщвления, истязаний и ограблений, в один дом: в синагогу — Иванков, Ротмистровка, Ладыженка, — в Управу или Исполком, — Фундуклеевка, Ладыженка, Новомиргород, — или просто в какой- нибудь дом, — Гайсин, Давыдка.
Кончается тем, что оставшееся население, обезумевшее от ужаса, бросается, уходит куда глаза глядят, раздетое, босое, без единого гроша в кармане, если его не загоняют обратно выстрелами, как в Фельштине, Иванковe, Смеле, Словечне. Стекаются тысячами в какой-нибудь ближайший город или местечко.
Вариации.
...Такова типичная картина...
Изменения в отдельных случаях касаются распорядка этих актов, характера убийства и количества жертв. Иногда контрибуция предшествует убийствам, иногда еврейское население убегает до нового прихода банды и, таким образом, если не гибнет по дороге, то избегает новых умерщвлений, но не имущественного разгрома — (Рожево, Дмитровка, Ставище, Иванков и т. д.) Иногда внезапно ворвавшаяся банда или стоящие регулярные войска устраивают форменную бойню всем встречным евреям — (Голованевск), всем евреям в квартирах — (Умань, Проскуров, Елизаветград и т. д.) Иногда вырезывается поголовно все имеющееся еврейское население без различия пола и возраста — (обычно в мелких пунктах). Иногда, как например, в Белошище Волынской губернии, собираются в одно место и умерщвляются все отцы семейств. Иногда, как в Тростянце, убивают, собрав в одном здании все мужское население от детей до преклонных стариков (370). Иногда, как в Житомире 22—26-го марта, или как в Володарке 9—11-го июля, убиваются только старики, женщины и дети, (317 и 73 человека); то есть, все кто не был в состоянии спастись бегством.
Формы мучительства.
В самых способах умерщвления бандиты обнаруживают небывалое разнообразие. Самый частый способ: расстрел,
16
«к стенке». Для этого нередко жертвы гонятся на вокзал, в штаб, за город, на кладбище, вообще в укромное место.
Но иногда становится жаль патронов, если их мало,— «пули шкодa»,— и начальство отдает приказ убивать евреев другими способами. В Проскурове 15-го февраля Семесенко приказал применять только холодное оружие и 1600 евреев были убиты в течение 4-х часов саблями и штыками. В местечке Дубово 13-го мая их убивали топорами, а 17-го июня,— пригоняя к подвалу, двое палачей ударами кривых сабель по голове сваливали их мертвыми или ранеными в погреб. «Если бы кто либо стоял в это время у ворот поселения,— замечает очевидец,— то ему бы показалось, что местечко наслаждается чудесным покоем». В Ободине, Брацлавскаго уезда, убивали 10-го июля только холодным оружием, потому что за патрон приходилось платить до 50 рублей. В Ладыженке бандиты из местных крестьян убивали косами, вилами и топорами. В колонии Горщик повстанцы решили убить евреев штыками (по стратегическим соображениям), так как боялись, что стрельба вызовет панику среди повстанцев, разрывавших полотно железной дороги. В Борзне «гусары смерти» убивали всех на один манер: сносили шашками полчерепа. В Чернобыльском районе в обиход вошло утопление. Евреев гнали к реке, заставляли прыгать в воду или их сбрасывали туда и только в случае, если кто-нибудь пытался выплывать, его приканчивали из винтовки. Останавливали пароходы на Днепре, отделяли евреев от христиан и сбрасывали в воду. Эго называлось — «отправлять в Екатеринослав самоплавом» или по собственному выражению главаря: — «В Екатеринослав прямым сообщением». Останавливали поезда в Полтавской, Херсонской и Волынской губерниях и выбрасывали евреев из вагонов на всем ходу. В Елизаветограде,— (1526 убитых),— в изобилии применялись ручные гранаты: их кидали в погреба, где прятались евреи. В Ротмистровке убитого или еще дышащего вешали...
...а потом сжигали вместе с домом...
В Клевани Ровенского уезда, красноармейцы запускали в бороду специально закрученную проволоку. Расправилась, она выдирала волосы и причиняла страшные страдания. Также кололи ржавыми булавками ягодицы. В Фастове, в сентябре любимый прием пластунов казаков для получения денег было подвешивание, а в Белой Церкви поджаривание на огне. В Зятковцах Подольской губернии во время второго погрома Волыньца 15 человек было живьем брошено в колодец. В Тростянцe заблаговременно заготовляли длинные могилы «военного образца». В Новомиргороде не только вырыли накануне могилы, но даже заготовили известку для засыпания их, «чтобы не было заразы»,— и телеги для отвоза трупов.
17
И бросали в эти ямы и мертвых, и еще дышавших раненых...
Скала трупов.
По абсолютному количеству массовых смертей выявляются следующие пункты:
Проскуров............... 15 февр. 1650 убит.
Елизаветград........... 15-17 мая 1326 «
Фастов...................... 22-27 сент. 1000 «
Радомысль............... 1-го июня 1000 «
Черкассы................. 16-20 мая 700 «
Фельштин................ 16 февр. 485 «
Тульчин................... 11 июля 519 «
Умань....................... 13 мая 400 «
Погребище.............. 18 мая 4000 «
Гайсин..................... 12 мая 390 «
Тростянец................ 10-го мая 370 убит.
Новоград-Волынск 350 «
Житомир................... 22-26 марта 317 «
Янов........................... 11-15 июля 300 «
Белая Церковь........... 25 авг. 300 «
Кривое Озеро............. 280 «
Каменный Брод.......... 250 «
Брацлав....................... 239 «
Фундуклеевка............. 206 «
Каменец-Подольск..... 200 «
Голованевск................. 4-го авг. 200 «
Умань......................... 29-го июля 150 «
Прилуки...................... 14-го июля 150 «
Литин........................... 14 мая 110 «
Васильков.................... 7-13 апр. 110 «
Ладыженка.................. 14-го мая 100 «
Новомиргород............. 17-го мая 105 «
Межигорье.................. 104 «
Раны наносятся крайне тяжелые, многочисленные. Раненые редко выживают, обычно громилы добивают их. Поэтому отношение раненых к убитым гораздо меньше, чем на войне. Изнасилования в июне и июле чрезвычайно увеличились в числе. Банды врывались иногда специально для насилия над женщинами... после того как ограблено все до последней нитки.
...В августе и сентябре без массовых изнасилований и растлений малолетних не обходился ни один погром.
18
Лишенные всего.
Цифры погибших в каком-нибудь пункте, в особенности, если они не велики, не дают никакого представления об ужасах этих погромов, о всей бездонности поразившего и поражающего еврейский народ бедствия. Потому что мертвые, хотя и перенесшие перед смертью тысячу нравственных и физических страданий, все же, в конце концов, успокоились в могиле и ни в чем не нуждаются. Но на десятки тысяч погибших имеются сотни тысяч уцелевших, многократно видевших перед собою смерть и все же оставшихся в живых. Эти люди, лишенные всего: своих отцов, жен, детей, своего пепелища, всех своих вещей, всех средств к существованию, физически и морально превращенные в инвалидов,— стоят перед неразрешимой задачей: как просуществовать, где найти приют, как спасти при современных экономических условиях себя и своих детей от голодной смерти, от надвигающейся осенней слякоти и зимней стужи, от грязи, от заразных болезней, от деморализации и одичания. Вот что, например, пишет очевидец:
«Больше тысячи человек беглецов из Ладыженки находятся по сей день в Голованевске. Оборванные, босые, со сгнившими рубахами на теле и совсем без рубах, мужчины и женщины, здоровые и заразно-больные, валяются по синагогам в женских отделениях, в пустых амбарах или просто на улице. Один Бог или их крепко сжатые губы могли бы рассказать, как живут эти люди, как проживают они свой день. Часто, часто тянется катафалк по кривым улицам Голованевска и часто, часто производятся сборы ладыжанцам на саваны».
Таких картин, еще мрачнее, еще безотраднее, полных безысходного отчаяния, можно было бы привести сколько угодно из любого района, из любого погромленного пункта, из любого скопления беженцев... Из Белой Церкви, из Фастова, из Канева, из Житомира, из Винницы, из Киевa и т. д. и. т. д. Проходит короткое время и самые эти пункты, служащее убежищем, подвергаются в свою очередь дикому погрому с сотнями человеческих жертв, и снова бегут в разные стороны обезумевшие обитатели городка, пришлые и местные, объединенные общим несчастьем... И снова их начинает косить голод и холод, грязь и страшный сыпняк, от которого валятся ежедневно сотни жертв. Сделать точный подсчет материальному ущербу, понесенному евреями от погромов, не представляется возможным. При переводе на нынешние цены они исчисляются... миллиардами... Подавляющее большин-
19
ство местечек и немало городов совершенно очищены от еврейского имущества. Местечко Кублич не только подверглось полному уничтожению...
...оно было даже распахано...
...некоторые пункты выжжены...
Например: Богуслав — 25 апреля, Володарка — 11 июля, Борщаговка — 9 июля, Знаменка в январь, Борзна — 16 сентября. Пожары были в Белошице 11 июля, в Кутузовке 20 июля, в Гребенке и в Корсуне, в Белой Церкви и в Тальном...
...Но и где не было пожаров — на месте домов развалины... окна разбиты, рамы вырваны... уцелевшие стекла раскрадены... внутри мусор и щепки...
...Хаос и разрушение...
ЧАСТЬ I
Кровавые полотна
I
Тростянецкая трагедия
Девятого мая нахлынула в Тростянец толпа вооруженных повстанцев. Она гнала перед собою красноармейцев, часть которых бежала к вокзалу, а другая стала примыкать к повстанцам, Воздух колыхал непрерывный звон колоколов. По улицам бежали со всех сторон с топорами, палками, ружьями, вилами и косами крестьяне окружных деревень, оглашая воздух воплями:
— «Бей жидов и коммуну».
Кричали насмешливо встречным:
— Где же ваши красноармейцы? Отдавай оружие, не то убьем.
Издавались над попадавшимися евреями.
Потом стали вламываться в дома и вытаскивать оттуда всех евреев мужчин и мальчиков. Избивали их и куда-то уводили, отвечая плачущим женщинам и матерям:
— Контрибуцию накладывать идем.
А другие кричали со смехом:
— На расстрел!
Так до вечера были переловлены все мужчины, исключая тex, кто успел до времени хорошо спрятаться. И всех этих обреченных мужчин, а с ними некоторых добровольно ушедших с отцами, братьями и мужьями женщин, заточили в здание комиссариата.
Наступила ночь, полная ужаса и тревоги.
Глубокая тишина изредка нарушалась выстрелами и душераздирающими воплями. Восемнадцать человек было убито в эту ночь по квартирам. Но ужас этой ночи беднел перед ужасом вопроса:
«Какая участь ждала арестованных»?
Могила
С утра другого дня гудел набат.
Бандиты метались по местечку, грабили и производили одиночные убийства, отыскивали спрятавшихся мужчин и уводили их в комиссариат. В течение долгих часов томилась там вся масса загнанных туда евреев, в духоте, в смертной жажде, с ужасными предчувствиями, не зная, что творится за стенами здания и какая участь их ждет. Заметно было только усиленное движение вооруженных толп из окрестных сел и деревень. На вокзальную улицу никого не пропускали, и никому из женщин не было известно, что делается в комиссариате. Но все же женщины узнали новость, мигом облетевшую местечко:
— Роют могилу!
За местечком, при бассейне, куда сваливают нечистоты завода, действительно, рыли могилу — длиною в тридцать пять аршин, военного образца.
В полдень руководители собрали сход.
Обсуждали вопрос:
— Что делать с жидками?
Мнения разделились.
Многолюдный сход разбился на несколько групп.
Одни кричали:
—Бей и режь жидов... женщин и детей... чтобы не осталось ни одной ноги.
Другие предлагали только покончить с молодыми людьми, а на остальных наложить контрибуцию.
Третьи кричали:
— Истребить одних красноармейцев.
И лишь немногие уговаривали толпу не делать этого, говоря, что достаточно крови уже пролито.
Но голоса их тонули в воплях кровожадного требования.
Стали голосовать.
Весь сход разбился, по словам одного очевидца, на два «табора», но большинство схода было все же против поголовного истребления евреев. Внезапно в это время прискакал верхом тот кровавый посланец, который сыграл решающую роль в этой кровавой трагедии,— бывший петлюровский офицер, объявивший себя комендантом повстанцев.
Он крикнул:
— Братцы, за сбрую! Жиды из Ободовки и Верховки заезжают к нам в тыл на бронеавтомобиле. Бегите и покончите с жидами раз навсегда!
Поднялось волнение.
Разоренная толпа с дикими криками:
— Режь... бей жидов... до единого...
Бросилась к комиссариату.
24
Окружила его.
Открыла стрельбу залпами.
Бросали внутрь бомбы и ручные гранаты.
Неистовые крики и вопли оглашали воздух, рвались гранаты, а с ними разрывались и уродовались тела свыше четырехсот человек мужчин и детей, обезумевших от ужаса и боли. Несчастные жертвы в смертном томлении припадали к земле, молили о помощи, кричали и рыдали.
Но в толпу был брошен кровавый лозунг:
— Живых не оставлять.
И вот, убедившись, что не так-то легко и скоро перебить на смерть такую массу людей, они ворвались в здание комиссариата и там ножами, штыками, топорами довершали свое дело. Снова метали бомбы и гранаты в массу обезумевших от кошмара людей. Были пущены в ход орудия кустарного производства: особые пики для прокалывания насквозь жертв. Действовали косами, серпами, кирками, каблуками. В помещении образовалась река крови, в которой плавали жертвы. Тут были пытки и мучения, издевательства над мертвыми и полуживыми.
— Вот тебе коммуна: — кричали им.
И прикалывали к груди их красные, собственной кровью жертв обагренные, ленты.
И здесь в неимоверных муках испустили свое последнее дыхание отцы с тремя, пятью и единственными сыновьями. Здесь гибли девочки — подростки на шеях своих отцов. Тут были умучены и зверски изрезаны отец Берман с двумя дочерьми, крепко обнявшими отца и просившими убить их вместе с ним. Так же погиб Могилево с двумя дочерьми, защищавшими его. Погибли восьмидесятилетние старики...
В течение пяти часов продолжалось это.
А потом клочки четырехсот трупов были связаны и свалены в приготовленную днем могилу...
Колокола все не смолкали.
В обезумевшем от ужаса местечке вылавливали из домов тех мужчин, которых днем оставили: тифозных, слабых после болезни... и убивали их на глазах домочадцев... грабили... насиловали девушек.
Плач, рыдания, вопли, истерики, безумие, смерти от разрыва сердца, — вот что было на рассвете в местечке одиннадцатого мая, когда стало известно об истреблении мужчин в комиссариате. Женщины припадали к земле, бились в пыли и молили о смерти. Сформированная утром охрана из бандитов не давала и плакать, загоняя свои жертвы ежеминутно в дома. В домах жило теперь не по одному, а по несколько семейств, состоявших только из женщин и детей.
25
Остальные дома были брошены на произвол хулиганов и деревенских женщин, уносивших под наблюдением охраны последние вещи и продукты из домов.
Местечко замерло.
Никто не просил ни пищи, ни помощи.
Дети тихо умирали на грудях своих полумертвых матерей. По временам доносился лишь шум из оставленных домов, где хозяйничали бабы и хулиганы...
...Потом наступил голод...
Крестьяне отказывались отпускать хлеб и продукты для населения... вдовы с пятью, семью и десятью ребятами оставались без пищи и помощи.
...Потом появился тиф...
II
Ладыженское сидение
Еврейство местечка Ладыженка издавна жило под угрозой погрома, антисемитское настроение существовало тут всегда. Пропаганда его велась многоразлично. Местные чиновники, проходя, смаковали «еврейские анекдоты», антисемит священник и учитель народной школы не пропускали случая пройтись по адресу евреев и доказывали даже на уроках, что евреи скверный и фальшивый народ. Еще в 1905 году, в эпоху погромов, чувствовалось, что погром повис в воздухе и вот-вот разразится со всеми присущими ему ужасами, был даже назначен день, но ливень помешал съехаться крестьянам, и погром не состоялся. В дни бейлисовского процесса местный священник выступал на базаре с зажигательными речами и божился, что давным-давно окончательно доказано употребление евреями христианской крови.
Так было во дни свобод.
И при сменах всевозможных властей.
И вот в текущем году, в мае месяце, окончательно почувствовалось, что надвигается нечто ужасное. Бежавшие из окрестных сел и местечек приносили зловещие вести. Лилась волна кровавого погрома. В ближайшем местечке Терновке большая банда устроила погром со многими жертвами. Убивали и истязали евреев и в окрестных селах. Чувствовалось тревожное и в поведении местных крестьян. Они ходили группами и шушукались между собой. По целым дням до поздней ночи происходили заседания в Волостном Управлении. У крестьян часто вырывались намеки,— у кого и в угрожающем тоне:
26
— Вот мы вам ужо покажем.
А у кого и с сожалением:
— Будет вам плохо.
Нервы стали болезненно напряжены.
Начали истолковывать к худшему самые обыкновенные и невинные явления. Зажиточная часть еврейского населения и молодежь понемногу и незаметно стали покидать местечко. Бегство становилось с каждым часом все более паническим. Оставляли домашние вещи, белье и одежду на произвол судьбы. Даже наличные деньги не захватили с собою, а закопали где попало, боясь нападений в пути. Особенно страшен был понедельник,—12-го июля, ярмарочный день. К нему приурочили погром. В воскресенье, накануне, происходило чрезвычайно продолжительное заседание в Волостном Управлении.
На заседание прибыло два незнакомца.
Кто они были?
Неизвестно.
Но самый факт их прибытия, торжественное и вызывающее поведение парубков после заседания, а также то, что некоторые пожилые крестьяне доброжелательно передавали своим знакомым евреям по секрету, на ухо: — утекайте...
...Завтрашняя ярмарка...
Все это вместе внушало такой непобедимый ужас, что в ту же самую ночь, темную, дождливую, многие еврейские семьи — женщины и дети двинулись пешком в Голованевск по дороге, полной ухабов и рытвин.
Оставшиеся евреи не показывались в этот день на улицах. Таились в темных норах, в кошмарном томлении ожидания. Прошло несколько часов, а ярмарка, вопреки опасениям, протекала самым обычным и мирным образом. Евреи понемногу стали вылезать из своих «танков», как с горьким юмором называли они свои погреба, чердаки и прочие убежища. Но внезапно, когда базар был в полном разгаре — появилось двое верховых.
Они ворвались в самую гущу базара.
Выстрелили в воздух.
То был сигнал.
Крестьяне, приехавшие на базар, спешно разбежались, местные крестьяне тоже скрылись. А евреи снова помчались прятаться, кто куда мог. Прошло некоторое время, и ладыженские крестьяне снова появились, теперь уже вооруженные вилами, ломами, топорами, а некоторые и ружьями. Они разделились на маленькие группы по шесть —восемь человек. По-видимому, еще раньше был разработан план распределения крестьян на группы, потому, что в каждой оказывался
27
один или двое с огнестрельным оружием. Начали с поисков большевистского комиссара.
Его нашли и убили.
Его изрубленный и изрезанный труп выбросили на средину улицы.
После этого прошли по еврейским домам, покинутым жителями, и забирали все, что им хотелось... То, что для них не имело непосредственной ценности, они ломали, рвали, уничтожали. Вслед за ними появились подводы с крестьянскими бабами и парнишками, которые успели в короткое время опорожнить почти все еврейские квартиры, оставив только голы я стены и полы.
Ночью началась сильная пальба.
Она стихала.
Потом начиналась снова.
Так продолжалось до самого утра.
Никто не знал: пришла ли новая банда или то было работой исключительно своих местных крестьян, желавших нагнать ужас. В промежутках между стрельбой они снова и снова спускались в погреба, взбирались на чердаки и без всяких предисловий и обвинений, размахивая револьверами, топорами и дубинами, зловещим шепотом требовали:
— Денег...
Нередко называли свои жертвы по именам...
Дикая пальба, вид бандитов, бывших в большинстве в масках, их неестественные придушенные голоса, полутьма свечек, зажигаемых в еврейских убежищах,— во всем этом содержался такой могильный ужас, что евреи не пробовали даже торговаться и отдавали бандитам все, что имели при себе, часто даже больше того, что у них требовали.
Кошмар
С утра набатный звон созвал на сход.
О чем-то совещались.
Потом весь сход, стар и млад, рассыпался по еврейскому кварталу, и погром принял уже совершенно другой характер. Уже они теперь были без масок.
Нагло смотрят знакомым евреям в глаза и требуют денег, снимают одежду с тела, бьют — когда не позволяют снимать, бьют без всякого повода или придумывают грехи:
Уже слышится кличка:
«Коммунист».
Распространяются сказки об ограбленных церквах, об убитых священниках. Хватают, увозят куда-то евреев. Улицы и переулки уже полны дикого, безобразного, пьяного погромного гула. Слышатся отдельные выстрелы, рыдания, то-
28
пот лошадей... Два дня продолжаются убийства. Целые семьи вырезывались без остатка. Никто не может рассказать, как, при каких условиях, погибли несчастные мученики,— это остается тайной, унесенной жертвами в могилу. Но по позам, по виду убитых, может человек с достаточно сильными нервами представить себе, какими муками сопровождалась их смерть. Да два-три свидетеля, с застывшим ужасом в глазах, еле могут что-то рассказать...
...Шепотом, жутко озираясь...
Вот что видел Давид Плоткин с чердака через щелку.
Два бандита зашли к вдове Брайне.
Потребовали денег.
Она им отдала все, что было при ней.
— Мало.
Ей отсекли топором одну руку.
Она упала...
С диким криком снова требовали:
— Денег!
Отсекли другую руку.
...Когда начали отрезать груди, она скончалась под ножом...
Погребальщики Дубник и Жорнист, рассказывали, что в среду 18 июля староста их разыскал, велел собрать погребальное братство и похоронить убитых. В течение всей резни увозили убитых на кладбище, в сопровождены бандитов. Когда погребальщики проходили по улицам, они видели валяющиеся по серединe улицы трупы, и трупы в открытых домах с выломанными дверьми, в кучах мусора, щепок от разных хозяйственных и домашних вещей. Многих убитых узнавали только по одежде: трупы были распухшие, исколоты и разрублены. Пекер с женой лежали у себя в квартире, он с отрубленной головой, она с распоротым животом... между отцом и матерью барахтались еще живые, задыхающиеся двое малюток двух и трех лет. В среду погребальщики собрали шестьдесят девять трупов и множество отрубленных органов человеческого тела: головы, руки, ноги, а также совершенно не распознаваемые и неопределимые обрывки мяса. Раввина нашли с отсеченными руками, а шея и грудь исколоты вилами. Резника нашли с раздробленной головой и вытекшим мозгом. Они собрали около 25 женщин,— девушек и замужних,— в полном смысле разорванных на части.
Еще о многих и многих ужасах рассказывают погребальщики...
...и рыдают посреди рассказа...
29
...А кошмар все продолжался...
Вечером 14 июля снова раздался колокольный звон. Созван был, вероятно, новый сход, приехал какой-нибудь новый погромный командир. Прошло немного времени, и староста стал обходить чердаки и погреба. Он приказывал евреям перейти в Управу, где жизнь их будет в безопасности. Около двухсот евреев пробрались к Управе, окруженной приезжими вооруженными бандитами. Евреи спрашивали у крестьян:
— Зачем нас сюда сгоняют?
И им отвечали разно.
Одни говорили, что привели их сюда, чтобы спасти им жизнь.
— Уж больно распустились наши, невозможно удержать,— только так и удастся сохранить жизнь уцелевшим.
Другие отвечали просто:
— Решено бросить бомбу в Управу, чтобы одним махом избавиться от жидов.
Евреи, добравшись сюда по улицам, покрытым телами изрубленных, обрывками человеческого мяса и оторванными человеческими членами, могли ждать только самого худшего. Двое суток в кошмарном томлении пробыли они в Управе, в страшной духоте и тесноте, с мыслью о неминуемой смерти.
Вдруг вошел в Управу молодой человек.
Изящно одетый, сопровождаемый вооруженными людьми, он в их присутствии прочел приказ атамана — что строго воспрещается убивать и грабить евреев. При этом он произнес длинную речь о том, что евреи сами виноваты в резне: они вмешиваются не в свои дела, веселятся на чужом пиру. Атаман же не человек, но ангел, и он прощает отъявленным преступникам, хотя евреи, по своим действиям в Умани, где выкаливали священникам глаза, совершали обрезания над стариками-крестьянами, — и не заслуживают, чтобы их оставили жить на земле.
Оратору отвечал Давид Плоткин.
Он вложил в свою речь всю горечь, накопившуюся в наболевшей, истерзанной душе, и разрыдался горькими слезами отчаяния.
Рыдали и все евреи.
Посол как будто смягчился.
Стал совещаться с крестьянами.
Ушел.
В Управу вошел староста и объявил, что сход постановил разрешить евреям разместиться в восьми домах на определенной уличке, которая будет охраняться, чтобы больше не нападали на евреев.
30
Евреи перешли в указанное место.
Вооруженные крестьяне их охраняли.
Охрана забрала то, что еще осталось у евреев из денег и одежды, угощая при этом их побоями. Съестных припасов не было у охраняемых. Выйти достать их не разрешалось. Вид этих измученных, полунагих, с опухшими лицами, покрытыми кровоподтеками, был кошмарно ужасен. Крестьянки, иногда заглядывавшие сюда, вытирали слезы...
...и оставляли ломтики хлеба...
17-го июля прискакали 18 верховых.
Начали искать коммунистов.
Нашли их в лице двух малолетних мальчиков и хотели их забрать с собою.
Но отец воспротивился и не давал. Началась борьба и перепалка.
Бандиты крикнули товарищей, прибежало еще несколько человек.
Они убили защитника-отца.
А вместе с ним и сыновей его.
По местечку пустили слух.
— «Евреи нападают на власть».
Пришла большая толпа крестьян, выгнали евреев из домов-убежищ.
И повела в неизвестном направлении.
— Куда вы нас ведете? — спрашивали несчастные.
Им отвечали:
— На кладбище.
И пояснили:
— Там вы выроете себе могилу, и мы закопаем вас.
Евреи покорно шли.
Уж были близко от кладбища.
Но тут появился крестьянин, бывший солдат, по имени Тит,— профессиональный конокрад,— он по-видимому был главарем банды. Он отдал приказ гнать евреев обратно в местечко и запереть их в синагоге.
Долгие часы провели они здесь.
...Ждали смерти...
Вечером пришел в синагогу Тит и произнес речь о том, что следовало бы сжечь синагогу вместе с евреями.
— Но мы,— защитники народного права,— милостивы и даруем вам жизнь.
Сделал великодушный жест.
— Даю вам два мешка муки и расходитесь по домам.
Но евреи стали умолять, чтобы им разрешили остаться в синагоге,— на людях не так страшно. Им разрешили.
31
...С той поры начинается специфически ладыженская трагедия...
Пять недель в синагоге
Погром кончился,
Нельзя же в горячее время уборки несколько недель подряд заниматься одной лишь резней и любоваться ужасами еврейской смерти. Крестьяне оставили ладыженских евреев в покое и от восхода до заката солнца работали в поле.
Но...
...время от времени...
Когда хочется немного поразвлечься, крестьяне посещают синагогу, где ютятся остатки ладыженскаго населения,— изголодавшиеся, с застывшими от ужаса глазами, голые... грязные... многие в сыпнотифозном жару.
Начинаются «представления»...
— Це наш цирк с жидюгами.
Приказывают дряхлому шамкающему еврею петь хасидские песни и проделывать смешные гимнастические приемы.
Протягивают грязную ногу в вонючей портянке.
— Целуй.
Выводят тифозно-больного на улицу и велят плясать, ползать в грязи на четвереньках.
...Изнасилуют походя малютку...
..................................................................................................
Бывают гости у крестьян,— налетчики бандиты из других мест,— и крестьяне хвастаются перед ними своим цирком из сотен еврейских «комедиантов».
Услаждают их «представлениями».
Одно такое представление закончилось тем, что всех евреев выгнали из женского отделения синагоги — (езрас-ношим), а человек десять бандитов остались наедине с двумя еврейскими девушками,— они теперь в Киев в венерической больнице.
Из местечка не выпускали евреев. Медицинская помощь захворавшим от волнения и голода, тесноты и насекомых — запрещена.
Лишь изредка кое-кто из стариков крестьян, а в особенности крестьянские бабы, принесут из жалости кусок хлеба или немного супа. Теплицкий, пробывший пять недель в синагоге, рассказывает: в синагоге был такой спертый воздух, что можно было задохнуться. Грязь неимовернейшая. Многие переболели сыпным тифом и другими болез-
32
нями. Больные метались в жару и безумном бреду. Дети рыдали и молили о хлебе. Остальные, на пороге болезни или сумасшествия, ходили как в чаду...
И вдруг появляется крестьянин.
Раздается его жирный, здоровый голос.
— А ну поцелуй свою бабу...
Евреи были приведены в такое состояние, что однажды, под острием закинутой над нею сверкающей шашки, мать с рыданием умоляла собственную дочь пойти с четырьмя бандитами...
...в женское отделение...
Исход
Евреев не выпускали из Ладыженки.
Но безграничный жизненный инстинкт разрушил все запреты, победил все опасности и сделал невозможное свершившимся фактом. Ладыженские старики, больные, дети, еле передвигая ноги, вырвались из этого страшного ада и, с неимоверными усилиями, добрались, наконец, до другого еврейского местечка.
Больше 1000 человек ладыженцев находятся по сей день в Голованевскe. Оборванные... босые... со сгнившими рубахами на теле... или совсем без рубах,— мужчины и женщины, здоровые и заразно-больные, валяются по синагогам в женских отделениях, в пустых амбарах или просто на улицах. Один Бог или их посиневшие, крепко сжатые губы могли бы рассказать, как живут эти люди, как они проживают свой день. Часто-часто тянется катафалк по кривым улицам местечка и часто-часто производятся сборы ладыженцам на саван.
Недавно привез крестьянин в уманский еврейский госпиталь двух последних ладыженских евреев.
...Две молодые девушки.
Страшно избиты, изранены и искусаны.
Одна с отсеченным носом.
Другая с поломанными руками...
Кроме наружных ран, они лечатся от венерической болезни...
III
Иванковское пленение
С самого начала оперирования повстанческих сил в нашем местечке и до средних чисел апреля специфического погромного ужаса мы не испытывали. Шел мирный дли-
33
тельный разгром и обнищание еврейского населения с бесконечными контрибуциями, реквизициями, конфискациями, с отдельными случаями вымогательства и насилия и становящимися все алчнее и хищнее погромными аппетитами. Мне, как председателю еврейской общины, часто приходилось обращаться к главарям повстанцев с разными ходатайствами и просьбами от имени еврейского населения. Мне часто приходилось преподносить главарям ценные подарки, давать взятки, чтобы смягчить суровость того или иного приказа. Это обстоятельство расположило ко мне в известной степени некоторых предводителей. Я имел возможность присутствовать при их беседах, пиршествах и спорах, принимавших весьма часто чрезвычайно бурный характер. Главари угрожали друг другу револьверами и отборно ругались.
Доступнее других для переговоров был кавалерист Сенька.
Человек неимоверной физической силы, замкнутый, молчаливый, пользующийся большим авторитетом, этот Сенька некоторое время главенствовал в нашем городе, и его почти всегда удавалось склонить отменить ту или иную меру против евреев, предпринятую им самым или его товарищами.
Ко мне он относился дружелюбно.
Но вот, в начале апреля, он покинул наш город для каких-то военных операций, а 17-го апреля вернулся с 6-ю солдатами, среди которых находился и Трясилов.
Трясилов
Человек этот лет 30, худощавый, нервный, порывистый, непреклонный в своей суровости, с своеобразным ораторским талантом, с уменьем влиять и управлять своим богатым оттенками голосом. Он получил свое военное воспитание в австрийском плену. Там он, по-видимому, находился в украинском лагере военнопленных, нахватался громких слов о «самостийности». На родине пристал к повстанцам.
К нам он приехал в звании сотника. Через несколько часов после приезда он потребовал к себе Представителей еврейской общины.
Пошел я и еще три человека.
Он нас встретил грозно.
Произнес утонченно юдофобскую речь о жидах-коммунистах, которые захватили власть в свои руки, разрушают и обстреливают христианские церкви.
— В течение часа выдать все оружие,— приказал он.
Заявил, что по его сведениям оно в большом количестве находится у евреев Иванковских.
А в противном случае, пригрозил он — вырежу и утоплю поголовно.
34
Оружия, за исключением одного испорченного охотничьего ружья, у евреев не было,— оно и было представлено Трясилову.
И евреи трепетали за свою безопасность.
Но в это время в город прибыл назначенный атаманом новый комендант Сагнатовский, родом из ближней деревни, недоучившийся интеллигент, типичный вырожденец. При нем Трясилов стал играть лишь второстепенную роль. Уже не был самостоятелен в решениях и мерах против евреев и мог лишь подстрекать Сагнатовского. Требование о выдаче оружия было позабыто, однако в городе был расклеен приказ за подписью коменданта:
«Выезд из города воспрещен исключительно жидам».
Жизнь вошла в обычную погромную колею.
Один за другим стали следовать наказы о немедленной доставке съестных припасов, лакомств, мануфактуры, обмундирования, сапог, мелких и крупных денежных сумм...
Город был совершенно отрезан от окрестностей, сильно разорен, и приходилось напрягать последние усилия, лишиться чуть ли не единственной смены белья, чтобы хоть отчасти удовлетворить этот беспрерывный поток наказов. Тем временем Трясилов тщетно старался составить под своим предводительством отряд из местных и окрестных крестьян. Он их заманивал хорошим обмундированием и жалованием вперед, но крестьяне, переодевшись и получив аванс, разбрелись. Их сменила другая партия, которая поступила точно также.
... И бесконечно приходилось еврейскому населению выдавать обмундирование и деньги на расходы.
В руках Трясилова
Между тем Сагнатовский со своим отрядом был отозван из Ивановки, и город всецело остался в руках Трясилова, которому, наконец, удалось собрать и вооружить небольшой отряд из подонков окрестного крестьянства. Трясилов стал усиленно заниматься распространением среди крестьян небылиц о евреях. Он говорил в штабе, на площади, на волостных сходах и вообще, где попало, при всяком удобном случае, что нужно православным спасаться от еврейского насилия, от евреев, которые с помощью китайцев превращают храмы в цирки.
Патетически призвал к борьбе за веру:
— Бей жидов, спасай Россию!
Темные элементы из местного крестьянства прислушивались к его словам и заражались ядом ненависти к евреям. В их отношениях к евреям стало замечаться отчужденность и почти враждебность.
35
30-го апреля Трясилов позвал к себе представителей еврейского общества.
Пошел я и еще двое.
С обычной суровостью он заявил нам, что его терпение лопнуло, и он требует, наконец, выдачи оружия.
— 400 винтовок и 4 пулемета!
— Но где же...
— Они спрятаны... спрятаны я знаю, в противном случае... заморю голодом и утоплю всех мужчин!
Мы пробовали возражать.
Но он выхватил револьвер.
И под направленным на нас дулом револьвера мы принуждены были замолчать.
Он объявил нас арестованными. Справился у солдат:
— Согнаны ли жиды?
Мы поняли, что здесь готовится что-то ужасное, но бессильны были предупредить об этом евреев, Когда вестовой доложил Трясилову.
— Готово.
Он под конвоем повел нас в синагогу.
Синагога оказалась окруженная густою цепью солдат. Нас прямо туда бросили. И Трясилов, не заходя в синагогу, стоя на пороге, произнес своим громким басом:
— Сидите пока сдохнете.
Это было часов в десять утра.
В синагоге было почти все еврейское мужское население города, не исключая даже и малолетних гимназистов. Все они были забраны из квартир, на улице и где только попадались.
Проходит час, другой...
Никто к нам не является.
Лишь солдаты изредка заглядывают в двери.
И смеются.
Им запрещено было, по-видимому, вступать с нами в разговор, ибо от всех наших попыток заговорить с ними они отмахивались штыками.
Жуть росла.
Многие впали в предсмертное томление.
День тянулся бесконечно долго.
Настал вечер.
...Тьма...
Во тьме отрывочные вздохи...
Слова предсмертной молитвы...
... «Видуй» ...
Весть о нашем заключении, благодаря нашим женам, проникла и в русский квартал. Русские сначала равнодушно отнеслись к очередной «шутке» Трясилова, но когда настал
36
глубокий вечер, заволновались и они. Им стало жутко спать в эту ночь. Делегация от крестьян со священником во главе пошла к Трясилову и от имени крестьянского схода стала требовать, чтобы нас освободили с тем, чтобы два уполномоченных от крестьян в сопровождены солдат обыскали все еврейские дома. Трясилов, все время заискивающий перед крестьянами, обещал удовлетворить ходатайство.
Двери синагоги открываются.
Входит Трясилов.
Он поднимается на амвон, зажигает свет.
Смотрит... молчит...
Ни слова.
Минут десять рассматривает мрачно находящихся в синагоге евреев. Потом медленно вынимает бумажку и читает, отчеканивая каждое слово:
— Батька атаман приказал построить всех жидов по четыре, вести их к Тетереву и утопить.
Опять молчание.
Минут двадцать молчания.
Один из присутствующих стал проявлять признаки умопомешательства.
Трясилов вынимает вторую бумажку.
Читает.
— От имени Совета повстанцев объявляется, что даруется жизнь еврейскому мужскому населению с тем, что оно обязуется внести к завтрашнему утру 35.000 рублей, 60 пар сапог, 120 пар белья...
и т. д. и т. д.
Свертывает бумажку
— Что жиды... будет выполнено?
Раздалось единодушно:
— Будет... Будет...
— Ну... — Махнул рукой...— Разойдитесь по домам.
Теперь лишь, выйдя из оцепенения, евреи заплакали.
...Крестьянские уполномоченные, в сопровождении солдат, ходили из дома в дом, и солдаты забирали все что попадалось...
На следующий день...
Уж прямо сдирая с себя последнюю шкуру, был частично выполнен приказ. Денег у нас собралось 20.000 рублей, и мы, представители общины, решили внести денежную повинность лишь тогда, когда она будет собрана полностью.
А тут разразилась новая беда.
Весь еврейский скот, слишком шестьдесят коров, был угнан бандитами с пастбища. Мы решили, не откладывая, зайти к Трясилову,— может быть, нам удастся его склонить вернуть скот хозяевам.
37
Это было 3-го мая.
В этот день приехал атаман Струк и расположился с штабом верстах в 2-х от Иванково. Вечером он со свитой заахал к Трясилову.
Мы раздобыли бутылку вина и торт.
Пошли к Трясилову.
Преподнесли атаману вино и торт, поздравили в верноподданнической форме с приездом. Он нас любезно принял, попросил даже садиться, но мы не успели ему изложить своей просьбы, так как он через несколько минут уехал со своей свитой. Мы остались с Трясиловым. Мы ему отдали собранные 20.000 рублей и просили о возвращении угнанного скота.
Трясилов был слегка пьян.
Он нашу просьбу пропустил мимо ушей и стал хвастаться своей удалью.
Говорил о порывах биться... бороться...
Речь его была бессвязна.
Она часто прерывалась восклицаниями:
— Правда, я черноморский казак... я второй Гонта... в моих жилах кровь Хмельницкого.
Таинственно шептал, захлебываясь от восторга:
— То-то завтра будет... ох будет...
К концу своих излияний он стал мрачен. Заметно было, что он что-то задумывает. Мы хотели распрощаться и уйти, но он внезапно, властно, заявил, что мы арестованы.
— Будете убиты... утоплены... если сейчас же не внесете недостающих 15.000.
Под страхом смерти
С большим трудом нам удалось, при помощи стражников, дать знать тревожно спящему городу о требовании и угрозах Трясилова. Местный раввин, в сопровождены двух солдат, стал обходить еврейские дома.
Собирал деньги.
Уж было собрано около восьми тысяч.
Неизвестно,— умышленно или нет,— солдаты от него отлучились и на него напала другая группа бандитов и отобрала всю сколоченную с таким трудом сумму.
Раввин вошел в штаб трясущийся, бледный. Прерывая речь рыданиями, рассказал он о случившемся.
Трясилов вскочил.
— Так нет у вас 15.000?
Дико поводил глазами.
— То 30.000 дадите!
Мы объяснили, что денег негде взять.
38
Трясилов, с убийственным хладнокровием, поблескивая зубами и глазами, стал как бы рассуждать сам с собою, любуясь впечатлением, производимым его словами:
— Не 30.000, то 50.000, не 50.000, то 100.000.
И вошел в азарт.
— Сто пятьдесят, двести.
На последней цифре он остановился.
Испытующе ждал ответа.
Мы опять объяснили, что больших сумм денег у евреев в городе уж нет. Тогда Трясилов позвал своего помощника Бунгужного, малограмотного тупого человека, разбойничьего закала, и приказал:
— Возьми пару добрых молодцов и уведи этик жидов к Тетереву.
С угрюмой силой добавил:
— Убить и утопить!
Нас четверых, в сопровождении пяти бандитов, вывели на улицу и повели по направлению к рекe. Но тут Бунгужный остановил шествие. И объявил.
— Мы их здесь убьем.
Молча постоял, не отдавая приказа. Солдаты ждали. Он сказал снова:
— Поведем их обратно в город, там убьем.
Повели обратно.
Близ штаба к нам вышел навстречу Трясилов, о чем-то спросил Бунгужного на ухо, велел нас ввести в дом. Здесь он вынул бумажку и заявил:
— Только что получен приказ от батьки атамана забрать все гроши у жидов.
... Нас троих и раввина заставили обходить с бандой все без исключения еврейские дома. Мы шли из дома в дом, не минуя и жалкой развалины, стучали осторожно и говорили,— по приказу,— мягкими приветливыми голосами:
— Откройте, не бойтесь, это мы, такие-то.
Отбиралось решительно все, что было, даже суммы нищенские в несколько рублей, детские пеленки, чулочки...
Это было часа в три четыре ночи...
...Я отупел.
Без сознания, автоматически, я двигался с солдатами, автоматически смягчал голос, кое-кого из обомлевших приводил в чувство. Припоминаю, что Трясилов часто являлся к бандитам, отбирал собранные деньги, хвалил солдат и приобадривал к дальнейшей работе. Лишь к рассвету, когда осталось не обысканных 30-40 домов, мне удалось ускользнуть.
...Я спрятался в подвале.
Смерть
...Смерть уже чувствовалась в воздухе...
Все видели, что Трясилов ищет только предлога для кровавой расправы. К кому обратиться, у кого искать помощи?..
В воскресенье евреи решили назначить пост.
Собрались в синагогу.
Думали, что в синагоге менее опасно, чем в другом месте,— даже у самого отчаянного разбойника не поднимутся руки убить еврея, когда он стоит в синагоге и молится.
Синагога была полна.
Но лишь только встали на молитву, вбегает еврей и говорит, что подходят повстанцы.
И рассказывает:
— К одному еврею, недалеко от синагоги, подошел солдат и попытался его ограбить, но еврей стал сопротивляться и хотел его бить. Тогда тот ушел.
Нам эта история совсем не понравилась. Почти тут же в синагогу ворвались пять солдат и с криком:
— Вы, жиды, убили одного нашего товарища, другого ранили, мы вам покажем!
Нагайками нас согнали в верхнюю синагогу.
Стали ружьями у двери.
Двое обходили толпу и, заставляя поднимать руки вверх, каждого обыскали и отобрали деньги, часы, и даже несколько пиджаков. Затем велели женщинам оставаться в синагоге, а мужчинам выйти.
— На улицу!
Били нагайками, чтобы скорее шли.
У двери народ сменился, не могли пройти так скоро, а они стоят позади и бьют.
Мы с трудом протискались.
Видим: напротив, на горке, стоит целый взвод верховых, держат ружья наготове.
Целят в нас...
Мы, теснясь, попятились назад.
А сзади нас били нагайками:
— Выходите, паршивые жиды.
Мы начали разбегаться по сторонам.
Тут начали стрелять...
...одного за другим...
И я вижу, как люди падают.
И я подумал, что надо тоже лечь...
И я лежу...
А тут не перестают стрелять.
39
...На минуту стихло, вижу — солдаты с нагайками расхаживают по площади... бьют, чтобы вставали... я поднялся, взял в сторону... перескочил через забор... забежал в сад...
Вскочил в уборную.
Там было уже четверо... я пятый.
Один увидал, что недалеко от забора лежит его раненый сын. Видно после того, как пуля его поразила, он имел силы немного бежать. Отец побежал и тоже втащил его к нам.
Я сел.
И отец положил его ко мне на руки.
У меня на руках он и скончался.
...Вся площадь синагоги была покрыта убитыми и ранеными. К раненым не пускали и многие из них испускали дух, беспомощно лежа посреди площади. С мертвых и раненых солдаты снимали одежду и оставляли лежать голыми.
IV
Проскуровская кровавая бойня
Проскуров является самым оживленным городом в подольской губернии. Население его простирается до пятидесяти тысяч человек, из них до двадцати пяти тысяч евреев. Город охранялся милицией, подчиненной коменданту. Дума, не доверяя всецело милиции, организовала собственную, так называемую квартальную охрану. Во главе ее стояло бюро, с председателем христианином Рудницким и товарищем председателя евреем Шенкманом. Состоя преимущественно из евреев, охрана эта не пользовалась расположением коменданта Киверчука, и он чинил ей всякие затруднения, отбирал оружие и т. д. В Проскурове еще во времена царя имелись все легальные и нелегальные партии. При смене власти, и с воцарением директории, сохранились в Проскурове и большевистские ячейки, но существовали нелегально. Вообще же все социалистические фракции, не исключая и большевиков, были объединены в общей организации, возглавляемой бундовцем Иоффе.
Недели за три до того, о чем повествует эта история, случилось обстоятельство, оказавшееся для Проскурова роковым.
В Виннице состоялся съезд большевиков.
Он вынес резолюцию о поднятии большевистского восстания во всей подольской губернии, причем днем восстания было назначено 15 февраля. Во главе большевистских организации в других местах стояли более серьезные люди, признавшие, что момент для выступления является не подходя-
40
щим. В Проскурове же во главе большевистской ячейки стояли люди слишком юные и малосознательные. Помимо того, было еще одно существенное обстоятельство, побудившее проскуровских большевиков начать выступление: в городе были расквартированы два полка, определенно большевистски настроенные. На поддержку их большевики и рассчитывали.
В начале февраля приехал атаман Семесенко.
Он приехал во главе запорожской казацкой бригады, а вместе с ней появился и третий гайдамацкий полк.
Появление этого полка вызвало среди евреев тревожное настроение. Полк этот вел себя вызывающе и у него было погромное прошлое. Но атаман Семесенко вел себя очень корректно. Он послал в типографию наказ, в котором объявлял, как начальник гарнизона, что всякая агитация против существующей власти будет караться по закону военного времени, равно как и всякие призывы к погрому, причем уличенные в таком призыве будут расстреливаться на месте. Передавали также, что на одной из станций он расстрелял казацкого офицера за попытку грабежа. К атаману отправился товарищ председателя квартальной охраны Шенкман, чтобы лично с ним познакомиться. Атаман его любезно принял, обещал снабдить охрану оружием и оказать ей всякое содействие к предотвращению погромов.
Между тем комендант Киверчук, осведомившись об этом, распорядился, чтобы набранный в типографы наказ не был опубликован.
Большевистское выступление
До Иоффе тем временем дошел тревожный слух, будто в Проскурове затевается переворот, и что в штабе коменданта уже определенно говорят, что намечена и будущая большевистская власть с Иоффе во главе. Обеспокоенный Иоффе вызвал представителей фракции. Представители коммунистической партии заявили, что восстание действительно подготовляется и уже формируется будущая власть. На протесты представителей других фракций и указание, что восстание это их приведет к краху, а евреев к погрому, они ответили, что восстание одновременно произойдет по всей Подольской губернии и что в Проскурове на стороне восставших будет часть гарнизона и 16 деревень готовятся придти на подмогу.
В пятницу вечером, 14 февраля, в бюро квартальной охраны явилось два молодых человека из большевистской фракции и объявили, что на 12 часов ночи назначено выступление.
— Какую позицию займет квартальная охрана?
Им было отвечено:
41
— Квартальная охрана — организация беспартийная, она будет нейтральна.
При этом Шенкман указал на несвоевременность выступления и на то, что это обязательно приведет к еврейскому погрому.
Но ему ответили:
— Выступление общегубернское, и благоприятный исход его обеспечен.
Bсе члены квартальной охраны заявили, что они никакого участия в политическом выступлении принимать не будут.
Образовался уже и большевистский ревком.
Шенкман зашел в Ревком.
Убедившись, что работа у большевиков не налажена и что предполагаемое выступление окажется, по его словам, блефом, он обратился к наиболее серьезному большевику с указанием на вред этого выступления.
Но было уже поздно.
...В шесть часов утра раздались выстрелы...
Восстание началось.
Большевики захватили почту и телеграф, арестовали коменданта Киверчука, считая его, не без основания, опасным черносотенцем и погромщиком. В центре города открыли свой штаб. В казармах разбудили спавших солдат и объявили им, что восстание началось, и предложили им выступить против петлюровских войск, сконцентрированных в вагонах за вокзалом.
На указание солдат:
— У нас же нет пулеметов.
Ответили:
— Пулеметы имеются у крестьян, которые уже приближаются к городу.
Тогда солдаты арестовали своих офицеров.
Захватили полковое оружие и выступили по наплавлению к вокзалу. Там они открыли огонь по вагонам, где находились гайдамаки и другие казачьи части. Но когда те вышли из вагонов и солдаты убедились в их многочисленности, они отступили к своим казармам.
Казаки гнались за ними.
Начали обстреливать казармы.
Тогда солдаты рассеялись по разным направлениям и скрылись от преследования.
Между тем у штаба толпились рабочие, вооруженные, и в солдатской одежде. Заметив приближающуюся от вокзала верхом на лошадях казацкую сотню, они говорили между собой:
42
— Они с нами.
Но тут раздалась громкая команда:
— Заряжать ружья! И раздался залп.
Последние остатки большевиков разбежались.
Клятва смерти
Стрельба взволновала представителей города, и они стали собираться в думе. Городской голова отправился в комендатуру, но там никаких сведений не дали. Он уже собрался уходить, как к комендатуре подъехал Киверчук, только что освобожденный из-под ареста.
На вопрос:
— Кто же Вас арестовал?
Он ответил:
— Жиды — члены квартальной охраны.
И прибавил, что вместе с ними выступил против него его ординарец.
— Я его только что собственноручно застрелил.
Атаман Семесенко, на этот раз в полном согласии с Киверчуком, вступил в исполнение обязанностей начальника гарнизона. Вступление свое он ознаменовал пышным угощением гайдамаков. За обедом обильно угостил их водкой и коньяком. А потом обратился к ним с речью, в которой обрисовал тяжелое положение Украины, а также понесенные ими труды на поле сражения. И отметил, что самым опасным врагом украинского народа и казаков являются жиды.
— Их необходимо вырезать для спасения Украины и самых себя.
Он потребовал от казаков клятвенного обещания в том, что они выполнят свои священные обязанности:
— Вырежут еврейское население.
Но при этом они также должны поклясться, что жидовского добра грабить не будут, так как грабеж не достоин казаков.
Казаки были приведены к знамени.
Они присягнули, что будут резать, но не грабить.
Кровавая клятва смерти была дана.
Когда один полусотник предложил вместо резни наложить на евреев контрибуцию, то Семесенко крикнул ему:
— Расстреляю!
Нашелся также один сотник, который заявил, что он не позволит своей сотне резать невооруженных людей. Он имел большие связи в правительстве Петлюры, и Семесенко не решился его трогать, только отправил его сотню за город.
43
Казаки выстроились в походном порядке.
С музыкой впереди и с санитарным отрядом отправились они в город.
Прошли по главной улице.
В конце ее разбились на отдельные группы и рассыпались по боковым улицам, сплошь населенными евреями.
А еврейская масса...
Она даже не была почти осведомлена о происшедшем большевистском выступлении. Привыкнув последние время ко всякого рода стрельбе, она не придала особого значения тем выстрелам, которые раздавались утром. Эго было в субботу, и правоверные евреи с утра отправились в синагогу, а затем, вернувшись домой, сели за субботнюю трапезу. Многие, согласно установившемуся обычаю, поели субботнего обеда, легли спать.
...И проснулись от грозного гула беды...
Истребление
Ангел смерти стучал в их двери.
Рассыпавшиеся по еврейским улицам казаки, группами от пяти до пятнадцати человек, с совершенно спокойными лицами входили в дома.
Вынимали шашки.
И начинали резать бывших в доме евреев, не различая ни возраста, ни пола.
Они убивали стариков, женщин, детей....
...Даже грудных младенцев...
Не только резали, но наносили также колотые раны штыками. К огнестрельному оружию они прибегали лишь в том случае, если отдельным лицам удавалось вырваться на улицу,— тогда вдогонку посылалась пуля.
Евреи прятались по чердакам и погребам.
С чердаков их стаскивали вниз.
И убивали.
В погреба бросали ручные гранаты.
По показанию Шенкмана,— казаки убили на улице, около дома, его младшего брата, а затем ворвались в дом...
И раскололи череп его матери.
Прочие члены семьи прятались под кроватями.
Но маленький братишка увидел смерть матери.
Вылез из-под кровати.
...Начал целовать ее труп...
Зарубили ребенка.
Не вытерпел и старик отец.
Вылез из-под кровати.
...Убили двумя выстрелами...
44
Затем они подошли к кроватям и начали колоть лежавших под ними.
Сам Шенкман случайно уцелел...
Истребление шло полным ходом.
К дому Зальцфупа казаки подошли с пулеметами и санитарным отрядом. По команде:
— Сто-ой!
Выстроились цепью.
Начали тут же точить оружие.
Затем раздалась команда.
— За дело!
И казаки бросились в дом.
В нем вырезали всю семью.
Осталась в живых одна девушка, получившая 28 ран.
...В доме Блехмана убито шесть человек,— у одного расколот череп пополам, а девушка ранена в заднюю часть тела, для чего было приподнято платье.
В доме Крочака первым делом разбили вдребезги все окна.
Часть вошла в квартиру, часть осталась на улице. Вошедшие схватили старика Крочака за бороду, потащили к кухонному окну и выбросили его к тем, которые стояли на улице, где его и убили. Затем они убили старуху-мать и двух дочерей, а бывшую у них в гостях барышню за косы вытащили в другую комнату.
...Затем...
...Выбросили на улицу, где она была зверски убита...
После этого вновь вернулись в дом и нанесли несколько тяжелых ран 13-летнему мальчику, который впоследствии совершенно оглох.
Старшему брату его они нанесли 9 ран в живот и бок, говоря:
— Теперь мы уже с ним покончили.
...В доме Зазули убита дочь, которую...
...Долго мучили...
Мать предлагала убийцам деньги.
Но они отвечали: мы только за душой пришли.
...В доме Хеселева зарезали 8 человек и, выйдя оттуда,— начали чистить в снегу свои окровавленные шашки. Из гостиницы «Франция» выбежал старик хозяин и метался, преследуемый. За ним бегали дети старика и молили о пощаде. Смеялись над их смешными жестами...
Убили.
45
...Из дома Потехи сын окольными путями увел старуху мать к знакомым полякам. Но те наотрез отказались принять их.
Ему удалось приютить ее у знакомых евреев. Сам же он вернулся к семье, но уже застал всех в доме Потехи вырезанными. Старуха хозяйка дома была настолько изрублена, что он мог узнать ее лишь по фигуре. Возле нее лежал изрубленный саблями и исколотый штыками ее сын. Убита была также младшая дочь, а средняя тяжело ранена.
...и еще... и еще...
По лестнице стекала кровь и жутко капала.
Он смотрел и чувствовал, что у него мутится.
В дом, любопытства ради, зашли соседи христиане.
Он обратился к ним с просьбой помочь уложить раненых на кровати.
Но те отказались.
Лишь один, по фамилии Сикора, оказал помощь.
..В квартире Глузмана спряталось 16 евреев.
Походным порядком подошли к дому гайдамаки. Глузман стал уговаривать жену и дочерей, чтобы те спрятались, так как боялся за их честь.
Но те не хотели без него прятаться.
Гайдамаки всех выгнали во двор, а затем один из них подошел к воротам и крикнул оставшимся:
— Идите сюда, здесь много жидов.
Всех окружили.
Всех прикололи...
Лишь сам Глузман, раненый, остался жив.
Один раненый молодой человек просил пристрелить его.
Гайдамак в него два раза выстрелил. На это другой ему заметил:
— Зачем стреляешь, ведь атаман приказал резать, но не стрелять.
— Что же делать, если тот просит...
...К дому Зельмана гайдамаки подошли стройными рядами с двумя пулеметами. С ними была сестра милосердия и человек с повязкой красного креста.
Это был доктор Скорник.
Вместе с сестрой милосердия и двумя санитарами он принимал самое активное участие в резне. Но когда другая сестра милосердия, возмущенная его образом действий, крикнула ему:
— Что Вы делаете... ведь на Вас повязка красного креста!
Он сорвал ее с себя и бросил ей повязку.
А сам продолжал резать.
46
Перед этим он забрал из аптек весь перевязочный материал для нужд будто бы казаков, утверждая, что среди них много раненых, привезенных с фронта, что по проверке совершенно не подтвердилось. По показанию трех гимназистов, мобилизованных в Елизаветграде гайдамаками для службы в санитарном отряде, доктор Скорник, вернувшись после резни в свой вагон, хвастался, что в одном доме им встретилась такая красавица-девушка, что ни один гайдамак не решился ее зарезать.
...Тогда он...
...Собственноручно ее заколол...
В этом доме было убито 21 человек и двое ранено.
...Жуткие тени метались в надвигающемся сумраке.
Некуда было прятаться... некуда бежать.
Всюду слышался зловещий топот отрядов, глухие удары... свист шашек... торжествующе смех... краткие слова команды, предсмертный вопль из подвала... безумный смех с чердака...
Было уже пять часов вечера.
А жуткий гул резни разрастался.
По телеграфу
Между тем Киверчуком были разосланы по всему уезду телеграммы:
«Всех агитаторов и евреев расстреливать на месте или препровождать для расстрела в Проскуров».
Телеграммы взбудоражили уезд.
По деревням, по селам, по глухим местечкам, по полям, по дорогам началось истребление евреев. Негде было спастись, некуда обратиться за помощью... Земля и небо были глухи к евреям.
Вот что было в ближайшем местечке Фельштине.
Его окружили кольцом вооруженные крестьянские парни из ближайших деревень. Они представляли собой вспомогательную охрану, которую набрал начальник милиции. Сам он отправился в Проскуров и вернулся оттуда в сопровождении казаков с «красными шлыками» — гайдамаков.
Евреи поняли, что они обречены на резню.
Начали прятаться.
...В погреба... на чердаки...
Многие пытались бежать из местечка, но натыкались на кольцо охраны.
На площади собралось несколько сот гайдамаков. Тут же грузились крестьянские подводы, прибывшие из окрестных деревень.
Раздался звук рожка.
Гайдамаки построились в ряды.
47
Кто-то им сказал речь.
Слышались крики:
Всех... до единого...
...Глухой топот ног.
Гайдамаки рассыпались по местечку.
...Вопли... стоны... глумливый смех...
...плач детей...
...мольбы и крики насилуемых...
Большинство зарезанных женщин предварительно насиловались. Многие из уцелевших подверглись той же участи... В 12 случаях они должны были лечиться от последствий...
...Били... кололи... резали...
По улицам люди с трудом пробирались через трупы и скользили по крови, как по лужам в ненастный день.
Были счастливцы, откупавшиеся деньгами.
Были и случаи странной доброты.
...Ланда отдал шесть тысяч.
Предлагал взять все вещи, но оставить жизнь.
Гайдамак замахнулся шашкой.
Но другой остановил его.
И сказал Ланде:
— Ты лучше спрячься, а то придут другие и тебя наверное зарежут.
Он помог ему залезть на чердак по приставной лестнице и потом самую лестницу заставил втянуть на чердак и спрятать.
С чердака он наблюдал все ужасы.
Он видел, как убивали стариков и детей, вытаскивая их из домов. Видел дикую погоню с улюлюканьем. Возле самого дома заметил труп женщины. Подумал, что эта его жена, которую он незадолго перед тем вместе с дочерью спрятал в другом месте.
Соскочил с чердака посмотреть на труп.
Убедился, что это не жена, но вернуться на чердак уже не мог, так как лестница осталась там; в квартиру же зайти не решился. Тогда он вбежал в дом русского соседа и просил его приютить.
Его вытолкали.
Он вбежал на чердак соседнего дома и спрятался в соломе. Это заметили два парня из охраны. Они погнались за ним, взобрались на чердак.
Но его не нашли.
Пытались поджечь солому...
Но это не удалось.
Ушли.
...У Свинера не оказалось денег.
48
Стоя на улице перед гайдамаками, он умолял их пощадить его. И, прибегая к хитрости, обратился к одному гайдамаку:
— Ведь мы с тобой вместе лежали в окопах во время войны.
Гайдамак стал в него всматриваться. Затем перевел взгляд на его ноги, сказал:
— У тебя хорошие сапоги, отдай их мне.
— Возьми, возьми,— охотно согласился тот.
Они вошли в дом.
И поменялись сапогами.
Затем гайдамак вынул из кармана свежие портянки, передал их Свинеру и помог ему надеть свои старые сапоги. Потом получил еще галоши.
И обратился к своим товарищам:
— Не будем же мы резать человека, с которым я сидел в окопах.
Они ушли.
Свинер побежал, с трудом шагая через трупы, в квартиру своего брата, председателя еврейской общины... и там увидел своего брага, его жену, ее родителей, прятавшихся там...
...зарезанными...
Начальник милиции по прямому проводу осведомил Проскуров о происходящем, но оттуда получился ответ:
— Не мешайте крестьянам делать то, что сочтут нужным. И пусть заберут то, что жиды за долгое время высосали из народа.
Но и сам начальник милиции сочувствовал и содействовал погрому. Даже его восьмидесятилетний старик отец во время резни, держа толстую доску в руках, добивал раненых евреев.
Убито было 485 человек.
Раненых 180.
Из числа раненых умерло свыше ста.
Уходя после данного сигнального рожка, гайдамаки облили керосином и бензином пять лучших в местечке домов и подожгли.
...Потом рассыпались по уезду...
Много людей было убито по дорогам... в поле... в лесу...
Верхола
Между тем в Проскурове резня продолжалась, росла, и не предвиделось ей конца. Было уже пять с половиной часов вечера, и она продолжалась бы вероятно до поздней ночи, но комиссар Таранович, не будучи посвящен во все
49
планы Семесенко и Киверчука, ужаснулся при виде кровавого дела.
Побежал к Семесенко.
Настойчиво требовал прекратить резню.
Тот на его слова не обратил внимания.
Тогда он побежал на телеграф и по прямому проводу сообщил губернскому начальству в Каменец о всем происходящем. Оттуда ему сообщили местонахождение командующего фронтом Шаповала и Таранович по прямому же проводу вызвал его и доложил о резне, а также о своем разговоре с Семесенко. Шаповал тут же телеграфировал атаману приказ о немедленном прекращена резни.
Таранович отнес приказ Семесенко.
Тогда тот заявил:
— Хорошо, на сегодня резни хватит.
Прозвучал рожок.
Гайдамаки собрались на ранее назначенное место, и оттуда в походном порядке с песнями отправились к месту своей стоянки за вокзалом.
В городе наступила тишина.
Улицы пусты.
Всюду валяются трупы.
...Застыла кровь...
На улице льется яркий сет из пустых квартир. По странной иронии судьбы эти ярко освещенные окна свидетельствовали о том, что в доме все живое вырезано. Дело в том, что в Проскурове почти все дома освещаются электричеством, которое там весьма доступно. Религиозные же евреи, которых в Проскурове большинство, верные своему закону, в ночь с пятницы на субботу огня не гасят. И электрических рожков не закрывают. Электричество, таким образом, горит до утра, а затем в субботу вечером, с подачей тока, само зажигается. Евреи после ужасного дня 15-го февраля огня не зажигали. Тем ярче был огонь в окнах домов, где еврейские семьи были вырезаны.
И на огонек пошли мародеры.
Всю ночь шло хищение.
Казаки, солдаты, уголовные, милиционеры, обыватели нагружались до верха и с мешками и тюками награбленного — молчаливыми жуткими тенями сновали по улицам.
...С утра отдельные убийства продолжались.
Ходили слухи, что в два часа назначена новая резня.
Собралось экстренное заседание думы.
Из евреев был только Райгородский, другие должны были с пути вернуться, так как на них производились покушения. Один еврей был застрелен у самой думы.
Прибыли Семесенко и Киверчук.
Семесенко в своей речи объяснил, что происшедшее
50
было вызвано исключительно евреями, которые будучи сплошь большевиками, задумали вырезать гайдамаков и прочих казаков.
— Я и впредь буду так поступать, ибо считаю это своим священным долгом.
В том же духе высказался и Киверчук.
Слово взял Верхола.
Это замечательный человек Проскурова — выходец из народа и образовался самоучкой. Он окончил художественное училище, учительствовал в народных школах, слушал лекции в университете. По своим убеждениям он социал-демократ и украинец-патриот. При первой раде был гласным думы и также председателем Земской управы. Дважды выполнял обязанности комиссара. При перевороте в пользу гетмана он, считая гетманскую власть реставрационной, не счел возможным продолжать общественную и административную работу, сложил с себя все обязанности и ушел в частную жизнь. Верхола был очень популярен среди населения и в особенности среди евреев. Когда начались крестьянские восстания против гетмана, австрийские власти арестовали Верхолу, обвиняя в организации этих восстаний. Он был увезен в Тарнополь, где просидел два месяца в тюрьме, а когда его повезли на суд, ему удалось с пути бежать, и он все время скрывался. В Проскуров вернулся лишь за два дня до резни. Ему немедленно по возвращении предложено было взять обратно свое заявление о сложении обязанностей гласного думы, на что он согласился.
Взяв слово после Семесенко и Киверчука, он обратился к думе с большой речью, в которой указал, что то, что произошло в Проскурове, является позором для Украины.
— Позор... позор... горячо восклицал он.
Говоря о былых заслугах казачества, он доказывал, что в данном случае Семесенко, надев казацкое платье разбойников, стал их атаманом.
— Вы боретесь против большевиков, но разве те старики и дети, которых ваши гайдамаки резали, являются большевиками? Вы утверждаете, что только евреи дают большевиков. Но разве Вы не знаете, что есть большевики и среди других наций, а равно и среди украинцев?
Он убеждал Семесенко:
— Ради чести Украины!..
Немедленно прекратить происходящие ужасы.
Семесенко угрюмо ответил:
— Я борюсь не против стариков и женщин, а исключительно против большевиков.
Глядя в упор на Верхолу, произнес многозначительно:
— Не сомневаюсь, что и среди украинцев, к несчастью имеются большевики... но я их не пощажу.
51
Однако согласился отдать распоряжение о прекращении погрома и отозвании посланных в уезд казаков. Тут же, в его присутствии, постановлено было, что охрана города передается авиационному отряду.
Верхола выбран заведующим охраной.
Он немедленно отправил в типографию объявление:
«По приказу атамана, и с согласия его, резня мирного населения прекращена. Дума гарантирует жителям спокойствие. Отдан приказ расстреливать всех пойманных на месте грабежа, а также казаков, которые появятся в городе после шести часов вечера».
Он отнес оттиск объявления в комендатуру.
Но там Семесенко и Киверчук нашли, что он не имел право напечатать такое объявление, написанное к тому же в неуместных выражениях.
Семесенко сказал ему:
— Вы арестованы.
И распорядился:
— Отправить на вокзал для суда.
Это означало:
...для расстрела...
Но городской голова Сикора и члены национального украинского союза, узнав о происшедшем, пришли к коменданту и объяснили Семесенко и Киверчуку, что такая расправа с Верхолой вызовет жестокую месть многих украинских организаций, хорошо его знающих.
Верхола был освобожден.
Вместо объявления Верхолы, Семесенко издал наказ, в котором объявил Проскуров и уезд на военном положении и запретил всякое движение на улицах после семи вечера.
Но отдельные убийства все продолжались.
Евреи просили Верхолу принять на себя обязанности комиссара.
Верхола согласился.
Вместе с Тарановичем он по прямому проводу вызвал губернского комиссара, который хорошо знал Верхолу по прежней его службе, и тот охотно согласился заменить Тарановича. И тут же дал об этом телеграфное распоряжение, что было крайне неприятно Семесенко и Киверчуку.
Вступив во власть, Верхола выпустил два воззвания:
В одном он говорил:
«Всякий призыв к национальной вражде, а особенно к погромам, ложится позором на Украину и является препятствием для ее возрождения. Подобные призывы были всегда орудием для реакционеров. Всякое проявление со стороны сильнейшей нации насилия над слабейшей доказывает, что та нация не может воспринять тех форм, которые основаны на равенстве и братствe. Такие приемы только на руку вра-
52
гам Украины. Выражая надежду, что население не поддастся на такую провокацию, требую всех агитаторов, призывающих к погрому, задерживать для предания военно-полевому суду».
В другом воззвании он требовал, чтобы все награбленный вещи были снесены в комиссариат для возвращения по принадлежности.
...После воскресного заседания думы, резня в массовом масштабе более не повторялась, но отдельные убийства повторялись,— и убийства эти были многочисленны...
Финал
С субботы до понедельника трупы оставались в домах и валялись на улицах. Много трупов было изгрызано свиньями. Наконец в понедельник был отдан приказ о похоронах. С утра многочисленные крестьянские подводы с наваленными на них трупами направились к еврейскому кладбищу.
Трупы привозились в течение всего дня.
Они заполнили собой все кладбище.
...более тысячи трупов...
Копали огромную яму.
Она должна была стать братской могилой.
И копали еще четыре поменьше.
На кладбище появились мародеры, которые под разными предлогами подходили к трупам, ощупывали их и грабили. Находили женщин с отрезанными на руках пальцами, на которых очевидно были кольца.
Было приказано, чтобы к ночи не осталось ни одного трупа не погребенного.
...Но лишь к четырем утра удалось похоронить всех...
Со среды наступило относительное спокойствие.
Но не успокоился Семесенко.
Он выпускал разные провокационные приказы, вроде такого,— что «в Прсскурове находится много большевистских агитаторов, а потому требую от населения до восьми часов вечера выдать их властям, в противном случае будут приняты самые решительные меры». В другом приказе говорит: — «Жиды, до меня дошли сведения, что вы вчера хотели устроить собрание для захвата власти и готовитесь через четыре дня устроить такое восстание, как было 15-го февраля...»
И следуют соответствующие угрозы.
Евреи собрали 300.000 и передали ему «для нужд гарнизона». Он деньги взял, но сделал вид, что это поднесли ему все жители города за введение порядка и освобождение его от большевиков, и он благодарил «все население Прос-
53
курова» за то, что оно надлежащим образом оценило труды его казаков,
Из Каменца была назначена комиссия для расследования погрома.
Но Семесенко препятствовал ей.
...Наконец Верхоле удалось свалить Семесенко.
Он отправился в ставку Коновальца.
Добился приказа о возвращении его на фронт.
Устранен был и Киверчук.
Семесенко было страшно неприятно то нравственное удовлетворение, которое даст евреям его уход. Но когда он убедился, что этот уход неизбежен, он воспользовался тем, что страдал осложненной венерической болезнью, созвал консилиум врачей и через своего адъютанта убедил их дать заключение в том смысле, что ему в интересах здоровья, необходимо временно совершенно уйти от дела и эвакуироваться в какой-нибудь лазарет подальше от Проскурова.
Этот Семесенко, заливший еврейской кровью дома и улицы Проскурова, был тщедушный молодой человек лет двадцати трех, начавший свою службу вольноопределяющимся еще в царское время. С деланной серьезностью на лице он на всех производил впечатление человека полуинтеллигентного, нервного и неуравновешенного. Судя по некоторым его резолюциям на докладах, надо признать, что он был человек большой сообразительности и крайне решительный.
С большой помпой, в сопровождены санитаров и сестры милосердия, Семесенко наконец покинул Проскуров.
...Было убито 1200 человек.
Ранено — 600.
Из раненых умерло 300...
54
V
Сатрапия атамана Козырь-Зырки
История Овручского погрома)
Овруч — уездный город Волынской губернии, с населением в 10000 человек, из которого более двух третей евреи. Еврейское население в массе аполитично, заметных революционеров оно из своей среды не дало. В период царских погромов Овруч не пострадал. Первый погром в Овруче был при первой раде. Польские помещики, жившие в городе и уезде, а также бывшие царские чиновники, верные царским заветам, сеяли рознь и внушали вражду к евреям, приписывая их махинациям рост цен на продукты. Благодаря этому,
55
квартировавший в Овруче украинский полк, при демобилизации, разгромил еврейские магазины. Этот погром дал повод бывшим в Овруче еврейским воинам организовать самооборону, которая действовала продолжительное время. При гетмане погромов не было, но не было недостатка в антисемитской пропаганде. Между прочим, из Житомира был получен тайный приказ, евреев на государственную службу не принимать, а раньше принятых постепенно увольнять.
Власть гетмана была не популярна среди крестьянства.
Когда немцы стали покидать край, глухое брожение вырвалось наружу.
Вспыхнули восстания.
Овручская республика
В конце ноября 1918 года восстали крестьяне покалевской волости, объявили власть гетмана низложенной и образовали овручскую республику. Охранявшие в Овруче гетманскую власть офицеры добровольцы, около 100 человек, бежали, не оказав сопротивления.
Крестьяне заняли Овруч.
Ввели в нем строгий порядок,
Они немедленно освободили из тюрьмы политических заключенных, из числа которых назначили крестьянина Дмитрюка комиссаром города, а еврея бундовца Фридмана его помощником. Крестьяне обратились к еврейской общине с предложением организовать из своей среды боевой отряд в 150 человек, но евреи, обсудив это предложение и признав, что создавшееся крестьянское правительство не представляет достаточной гарантии своей прочности, от представления такого отряда уклонились.
В это время власть гетмана пала.
Властью стала — директория.
Между тем среди поколевских крестьян, под влиянием белорусских большевиков, которые со стороны Калинковичей являются ближайшими соседями их, стали развиваться большевистские тенденции и все больше раздаваться большевистские призывы. Создалось большинство из большевиков и меньшинство, готовое примкнуть к украинскому национальному движению.
Стоявшие во главе овручской республики Дмитрюк и Фридман выступили с протестами против большевистских настроений поколевцев,— и в результате Дмитрюк был убит.
Фридман бежал.
Остался зато некто Мещанчук.
Он был назначен поколевцами комендатом города и был в существе своем антисемит и черносотенец. Он тайно
56
вошел в соглашение с петлюровской властью в Коростене, сообщил ей о большевистских настроениях Овруча. И пригласил туда —
Курень смерти
Этот курень ночью подошел к городу, окружил поколевцев и обезоружил их. Затем казаки куреня стали обходить еврейские дома, чтобы отобрать оружие. Оружия они не находили...
Но зато находили во многих домах деньги и ценное имущество.
Все это они забирали.
...Так начались грабежи в Овруче...
Евреи обратились с жалобой к Мещанчуку. Тот успокоил их, заявив, что скоро явятся регулярные войска и тогда грабежи прекратятся. Действительно 25 декабря в Овруч вступил отряд партизан.
С атаманом Козырь-Зыркой во главе.
Встретившим его Козырь-Зырка объявил, что он явился для водворения порядка в городе. Передают, что Мещанчук представил рапорт о положении города и пояснил:
— Здесь свирепствует большевизм и виной тому жиды.
Атаман Козырь-Зырка
О личности Козырь-Зырки в Овруче создались легенды.
Некоторые утверждают, что это некой граф из Белой Церкви и что Козырь-Зырка не его настоящее имя, а лишь псевдоним. Другие уверяют, что это беглый галицийский каторжник, в подтверждение чего ссылаются, между прочим, на татуировку, испещрявшую его руки.
Это молодой красавец.
Жгучий брюнет цыганского пошиба, с хорошими манерами, замечательный оратор, говоривший исключительно на галицийско-украинском наречии, хотя отлично понимал и русский язык.
Козырь-Зырка стал ориентироваться.
Первым делом счел он нужным познакомиться с настроением различных общественных групп. Для этого пригласил к себе городского голову, поляка Мошинского, и представителей разных общественных организаций,— преимущественно поляков и бывших царских чиновников.
О чем они говорили между собой?
Неизвестно.
Об этом только не трудно догадаться.
Затем, он решил познакомиться с представителем ев-
57
рейского общества. Для этого он приказал арестовать и привести к нему еврейского духовного раввина. Раввин был арестован около двух часов дня и приведен в комендатуру.
Там его продержали до десяти вечера, и он все время подвергался издевательствам со стороны казаков.
В 10 вечера он предстал перед очи атамана.
Тот принял его крайне грубо.
После пристрастного допроса объявил ему:
— Я знаю, что ты большевик, что все вои родные большевики, что все жиды большевики. Знай же: я всех жидов в городе истреблю. Собери их по синагогам и объяви об этом.
Поздно ночью он отпустил раввина.
Слово и дело Козырь-Зырки
В ту же ночь казаки окружили крестьянскую подводу, на которой ехали евреи —гимназист и гимназистка из Мозыря. Казаки потребовали:
— Отдайте нам жиденят.
Но крестьяне их отстояли.
За то проезжавшего через Овруч молодого еврея из Калинковичей они арестовали и привели к атаману.
— Ты из Калинковичей?
— Да.
И Козырь-Зырка на том основании, что он из Калинковичей, которые были в руках большевиков, объявил его большевиком.
Расстрелял.
Были также захвачены проезжавшие из местечка Нарочи два еврея, мелкие торговцы махоркой и спичками.
— Спекулянты!
Привели к атаману.
Раздели донага.
Избивали нагайками.
Заставили плясать.
При этом одному всунули в рот пачку махорки, другому — коробку спичек. Сам Козырь-Зырка стоял с поднятым револьвером и грозил расстрелом, если они перестанут плясать...
Затем их заставили друг друга сечь,
И целовать сеченые места друг у друга.
..Заставили креститься...
Вдоволь натешившись, выгнали на улицу...
...голыми...
Следом выбросили платье.
В городе уже начались грабежи.
Но в это время произошел неожиданный случай.
58
Месть крестьян
Отряд казаков отправился в Нарочь для реквизиции кожи. Возвращаясь обратно, отряд сделал привал в одной деревне.
Там казаки перепились.
Когда они поехали дальше, то крестьяне устроили засаду и открыли по ним пальбу.
Четыре казака было убито.
Остальные ускакали в Овруч.
Этот случай произвел огромное впечатление на Козырь-Зырку и его партизан, и они в ту же ночь покинули Овруч и отступили к Коростеню.
Покалевские крестьяне вновь завладели городом. Они первым делом ворвались в тюрьму, где находились еще раньше ими арестованные помещики и лесничий.
Всех их перебили.
Затем они напали на нескольких помещиков, живших в городе, изранили их, а также убили жену арестованного лесничего и тяжело ранили гостившую у нее сестру и ее ребенка.
Между тем Козырь-Зырка возвращался с подкреплениями.
Возвращение по трупам
По пути к Овручу, возле станции Потаповичи, железнодорожное полотно оказалось испорченным. На расспросы казаков — кто это сделал, кто-то сказал им:
— Жиды.
Тогда казаки решили расправиться с евреями в ближайших селах.
В Потаповичах четыре еврейских семейства.
Казаки вошли к ним и начали их грабить, убивать и насиловать женщин. В одном доме, где хозяин отсутствовал, осталось три его дочери и зять. У одной из дочерей были запрятаны на теле несколько сот рублей. Казаки забрали эти и другие деньги, а также и все ценное имущество.
Женщин они изнасиловали.
А так как девушки сопротивлялись, то их избили до того, что лица их превратились в сплошной кровоподтек.
Зятя, только что вернувшегося из плена, вывели во двор, где уже находился другой еврей.
Их подстрелили.
Зять был убит наповал, а другой еврей только ранен, но он притворился мертвым и тем спасся.
Отсюда они пошли к еврею — кузнецу, незадолго перед
59
тем вернувшемуся с фронта. Они выпустили в него две пули, а затем приготовили к расстрелу служившего у него русского мальчика, бившегося в истерике. Смертельно раненый кузнец не стерпел, собрался с силами, поднял голову и промолвил:
— Зачем вы его убиваете, ведь он русский.
Казаки заглянули мальчику в штаны.
Убедились, что он русский.
Оставили его в покое.
Но так как кузнец своим заступничеством доказал, что он еще жив,— его добили.
Во дворе убили его тестя старика.
Убили мальчика-племянника.
Затем отправились в село Гешово.
Там проживало несколько евреев, но все они успели разбежаться. Остался лишь глухой старик меламед. Его казаки захватили с собой и повезли по направлению к Овручу. По дороге они встретили возвращавшегося в свое местечко старика «шохета». Они его также захватили. И тут же обоих стариков...
...повесили на высоком дереве...
Одного при помощи телеграфной проволоки, другого — на ремешке. Этот последний, по рассказам крестьян, несколько раз срывался, но его каждый раз вновь подвешивали. Затем они их тут же сняли с высокого дерева и повесили на низком деревце, к которому прибили записку:
«Тому, кто их снимет, жить не более двух минут».
И потому крестьяне не давали их снимать.
Лишь когда трупы стали разлагаться, евреям удалось снять их и похоронить.
..Это была прелюдия...
Кровавый пир сатрапа
31-го декабря Козырь-Зырка с большими подкреплениями вновь подступил к Овручу и начал обстреливать город из тяжелых орудий. Покалевцы в продолжение часа ему отвечали, а затем умолкли. Козырь-Зырка продолжал обстрел города.
Наконец его банды ворвались в город.
Это было после полудня.
Немедленно казаки разбрелись по городу и начали грабить и убивать евреев.
Один отряд отправился на базар и там захватил около десяти еврейских девушек. Врывались в дома и там совершали убийства. Так несколько казаков погнались за одним евреем, он укрылся в ближайший дом. Казаки забежали в
60
тот дом, где, по их мнению, еврей укрылся, и застали там за столом отца и трех сыновей.
Всех они вывели во двор.
Всех по очереди расстреляли.
Из дома адвоката Глозмана они вывели на улицу самого старика Глозмана и его сына, молодого интеллигентного человека, члена общины. Затем они решили старика освободить и предложили ему уйти.
Старик отказался покинуть сына.
Тогда казаки нагайками стали бить старика, причем ему разбили его единственный глаз, а молодого тут же расстреляли. При этом верхом на лошади присутствовал сам Козырь-Зырка. Характерно, что во время этой расправы проходил мимо городской голова Мошинский. Молодой Глозман, которого он хорошо знал, обратился к нему с просьбой:
— Заступитесь... скажите им, что я не большевик... вы знаете.
Тот прошел дальше.
Сделал вид, что не слышит.
Казаки рассыпались по городу.
Входили в дома, грабили деньги и имущество.
Избивали стариков.
Насиловали женщин.
Убивали молодых евреев.
Многие из приготовленных к расстрелу откупались деньгами, причем сумма выкупа бывала очень значительна. Так в дом Розенмана поздно вечером явилось несколько казаков. В доме, кроме старухи-матери и двух дочерей, находились два сына, из которых один уже в продолжение нескольких недель лежал больной в кровати. Здоровому сыну они, приняв его за русского, велели уходить, но узнав от него, что он хозяйский сын, задержали. Потребовали, чтобы и больной сын оделся и пошел с ними. Но убедившись, что он действительно серьезно болен, и встать не может, оставили возле его кровати одного казака, а здорового вывели во двор.
Там они поставили его у стены.
Один медленно заряжал ружье.
Молодой человек стал их умолять не убивать его, обещая за себя большой выкуп.
— Дашь двенадцать тысяч? — спросил один.
Молодой человек стал их уверять:
— Родные внесут эту сумму.
Тогда казаки ввели его обратно в дом, где мать и сестры лежали в глубоком обмороке. Женщин привели в чувство и те начали искать в доме деньги.
Нашлось только две тысячи.
61
Казаки согласились принять эти деньги при условии, что остальные десять тысяч рублей им будут уплачены на следующий день к десяти часам утра. Действительно на следующий день в указанный час явились два казака и, получив условленные десять тысяч рублей, объявили, что Розенман отныне может жить спокойно.
— Имя ваше будет записано в штабе и больше никто вас беспокоить не будет.
Казаки сдержали слово.
Розенманов больше не беспокоили, между тем как к другим евреям на смену одним казакам приходили другие, причем последующее забирали все, что не успевали захватить их предшественники.
Казаки ничем не брезговали.
Они снимали с евреев платье, сапоги, белье.
Характерно, что тот казак, который выводил Розенмана для расстрела, производил впечатление интеллигента: у него были выхоленные руки, на которых красовались дорогие кольца, говорил он с ярко выраженным польским акцентом.
...В другом случае подвыпивший офицер — сотник потребовал от еврея, содержателя мелкой гостиницы, чтобы тот немедленно накормил обедом всю его сотню и ему лично выдал пять тысяч рублей. Еврей сказал, что это невозможно сейчас выполнить, так как у него денег нет, и нет таких запасов, чтобы накормить целую сотню.
Сотник приказал разложить его...
Стегать нагайками.
Спрятавшаяся было дочь выбежала и своим телом прикрыла отца.
Удары посыпались на нее.
Затем сотник увел хозяина с собой.
За отцом пошла и его дочь.
Сначала сотник приказал, чтобы она удалилась, но потом ей разрешил следовать за отцом. Он привел их к себе на квартиру, положил на стол револьвер и приказал дочери, чтобы она в продолжение дня приготовила обед для его сотни и пять тысяч рублей для него самого, иначе к вечеру отец ее будет расстрелян. Тогда старика осенила мысль воспользоваться этим предложением для своего спасения. Он стал уверять сотника, что дочь его ничего не сумеет сделать, но если тот его самого отпустит, хотя бы на один час, то они деньги и провизию добудут. После долгих колебаний сотник согласился отпустить старика на полчаса. Старик побежал к своему дому, который за это время был казаками дочиста разграблен. Он посоветовал своей семье спрятаться, где кто может.
Сам спрятался на чердаке у знакомых.
62
Впоследствии со всей семьей бежал.
...В первые дни было убито 17 евреев...