Владимир Обручев

 

 

ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ В ПУСТЫНЕ

 

Повесть

 

 

 

 

OCR и вычитка Давид Титиевский, декабрь 2007 г., Хайфа

Библиотека Александра Белоусенко

 

 

АННОТАЦИЯ

 

Автор в популярной форме описывает быт и нравы, китайских горнорабочих в прошлом столетии и тяжелые условия их труда.

Книга знакомит читателя с природой Джун­гарии (климат, рельеф, животный и раститель­ный мир), геологическими условиями образова­ния золота, с существовавшими в то время способами добычи руды из кварцевых жил и переработки ее для получения золота.

Книга выпускается вторичным исправленным и дополненным изданием. Рассчитана на широ­кий круг читателей.

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Сорок лет тому назад я изучал страну Джунга­рию — часть Китая, прилегающую с юго-востока к границам Восточного Казахстана. В этой местно­сти соприкасаются горные системы Алтая и Тянь-Шаня, и моей задачей было выяснить границу ме­жду ними, ее геологию и географию.

Я провел три лета в этой стране и пересек ее в разных направлениях; изучал горные цепи, летовки1 кочевников, широкие долины с оазисами по речкам и у источников воды и площадями настоя­щей, полной пустыни, ровной или холмистой, ме­стами похожей по своему рельефу на развалины большого города.

В одной из горных цепей я встретил в несколь­ких местах развалины селений с заброшенными шахтами, рудными отвалами и остатками промывальных устройств, которые показали, что в этих горах, теперь населенных только кочевниками, когда-то жили оседлые люди, добывая золото. Я осмотрел несколько таких поселков, выяснил условия жизни и работы в этой пустынной местно­сти, где теперь бродят только антилопы, а в преж­них шахтах обитают лисицы и волки.

____________________

1 Летовками называются горные пастбища, куда кочев­ники переселяются на лето со своими юртами и скотом.

3

 

Из истории Китая я узнал, что в этой стране добывали золото в первой половине прошлого столе­тия и что добыча прекратилась в связи с граждан­ской войной, охватившей запад Китая 70—80 лет тому назад, когда были разрушены многие селения и города, а население истреблено или разбежалось.

Обрабатывая материалы и наблюдения своего путешествия по Джунгарии, я подумал, что было бы интересно описать для широкого круга читате­лей жизнь и работу этих искателей золота, загнан­ных нуждою в пустыню китайских рудокопов, извлекавших крупинки золота из твердых жил кварца в глубоких примитивных, ничем не креплен­ных шахтах, дробивших кварц в каменных чашах и промывавших его водой из тех же шахт. Она употреблялась и для питья, так как в большинстве поселков другой воды не было. Описание суровой жизни рудокопов хотелось дополнить рассказом об их приключениях в горах и долинах Джунгарии в начале гражданской войны (середина XIX века), вызванной восстанием дунган (китайских мусуль­ман). Это давало возможность более подробно по­знакомить читателя с природой страны.

Книжку такого содержания я написал 20 лет тому назад. Она была издана небольшим тиражом, почему и осталась мало известной. Между тем Джунгария — пограничная с нашим Союзом страна и ее природу нам необходимо знать. Государствен­ное издательство геологической литературы нашло полезным переиздать книжку и украсить ее рисун­ками. Текст нового издания исправлен и дополнен пятью главами.

В. Обручев.

 

В КИТАЙСКОЙ ШАХТЕ

 

 

Около полудня Лю Пи вылез из своей шахты и после многочасового пребывания в подзем­ной сырости и прохладе с наслаждением глубоко вдохнул знойный летний воздух. Он взглянул при­щуренными глазами на солнце, сиявшее на безоб­лачном небе, потом посмотрел на цепь голых ска­листых гор Кату, заграждавшую вид на север, подобно гигантской пиле, обращенной зубьями вверх, еще раз взглянул на солнце, перевел взор на запад и, почмокав губами, пробормотал:

:— Большой ветер будет к ночи, большой ветер, черная буря. Хорошо, если Ван Ли успеет доехать до заимок Чаапчи.

Лю Пи оглянулся на черную дыру шахты, из которой вылез и на дне которой проводил изо дня в день более половины суток. Из темноты послы­шался шорох и кряхтенье — еще кто-то лез наверх.

— Торопись, Мафу, обед простынет! — крикнул Лю Пи с явной насмешкой в голосе и зашагал, слегка сгорбившись, к дверям низкой фанзы, нахо­дившейся в нескольких шагах от шахты.

5

 

— Лю Пи, приятель, не начинай есть без меня! — послышался умоляющий голос из глубины черной дыры. — Я не могу лазить так скоро, как ты, по нашим проклятым лестницам. Подожди меня, слышишь?

Но Лю Пи не обратил никакого внимания на просьбы своего товарища и вошел в фанзу, низко согнувшись, чтобы не стукнуться головой о при­толоку. В фанзе было довольно темно, так как она освещалась небольшим оконцем, не более четверти квадратного метра, затянутым вместо стекла по­буревшей от пыли бумагой. Низкий и широкий кан (лежанка) занимал почти всю заднюю половину комнаты. На нем лежали камышевые цыновки, свернутые матрасики и одеяла, валики-подушки, тряпье. Перед оконцем стоял кривоногий грубый низенький стол с посудой. В углу темнел высокий, почти в метр, массивный глиняный сосуд, в кото­ром китайцы хранят зерно и муку. Рядом на стене висели на колышках какие-то мешки, связки лука, чеснока и красного перца, пучки засушенной гор­ной полыни и других трав. Слева от двери были свалены инструменты рудокопа — заступы, кирки, молоты и клинья, рядом с рваными мешками и уз­кими, высокими корзинами из ивовых прутьев.

— Еда готова? — обратился Лю Пи к двум полуголым мальчикам, сидевшим на корточках возле устья широкой топки кана, в которой горел огонек и в чугунном котле на треноге что-то бур­лило, испуская клубы пара.

— Давно готова. Давно пора есть! — восклик­нул один из мальчиков, вскакивая на ноги, тогда как другой всыпал какую-то зелень в котел, и стал мешать в нем длинной разливательной ложкой.

— Готово, так будем есть! —  приказал Лю Пи, забрал со стола четыре фаянсовые чашки, похожие на полоскательные, перенес их на кан, затем снял с кола один из мешков, насыпал из него горку мелких сухарей на кусок ржавого листового же­леза, заменявший поднос, и также поставил на кан рядом с чашками. В это время полуголые маль-

6

 

чики соединенными усилиями вытащили треногу с котлом из топки и подняли котел на кан.

— Вот и Мафу идет! — заметил Лю Пи, вска­кивая на кан и располагаясь на цыновке, под­жавши ноги. — Не говорите ему, что мы не ели. Слышите!

Мальчики в ответ захихикали и опять присели на корточки возле печки, обратив запачканные сажей смеющиеся мордочки к дверям фанзы, за которыми послышался тяжелый топот и фырканье, словно к ним подошла усталая лошадь. Дверь рас­пахнулась и в нее, согнувшись, протиснулся боком человек богатырского телосложения, крайне ред­кого среди китайцев. Он бросил в угол кайлу, громко звякнувшую о другие инструменты, и про­ворчал:

— Опять сломалась, проклятая! Наша жила — чистый кремень, инструмент съедает, а золота дает мало-мало. А вы уже покушали, я вижу, — приба­вил он, заметив, что его сожители словно отдыхают после еды.

— Мы уже покушали, Мафу, — сказал Лю Пи и в доказательство громко икнул. — Не знаю, оста­лось ли что-нибудь для тебя. Ты очень долго не шел, а мы были голодны, как крысы.

— Ужасно голодны,— подтвердил один из маль­чиков. — А похлебка была такая вкусная, с чесно­ком и луком.

— У-у, обжоры! — взвизгнул Мафу и, схватив полуголых мальчуганов за головы, пригнул их к самой земле.

Мальчики визжали и барахтались в могучих ру­ках Мафу, Лю Пи хохотал во все горло.

— Ну, довольно, Мафу, — сказал он, натешив­шись. — Ты загляни в котел, может быть, и тебе хватит пообедать.

— Что же ты не сказал раньше, черепаха,— буркнул Мафу, выпустил пленников, толкнув их в разные стороны, и подошел к котлу, закрытому тряпкой. Он приподнял тряпку, заглянул в котел и, увидав, что он полон, громко засмеялся.

7

 

— Опять обманули меня, бездельники!

Мафу забрался на кан и сел рядом с Лю Пи, а мальчики поместились на краю по обе стороны котла. Лю Пи пододвинул чашки и, вооружась разливательной ложкой, наполнил их горячей жид­кой похлебкой из пшена с мелко нарезанным зе­леным луком и чесноком, сказав:

— Кушайте на здоровье, не взыщите.

Каждый  из сотрапезников взял свою чашку, горсть сухарей и стал с шумом втягивать горячую жидкость, фыркая, вздыхая и по временам под­брасывая в нее несколько сухариков. После первой чашки съели по второй, по третьей и по четвертой. Затем мальчики скромно отошли к топке, предоста­вив взрослым кончать котел, в котором нашлось еще по две чашки на каждого.

— Чай! — послышался приказ Лю Пи.

Один из мальчиков вытащил из глубины топки небольшой закопченный чайник и поставил его на кан. Лю Пи налил немного чаю в свою чашку, сполоснул ее от остатков супа, выплеснул на пол и затем налил себе до краев светлого зеленоватого чаю, который стал пить маленькими глотками. Мальчики сняли котел с кана и поставили в угол фанзы, убрали свои чашки на стол, а чайник — обратно в топку, затем поклонились старшим до пояса и выбежали на двор. В фанзе некоторое вре­мя опять слышались журчанье втягиваемой жид­кости и вздохи.

Опорожнив по одной чашке, Лю Пи и Мафу развернули свои узкие и тонкие ватные матрасики на цыновках теплого кана, положили в изголовье короткие валики, заменяющие у китайцев подушки, и улеглись спать. Через несколько минут слыша­лось уже легкое посапывание Лю Пи, чередовав­шееся с громким храпом его сожителя.

Прошло около часа. Лю Пи проснулся, про­тяжно вздохнул и присел на своей цыновке. Поче­сав спину, бока и грудь, он толкнул Мафу в бок и прервал его храп, затем слез с кана, вытащил из топки горячий еще чайник и, присев на корточки,

8

 

налил себе чашку. Утолив первую жажду, он до­стал из-за пояса своей синей рубашки кисет и трубку с металлической чашечкой и халцедоновым мундштуком, набил табаку, выкопал из золы уголек и закурил. Дым табака и приторно-сладкий запах подмешанного к нему опиума распространились по фанзе и окончательно разбудили Мафу.

— Пора на работу, — сказал Лю Пи, выкола­чивая золу из трубки и снова наполняя ее свежим табаком. — Поторопись, толстый!

— Работа не блоха, из рук не выскочит, — от­ветил Мафу, сползая с кана. Он налил себе чашку чая, набил свою трубку, более толстую и длинную, чем у Лю Пи, поднял с земли брошенный послед­ним уголек и жадно стал курить, глубоко загла­тывая дым.

— Как думаешь, кончим мы сегодня подсечку жилы? — спросил Лю Пи.

— Ни за что! — ответил Мафу. — Жила — чи­стый кремень стала; бьешь, бьешь, а толку мало. Придется нам бросить эту сторону!

— А где же мы будем работать? — сердито возразил Лю Пи. — Глубже не уйдешь — вода, на­верху все взято уже. Только эта твердая сторона и осталась.

— Ну, этой твердой стороны нам надолго хва­тит, — усмехнулся Мафу, покончив с курением и принимаясь за чай. — Кирки изломаем, руки об­ломаем, будем зубами выгрызать руду. А зубы по­ломаем — тогда что?

Он быстро допил чашку, встал, потянулся так, что затрещали кости, и произнес лениво:

— Пойдем, что ли!

Лю Пи поднялся, вытряхнул трубку, засунул ее и кисет за пояс и направился к двери. Мафу, вы­брав из кучи в углу исправную кирку, последовал за ним. Они прошли через дворик к зиявшей в про­тивоположном углу черной яме.

Лю Пи опять пристально посмотрел на запад, куда уже немного склонилось солнце, и на зубча­тые вершины Кату.

9

 

— Непременно к ночи большой ветер будет, — прибавил он, качая головой, — Смотри-ка, солнце уже потускнело, а Кату затянуло словно дымом.

Шахта, в которую стали спускаться наши рудо­копы, повергла бы инженера в ужас. Это был ров, тянувшийся вдоль всей стены дворика, противопо­ложной фанзе, пятнадцать метров в длину и метр в ширину. Вглубь он уходил очень круто, под углом около 60°. Один из боков висел над пустотой, ни­чем не закрепленный и не поддерживаемый, вот-вот, казалось, готовый рухнуть. Отдельные глыбы камня — зелено-серого, грубослоистого сланца — выдавались вперед, совсем нависая над бездной. В противоположном боку были высечены узкие ступеньки. Нужно было обладать ловкостью обезь­яны или многолетней привычкой, чтобы подни­маться и, в особенности, спускаться по этой крутой и опасной лестнице без перил, уходившей на глу­бину тридцати метров. А каково было подниматься с тяжелой корзиной руды за плечами!

«Шахта» эта представляла собой просто выра­ботку вдоль золотоносной кварцевой жилы. Рудо­копы начинали добывать оруденелый кварц с са­мой поверхности, оставляя на месте пустую породу обоих обоков жилы, и постепенно уходили все глубже, пока подземная вода, для борьбы с кото­рой у них не было ни средств, ни познаний, не ставила предела их погоне за золотом. Тогда «шахту» бросали и начинали рыть новую на другой жиле. Вынимали, впрочем, не весь кварц; местами жила становилась очень бедной, и эти части ее оставляли в виде перемычек, тянувшихся вдоль или поперек рва, от одного бока до другого, и служив­ших подпорками для нависшего бока, который иначе неминуемо в конце концов обрушился бы, придавив первобытных рудокопов.

Мафу спускался первым, а Лю Пи следовал за ним на некотором расстоянии. До глубины два­дцати метров они спускались при постепенно убы­вавшем дневном свете, проникавшем сверху. Но дальше становилось уже слишком темно. Они вы-

10

 

секли огонь при помощи трута и огнива и засве­тили свои рудничные лампочки — небольшие гли­няные сосуды, похожие на чайники, наполненные маслом. Фитиль из бумажной тряпки, вставленный в носик сосуда, давал слабый свет. Посредством короткой цепочки и крючка лампочка подвешива­лась к поясу, оставляя свободными руки.

Еще десять метров вниз — и рудокопы добра­лись до дна шахты и повернули влево. Теперь зо­лотоносная жила была у них под ногами. Они бес­церемонно топтали драгоценный кварц, уходивший еще глубже, но для них недоступный, потому что на этом уровне работе уже мешала вода, капавшая также с нависшего бока и стоявшая лужами в углублениях дна.

Шагов через тридцать Мафу и Лю Пи подошли к месту своей работы, где остался еще участок жилы выше уровня подземной воды. Кварц залегал грязно-белой ветвистой полосой почти в метр ши­рины, переслаиваясь с твердым сланцем и пуская отростки в висячий и лежачий бока жилы, состояв­шие из того же сланца. Мафу остался на дне шахты, а Лю Пи полез по жиле метра на два вверх, где был его уступ. Рудокопы подвесили лам­почки к выступам камня и принялись за свою труд­ную работу. Киркой они выковыривали кварц ку­сочек за кусочком, а если кирка не брала — заго­няли ударами молота железные клинья в тонкие трещины жилы или окаймлявших ее сланцев. Но здесь кварц был очень твердый и мало трещино­ватый; кроме того, отсутствовала каемка охристой глины, отделявшая в других местах кварц от боко­вых сланцев и облегчавшая работу, так как глина легко выковыривалась киркой, а в оставшееся пу­стое пространство удобно было вставлять клинья и отделять ими более крупные куски породы.

Добытый кварц ссыпался на цыновку, разо­стланную у подножья забоя, откуда его время от времени сгребали мальчики, спускавшиеся в шахту с корзинами на спине, в которых и выносили на­верх золотоносную руду. Так как по крутому и

11

 

длинному подъему с его первобытными ступень­ками они не могли унести более 15—20 килограм­мов за один прием, то им приходилось спускаться и подыматься раз двадцать-тридцать в день. Маль­чики настолько хорошо изучили дорогу, что обходи­лись без освещения даже на дне шахты; они знали, где нужно нагнуться, чтобы не задеть головой о камень, где повернуть, чтобы обойти яму с водой.

 

РУДОНОСЫ

 

Прошло более часа с тех пор, как рудокопы вернулись в шахту. Все это время они неустанно долбили жилу кирками. Лю Пи колотил методи­чески, короткими и резкими ударами, Мафу бил с размаху, изо всех сил, и чаще прибегал к клиньям и тяжелому молоту, который весело плясал в его руках, звонко ударяя по железу. Разогревшись, оба рудокопа сбросили рубашки из синей дабы и оста­лись в одних шароварах. Их смуглые торсы бле­стели от пота, косички1 были обернуты вокруг го­ловы и спрятаны под войлочные шапочки, покры­тые таким толстым слоем пыли и копоти, что по цвету не отличались от темного сланца.

— Ну, и жила, будь она проклята! — восклик­нул Мафу, бившийся уже минут десять над одним особенно твердым местом. — И, наверно, золота мало, ни крошки охры нет!

— Что ж, отдохнем, покурим, — отозвался Лю Пи, который был арендатором шахты, недавно взял Мафу себе в компаньоны и потому распоря­жался работой.

Он спустился со своего уступа и присел на корточки возле кучки кварца, набитого его това­рищем.

При тусклом свете лампочки Лю Пи стал пере­бирать куски белой породы; иные отбрасывал сразу, другие внимательно разглядывал.

____________________

1 В Китае прежде мужчины носили косы.

 12

 

— Напрасно бранишь жилу, золото мало-мало есть, — сказал он, окончив осмотр и принимаясь за свою трубку. Мафу уже курил, прислонившись к забою.

— Мало-мало — это мало, — ответил он. — По­жалуй, на еду и на инструмент не заработаешь.

— Не надо бранить жилу, — шопотом произнес Лю Пи, словно жила могла подслушать разговор. — Не знаешь разве: будешь хаять — золото совсем скроется. Подземные демоны не любят, когда люди недовольны их сокровищами. Или золота не ста­нет, или с тобой что-нибудь приключится — камень на голову свалится, ногу сломает. Мы здесь в их полной власти.

— А ты видел когда-нибудь подземного демо­на? — спросил Мафу, недавно сделавшийся рудо­копом и относившийся скептически к их суевериям. Раньше он был погонщиком в обозе, потом табун­щиком при китайской кавалерии 1. Свое настоящее имя он скрывал, так как ему пришлось бежать из Китая после нечаянного убийства во время драки.

Лю Пи беспокойно оглянулся вправо и влево

— В фанзе расскажу, что видел, а здесь нельзя, нехорошо будет, — прошептал он. — Близко был, слышал нас, — прибавил он немного спустя.

Наступило молчание; слышно было только сла­бое потрескивание лампочки, висевшей на неровной каменной стене, и шипенье табака в трубках. На глубину тридцати метров с поверхности не доносилось никаких звуков; там могла неистовствовать буря, греметь гром, лить дождь — здесь царила мертвая тишина подземного царства, изредка нару­шаемая стуком от падения сорвавшегося камня на дно шахты или всплеском, если он угодил в воду.

Но вот послышался легкий шум и глухо звучав­шие голоса, постепенно приближавшиеся.

— Мальчики идут, — сказал Лю Пи. — У нас, пожалуй, и на две корзины не наберется руды.

__________________

1 Мафу — конюх, погонщик.

13

 

Он взглянул на кучку кварца, набитого Мафу, и прикинул, что у него на уступе едва ли будет больше.

— Хватит! — буркнул Мафу и, приподнявшись, вырвал из жилы большой кусок подбитого уже кварца, который и бросил на свою кучу.

Шаги слышны были уже близко, и из темноты вынырнули фигуры мальчиков с корзинами на спине. Подойдя к рудокопам, они присели на кор­точки рядом с Лю Пи. Пламя лампочки отразилось светлыми точками в их темных, косо прорезанных глазах, устремленных на огонь.

— Где, щенята, пропадали так долго? — ласково спросил Лю Пи.

— Бегали в горы, собирали дрова и аргал1,— ответил младший, по имени Пао, племянник Лю Пи.

— И видели хуан-янгов2,— прибавил второй, Хун, подскакивая от волнения: — пять больших и двух маленьких.

— Мы хотели поймать хоть одного. Совсем уж близко были, — затараторил Пао, — да они нас по­чуяли и ускакали, как ветер.

— А вы не знаете как поймать хуан-янга, не имея ружья?— сказал Лю Пи с лукавой усмешкой.

— Арканом разве за рога или из самострела подстрелить? — предложил Хун.

— Не нужно ни аркана, ни самострела, а только горсть соли насыпать хуан-янгу на хвост — и ты его поймаешь непременно! — серьезно заметил Лю Пи.

— На хвост?! — воскликнул Хун, разевая рот от удивления. — Да как же так? Он убежит раньше, не подпустит.

— И хвост у него очень маленький, — прибавил Пао в недоумении.

Лю Пи и Мафу расхохотались. Мальчики со­образили, что над ними шутят, и сами рассмеялись.

___________________

1 Аргал — сухой помет диких и домашних животных, служащий главным топливом в Монголии.

2 Хуан-янг — «желтая коза»; так называют китайцы ан­тилоп, которые водятся в изобилии в степях Центральной Азии.

14

 

 

— Не время разговоры разговаривать,— заявил Лю Пи. — Работа не ждет. Нагружайтесь и поле­зайте наверх, а когда вернетесь — принесите мне другую кайлу, моя иступилась.

Хун опустился на колени возле кучи кварца, повернувшись к нему спиной, а Мафу взял лопату и стал насыпать руду в корзину. Когда она почти наполнилась, он помог Хуну встать, и мальчик, согнувшись, зашагал вглубь темной шахты, к лестнице. Как и рудокопы, он был без рубашки, в одних бязевых панталонах. Но у старших шаро­вары доходили до щиколотки, и ноги были обуты в широкие носки и туфли с толстой подошвой, а у мальчиков панталоны были только по колено, и ноги оставались голыми. Впрочем, их ступни давно уже огрубели и не боялись острых камней, а под­ниматься и спускаться по ступеньках шахты было гораздо удобнее босиком, чем в обуви.

Вскоре с уступа осторожно спустился и Пао с наполненной корзиной и прошел мимо Мафу. Ру­докоп спросил:

— А что, буря уже началась?

— Нет еще, — ответил Пао. — Верно, будет к ночи, солнце стало совсем красное и душно.

На дне шахты опять раздался однообразный стук стали по кварцу, иногда прерываемый вздо­хами Лю Пи и сердитыми восклицаниями Мафу. Мальчики пробирались к началу подъема, куда еле-еле проникал слабый дневной свет. Но после пол­ной темноты на дне шахты и этого сумеречного света было достаточно, чтобы различать ступеньки. Мальчики поднимались медленно со своей тяжелой ношей, нагнувшись вперед, и в трудных местах, где ступеньки были слишком узки или далеко отстояли одна от другой, ползли на четвереньках, хватаясь за выступы камня. Они знали, что поскользнуться означало верную гибель, потому что удержаться с полной корзиной на крутом скате невозможно, и пришлось бы катиться до самого дна. На спуске, с пустыми корзинами, они были менее осторожны, и обоим уже пришлось испытать на своих боках

16

 

жесткость выступов сланца, пока они не изучили все скользкие и ненадежные места.

Чем выше, тем становилось светлее и теплее, а когда мальчики выбрались наверх, им показа­лось, что они попали в жарко натопленную печь. Солнце, совершенно красное и без лучей, зловеще светило на посеревшем небе. Вершины Кату еле виднелись сквозь завесу мглы. Воздух был непод­вижен и удушлив. Накалявшиеся с утра голые скалы Кату, щебнистые склоны ближайших холмов и каменистая почва долины отдавали свой жар воз­духу, и даже в тени не было прохлады.

Мальчики подошли к большой куче кварца, вы­сившейся у двери фанзы, опорожнили свои кор­зины и присели отдохнуть. Их смуглые тела бле­стели от пота, струйками стекавшего вниз и смы­вавшего сланцевую пыль.

— Мы почти все вынесли, что было. Доставай трубку и табак, — распорядился Пао, растянув­шись на земле.

Хун проворно вскочил, подошел к глинобитной стенке дворика и извлек из трещины запрятанную туда коротенькую трубочку без мундштука и тря­почку с табаком. Мальчики давно уже украдкой от старших покуривали. У них в углу дворика, под кучкой камня, был устроен курительный прибор в виде маленького вулкана из глины. Курильщик клал в кратер щепотку табака и уголек, ложился плашмя на землю и тянул дым через боковой ка­нал холмика, сообщавшийся с жерлом. Но глина высыхала и трескалась, и прибор требовал ремонта чуть ли не каждый день. Иногда мальчикам удава­лось воспользоваться трубкой Лю Пи или Мафу во время их послеобеденного сна. Но это было связано с большим риском. Поэтому они были очень счастливы, когда нашли на дороге старую трубку.

Мальчики тщательно прятали свое сокровище и гордились им. Табак они ухитрялись таскать поне­многу у старших, иногда же покупали в лавочке, если им удавалось найти крупинку золота в каком-нибудь куске кварца. Такие крупинки были в ходу

 17

 

среди золотоискателей, и лавочники имели особые миниатюрные весы для их взвешивания.

Хун принес трубку и табак, а затем сбегал в фанзу и выкопал из золы под каном горячий уго­лек. Мальчики легли рядком и поочередно затяги­вались из трубки, с важным видом обсуждая ка­чества разных сортов табака и достоинства трубок.

— Когда я буду взрослым, — мечтал Пао, — я заведу себе предлинную трубку, как у сычуанца лое,1 но только мундштук будет у нее из камня, белого, как свиное сало,2 а чашечка из чистого золота.

— Такая трубка очень тяжела и неудобна, — заметил Хун. — Куда ты спрячешь ее? Ни в чулок, ни в кисет ее не засунешь.

— Нет, я буду богатым человеком, — фантази­ровал Пао. — Мне не придется работать самому, у меня будут шахты с золотом. Я буду сидеть на кане, курить золотую трубку, есть жареное мясо и рис и пить цветочный чай.

— А я, — мечтал Хун, — куплю себе ружье и стану охотником. Буду стрелять хуан-янгов, диких лошадей и верблюдов, даже тигров.

— А ты видел когда-нибудь живого тигра?

— Нет, живого не видел. Но когда жил с от­цом в Ши-Хо, калмыки привезли в ямынь3 мерт­вого тигра, которого убили в камышах на Куйтине. Ах, какой это красивый и страшный зверь: весь желтый, с черными полосами, а зубы и когти ог­ромные, вот такие! — Хун показал свой большой палец. — Он растерзал двух лошадей и калмыка, прежде чем его закололи.

— О, о! — протянул Пао. — Какой злой! Что же с ним сделали в ямыне?

— Начальник взял шкуру себе, а мясо отдал солдатам. Знаешь, чтобы   быть  храбрым,  нужно

___________________

1 Лое — по-китайски господин.

2 Нефрит — очень твердый камень, употребляемый в Ки­тае для разных изделий.

3 Ямынь — канцелярия   правительственного учреждения.

18

 

поесть мясо тигра. Все солдаты в Ши-Хо тогда по­ели этого мяса. И мне дали кусочек. С тех пор я и хочу стать охотником.

— Нужно бы и мне съесть кусочек тигрового мяса. Только вот сюда никогда не привозят тигров.

Выкурив две трубки, мальчики спрятали свои сокровища и пошли в шахту, захватив кувшин для воды и кирку для Лю Пи. Вблизи поселка не было ни речки, ни ключей, и рудокопы пользовались во­дой из своих шахт.

 

ЗОЛОТОНОСНАЯ ПУСТЫНЯ

 

На многие тысячи километров, от синих волн Тихого океана до сурового высокого Памира, «крыши мира», протянулась русско-китайская гра­ница. Зубчатой стеной, воздвигнутой подземными силами, тянутся вдоль нее, сменяя друг друга, вы­сокие горные цепи: Малый Хинган, Ильхури-Алинь, Кентей, Хангай, Саян, Русский и Монгольский Алтай, Саур, Тарбагатай, Варлык, многочисленные гряды Тянь-Шаня, Алая и Памира.

Сама природа создала эту величайшую стену, в сравнении с которой Великая стена, отделяющая Китай от степей и пустынь, населенных подвла­стными ему кочевниками, является детской игруш­кой. Эта стена отгородила обширную Поднебесную империю 1 от остальной Азии и охраняла ее до не­давнего времени от влияния западной культуры. Она не только высока, но и очень широка и трудно проходима.

Но есть в этой ограде китайских владений на­стоящие природные ворота. Они находятся там, где русско-китайская граница переламывается и высокие цепи Алтая уступают место еще более вы­соким цепям Тянь-Шаня. В этом месте сравни­тельно небольшие горы отделены друг от друга ши­рокими долинами, по которым не только проходят

___________________

1 Китай стал республикой только в 1912 г.

 19

 

караваны, но могли бы пройти железные дороги. Через эти ворота в средние века кочевые народы Монголии, поднятые Чингиз-ханом, хлынули разру­шительным потоком на запад Азии и восток Европы.

Один из горных хребтов среди этих ворот назы­вается на западе Майли, на востоке Джаир. Майли-Джаир состоит из нескольких уступов не­одинаковой высоты и различного характера.

В восточной половине Джаира особенно беспло­ден средний, самый низкий уступ; горы превра­щаются здесь в низкие холмы, усыпанные щебнем, совершенно черным от покрывающего его «загара пустыни».

Здесь нет ни воды, ни жизни, даже ящерицу или жука увидишь редко, и только антилопы пря­чутся в лабиринте холмов, довольствуясь их скуд­ной растительностью. С утра до вечера солнце жжет щебневые склоны, накаляя черные камни, и на свободе гуляет знойный ветер. Но зато пустын­ный восточный Джаир богат золотом, которое люди добывали еще во времена независимых ханов Джунгарии (до начала XIX века). Китайцы про­должали разработку. Золотой промысел на этой далекой окраине был свободен; каждый мог им заниматься, уплачивая только часть добытого зо­лота в китайскую казну.

Постепенно дикий Джаир оживился; вместо двух-трех рудников, работавших при ханах, воз­никли десятки их в разных местах. Золотоискатели построили целые поселки возле рудников, в сосед­них долинах рек Эмиля, Манаса и Кобука воз­никли фермы китайских земледельцев, которые снабжали рудокопов хлебом. Золото оживило эту страну, в которой раньше жили только кочевники-киргизы и монголы-калмыки. В Джаире есть и россыпное и рудное золото; но золотоносные пески, добытые в россыпи, нужно промывать, чтобы отде­лить песок и гальку от драгоценного металла, а вода встречается редко. Поэтому разработка рос­сыпей развивалась слабо, и главное свое внимание золотоискатели обратили на жилы.

20

 

Каждому давалось право разрабатывать 30— 35 метров золотоносной жилы по ее длине, а в глу­бину — сколько пожелает. Получив участок, золото­искатель огораживал его глинобитным забором, строил на нем из камня и глины фанзу для жилья и тут же во дворе начинал разрабатывать жилу, уходя по ней постепенно все глубже и глубже, пока подземная вода не останавливала его работы в глубине и пока он не встречался со своими сосе­дями справа и слева. Тогда ему приходилось брать новый «отвод» на той же жиле в другом месте по ее длине, или на соседней, или даже в другой местности.

Так постепенно выросли поселки золотоискате­лей по жилам Джаира отдельными рядами, про­дольными и поперечными, то гуще, то реже. В этих рядах на одних участках кипела работа, на других уже замирала, а были и такие, где она прекрати­лась, где ограды и фанзы полуразрушились.

Не все жилы и не на всем протяжении богаты золотом. Тот, кому улыбалось счастье, уходил из Джаира с некоторым состоянием. Другие зараба­тывали только на пропитание и уносили разве не­большие излишки. Третьи голодали и, пробившись некоторое время на своем отводе в надежде на лучшее, наконец, бросали его и брали новый отвод.

Добытый из жилы золотоносный кварц для из­влечения рассеянного в нем мелкими крупинками золота приходилось дробить, молоть в мелкий по­рошок и промывать. Необходимые для этого при­способления были не по средствам отдельному зо­лотоискателю, да ими и не стоило обзаводиться, так как всю руду, добытую за неделю, можно было перемолоть и промыть в полдня.

Поэтому в каждом поселке работали казенные мельницы, на которых руда перемалывалась тяже­лыми жерновами и затем промывалась. Рудокоп доставлял на мельницу свою добычу в назначенный день и час. Руда при нем мололась, а заведывавший мельницей китайский чиновник из получен­ного золота тут же брал натурой известную долю

 21

 

в пользу казны за перемол и в счет платы за от­вод, причем неизбежно обсчитывал простоватых рудокопов. Место надзирателя на руднике счита­лось очень выгодным и покупалось, как и другие должности в Китае, за хорошие деньги и на корот­кий срок.

В таком поселке, одном из трех, расположенных в долине Чий Чу, у подножья гор Кату жили наши знакомцы — Лю Пи со своим компаньоном Мафу и мальчиками-рудоносами Хуном и Пао. Поселок тянулся тремя рядами двориков по трем несколько расходившимся жилам больше чем на 600 метров наискось через долину, всхолмленную плоскими пригорками.

Рудокопы скота не держали: его нечем было кормить в этой пустыне с совершенно голой поч­вой, на которой лишь кое-где торчали кустики. Для ослов казенной мельницы, вертевших жернова, фу­раж привозили издалека.

Не было в поселке ни женщин, ни маленьких детей. Рудокопы в большинстве своем являлись голытьбой, пришедшей издалека. Их привлекали слухи о богатом золоте Джаира. У многих и на родине не было семьи. Другие же приходили сюда на известное время года из более близких мест, расположенных у подножия Тянь-Шаня — из окру­гов Ши-Хо, Манас, Урумчи, Гучен, — в поисках до­полнительного заработка; их семьи оставались дома на родном поле, у могил предков.

Лю Пи был родом из густо населенной провин­ции Хонань в низовьях Желтой реки. Его отец пе­реселился на далекий запад, на границу государ­ства, по вызову правительства, и получил землю в новых поселках по реке Манас. Многомесячное путешествие внушило мальчику любовь к передви­жениям и новым впечатлениям. Подросши, он на­нялся в ямщики, так как старшие братья его сами управлялись с обработкой полей. Побродив по свету, он женился, но не жил подолгу с семьями братьев, а уходил на многие месяцы на заработки в разные места.

22

 

Попав в Джаир, Лю Пи пристрастился к погоне за золотом и стал приходить сюда каждый год в надежде разбогатеть и под старость открыть лавку или постоялый двор в Чугучаке или Кульдже. Однообразная жизнь землепашца ему претила; он привык за годы скитаний постоянно встречать новых людей. Пограничные с русскими владениями города, куда приходили караваны с востока и за­пада и где сталкивались все народности Азии, ка­зались ему наиболее подходящим местом для осед­лой жизни на старости лет. В последний приезд в Джаир он взял с собою племянника Пао в рудо-носы, так как его собственные сыновья были еще слишком малы для этой работы. Селения на Манасе начинались всего в сорока километрах от юж­ного подножия Джаира и в девяноста от рудника Чий Чу, так что Лю Пи работал недалеко от своего дома.

 

ХЫЙ-ФЫН

 

Солнце уже закатилось за плоские вершины высокого Джаира, когда Лю Пи и Мафу вылезли из шахты, закончив свой трудовой день. Впрочем, сумерки на этот раз наступили раньше заката, по­тому что солнце скрылось над вершинами гор в серую пелену, висевшую над горизонтом.

— Эге, уже совсем темно! А я думал, что мы увидим еще последний луч солнца на вершинах Кату... — сказал Мафу, и чуть не растянулся на дворике во всю длину. Он полагал, что ему оста­лось еще подниматься несколько ступеней, и вы­соко поднял ногу.

— Фу ты, косолапый! — вскрикнул Лю Пи, по­лучивший тумака от пошатнувшегося товарища. — Уж больно ты спешишь! Видно, боишься остаться без ужина.

Мафу любил больше всего поесть и всегда боялся, что ему мало оставят, если он не поспеет во-время к обеду или ужину.

23

 

— А что сегодня на ужин? — спросил он, помо­гая Лю Пи подбирать упавшую от толчка руду, которая еле белела на дворике при наступившей раньше времени темноте.

— На ужин?  Мой   рассказ о   подземных де­монах.

— Этим сыт не будешь после работы в шахте! Если мальчики ничего вкусного не приготовили, я не стану слушать, а завалюсь спать, и даже твои демоны мне не помешают всхрапнуть.

— Шш! — испуганно зашипел Лю Пи. — Слу­шай, демоны воздуха уже завыли!

Накаленный воздух темной ночи был еще странно неподвижен, когда рудокопы вылезли из шахты; серая мгла, надвигавшаяся с запада, уже окутала небо и скрыла звезды. Зловещая тишина царила вокруг. Но, прекратив беседу, рудокопы ясно расслышали глухой шум, шедший с запада, и резкий свист и вой, доносившиеся из ущелий Кату.

— Идем в фанзу, сейчас и у нас начнется бесовское веселье! — вскрикнул Лю Пи, подхваты­вая холстину с рудой.

Резкий порыв ветра пронесся над поселком, и устья многочисленных шахт приветствовали его глухим вздохом. Что-то зашуршало поблизости. Из другого конца поселка донесся хриплый и протяж­ный крик осла, закончившийся фырканьем, звучав­шим как насмешка, и опять все стихло. Рудокопы направились к фанзе, бумажное окно которой еле светилось в темноте.

— Готов ли ужин? Что сварили? — спросил Мафу, едва ввалившись в дверь.

— Не совсем готов. Огонь плохо горит сего­дня,— ответил голос Хуна, скорчившегося у устья топки.

На кане в осколке разбитой чашки горел в масле фитиль. Пао вытирал посуду тряпкой, которая при атом скудном освещении казалась совершенно черной.

— У-у, нахалы! За хуан-янгами опять бегали, оттого и огонь не горит, — проворчал Мафу.

 24

 

Лю Пи положил в угол холстину с рудой; под вечер ему удалось наткнуться на место в жиле с видимым золотом, и он осторожно выковырял из него весь кварц и принес с собой, чтобы утром, при дневном свете, измельчить его в ступке, про­мыть в чашке с водой и таким способом утаить по­лученное золото от надзирателя, присвоив себе и казенную долю. Так поступали все рудокопы, когда им попадалось видимое золото; надзиратель обве­шивал их в свою пользу, они отыгрывались иным способом, и в результате страдала китайская казна. Но предупредить утайку не было никакой возмож­ности; нельзя же было приставить к каждому рудо­копу надзирателя.

Сложив мешок, Лю Пи подошел к топке кана, присел на корточки, достал трубку и табак и, за­куривая от огня, пылавшего под клокотавшим кот­лом, спросил:

— Что ты настряпал, Хун?

— Гуамянь 1 с салом. Сейчас поспеет.

— Гуамянь с салом! Ай, ай, как хорошо! — воскликнул Мафу, присаживаясь на корточки возле Лю Пи и собираясь закурить.

В это время вся фанза затряслась, словно от подземного удара; по камышевой крыше, сверху покрытой слоем глины, застучали мелкие камни; из топки выбросило язык пламени; бумажное окно вздулось пузырем, угрожая лопнуть; утлая дверь широко распахнулась, и в нее глянула черная ночь и ворвались свист, гул и вой налетевшей бури вме­сте с тучей песка и пыли. Хун проворно, как кошка, метнулся к двери, запер ее и подпер из­нутри киркой. Лю Пи взял из угла две кирки и по­ставил их накрест в окно, чтобы прижать бумагу.

— Еще лопнет. Засыплет нас пылью, — провор­чал он, возвращаясь к кану и тревожно погляды­вая на крышу: буря могла легко снести ее.

Пламя под котлом замирало, и дым проникал в фанзу — буря не давала ему выходить из низкой трубы на крыше.

__________________

1 Гуамянь — гороховая вермишель.

 25

 

Хун старался раздуть огонь под котлом, но го­рело плохо и дымило.

— Брось, мальчик, — недовольно проворчал Ма­фу, глотнувший горького полынного дыма. — Гореть все равно не будет, а глаза ест.

Мальчики вытащили из топки полусгоревший хворост, который Мафу затоптал своими мед­вежьими лапами, потом добыли и поставили котел, подали посуду и стали есть не совсем уварившуюся гуамянь, похожую на полупрозрачных тонких чер­вей, плававших в горячей воде вместе с кусочками поджаренного бараньего сала. За неимением ло­жек гуамянь вылавливали губами и запивали ее сальной водой.

Буря продолжала свирепствовать. Порывы ее налетали один за другим, потрясая фанзу и осы­пая крышу градом мелких камешков; потрескива­ние колебавшейся в окне бумаги сливалось с гулом ветра, сквозь который слышались словно тяжелые вздохи, стоны, порой пронзительный свист и как бы протяжный вой волков.

— Пожалуй, и впрямь волки подошли к по­селку? — предположил Мафу в промежутке между двумя чашками.

— В такую бурю никакой зверь не выйдет из норы, — ответил Лю Пи, обсасывая губы.

— Не говори! Когда я пас казенный табун в песках под Гученом, в бурные ночи волки часто подходили совсем близко, пользуясь шумом и тем, что собаки прятались, носы у них песком засыпало и чутье ослабевало. Приходилось самим за собак быть.

— А разве здесь есть волки? — поинтересо­вался Пао.

— Как не быть! Где хуан-янг, там и волк! — сказал Лю Пи.

— Как бы не съели сегодня ишачка с мель­ницы надзирателя, — заметил Мафу. — Он что-то раскричался перед бурей.

— Если съедят, завтра нам не придется молоть нашу руду, — сказал Пао.

26

 

Покончили с ужином, убрали котел, заменив его чайником. Вечером и мальчики участвовали в чаепитии, проворно вылизав свои чашки после сальной воды. Старшие закурили, младшие погля­дывали на них с завистью.

 

ПОДЗЕМНЫЕ ДУХИ

 

Лю Пи выколотил горячий пепел на ладонь, по­ложил новую порцию табаку, раскурил тем же пеплом и, выпустив клуб дыма, начал почти шопотом обещанный рассказ о демонах.

— Случилось это в Дагуне лет восемь тому на­зад. Это — рудокопный поселок к востоку от нас, в конце Джаира. Там богатое золото, но воды на тридцать ли 1 кругом нет. Дикое место — скалы, щебень, даже полыни мало, так что с топливом худо. И жилы своенравные, как женщины. То виль­нет вправо, то влево, то раздвоится; пойдешь по одной ветви — становится все тоньше и пропадет; вернешься на другую — то же самое. Ну, думаешь, пропала твоя шахта. Но вот, где-нибудь сбоку, если поискать зорко, найдется прожилок с хоро­шим золотом. Доверишься ему — и он вознагра­дит, раздуется опять в настоящую жилу. Но ра­бота там трудная, не то, что у нас.

— Ну, и здесь не сладко, — проворчал Мафу.

— Нет, здесь жилы правильные и золото хоро­шее, нечего роптать на судьбу, — продолжал Лю Пи. — Так вот, имел я в Дагуне отвод в компании с одним рудокопом из Хами. Звали его Фу Пян. Он был длинный и тощий, сгорбленный, как ко­черга, но хороший работник, и золото в жиле умел находить отлично. «Оно, — говаривал он, — свой запах имеет, я его чувствую».

Ну, так вот, однажды мы с ним ковыряли кварц в нашей шахте, недалеко друг от друга, искали жилу по боковым веточкам, потому что главная

_____________________

1 Ли — китайская мера длины, почти полкилометра.

 27

 

потерялась. В глубину нельзя было уже итти — под ногами вода, шахта старая, три раза перед нами ее уже бросали. Оставалось еще недорабо­танных пять размахов 1 по длине в одном боку и два размаха в вышину. А нам досадно. Ну, ковы­ряли, ковыряли — все напрасно, нет золота.

Вот Фу Пян и рассердился. Бросил кирку прочь и крикнул: «Чтоб дракон проглотил тебя, прокля­тая жила». Совсем забыл он в гневе, что в шахте нельзя так говорить. И чуть он сказал эти нехо­рошие слова, как над ним загремело, зашумело, и большой камень, больше нашего котла, прямо ему на ногу скатился.

Лю Пи замолк. Помолчали слушатели, потом Мафу спросил с легкой насмешкой в голосе:

— Это подземный демон в него камнем швыр­нул, полагаешь ты?

— А то кто же!

— Просто камень скатился. А у нас бывало это не раз.

Лю Пи презрительно пожал плечами и продол­жал:

— Он сильно поплатился: ему раздробило всю ступню, так что мы его на веревках вытаскивали наверх. Долго болел и остался хромой, больше в шахты не лазил, у надзирателя на мельнице иша­ков погонял, да через два года и умер.

— Но самого демона, который камень бросил, ты ведь не видел, — настаивал Мафу.

— Они скрываются от человеческого глаза. Го­ворят, что только тот рудокоп, которому суждено погибнуть в шахте, перед самой смертью видит демона. Но мне все-таки случилось видеть одного, и именно в тот час, когда мне грозила смертельная опасность.

Лю Пи замолк, словно вспоминая минувшее или прислушиваясь к звукам, доносившимся в фанзу. Хый-фын бушевал попрежнему, потрясая стены, бросая по крыше камешки, вздувая бумагу между

_____________________

1 Размах — мера длины, равная расстоянию между кон­цами пальцев широко раскинутых рук человека.

 28

 

прижимавшими ее кирками. Дверь по временам вздрагивала и потрескивала от напора ветра, а в остывшей трубе пронзительно гудело. Маленькое пламя масляной лампы колебалось, так как струйки воздуха с пылью прорывались то в щель двери, то из-под крыши, являвшейся одновременно и потол­ком. Рудокопы сидели, скрестив ноги, друг возле друга, вокруг лампочки, старшие с одной стороны, мальчики с другой. Их смуглые лица, выпачканные рудничной пылью и копотью, а у мальчиков сажей, еле освещались колеблющимся огоньком.

Лю Пи набил, закурил трубку и начал полушопотом, как и прежде:

— Случилось это в рудниках Ван-Чжу-Ван-цзе, что на берегу Дарбуты-речки. Я был еще молод и нанялся в рудоносы, потому что сам не умел ковырять жилу. Наш отвод был высоко на горе и шахта очень глубокая, размахов пятьдесят, а воды в ней еще не было. Мой хозяин работал ее уже пятый год, все вглубь по хорошему золоту. Руду приходилось носить по шахте вверх, а потом по горе вниз, к речке, возле которой стоял поселок. Там фанзу не всегда ставят на самом отводе, как в других местах, потому что у речки лучше: и вода тут же, и мельница, и жить приятнее. Но там я выбивался из сил при носке руды, потому что мне пришлось носить ее вверх и далеко вниз, а потом опять лезть на гору, и так все время вверх — вниз, вверх — вниз. Я был один рудонос, а работали в шахте двое, и я еле поспевал уно­сить то, что они наковыряют. Отдыхать почти не приходилось, как ишаку на мельнице.

Носил я руду уже два месяца, дорогу знал — хоть ночью иди, не собьешься. А случился такой грех: задумался я, что ли, или воздушные демоны сбили меня с дороги, — хый-фын дул тогда сильный и глаза песком заносило, — но, идя в гору с пустой корзиной, я свернул со своей тропы и попал к чу­жой шахте. А шахты там, как везде, родные се­стры: одна, как другая, только присмотревшись от­личишь свою. Я же не думал, что сбился, и полез

 29

 

себе в шахту. Лезу, лезу, удивляюсь только, что ступеньки как будто не на месте, не там, где нога привыкла их находить. «Это от усталости, — я ду­маю, — ноги ослабели», потому дело было под ве­чер и лез я в шахту в последний раз.

Спустился я на двадцать размахов, пока не ста­ло совсем темно, и начал шарить в том месте, где всегда оставлял свою лампочку идя вверх. «Куда она пропала? — думаю. — И что теперь делать?» Лезть вниз в темноте — боюсь. Лезть наверх — хо­зяин из жалованья вычтет за последнюю корзину. Да и лампочку во что бы то ни стало нужно найти. Опять пошарил, рассердился. «Неужели, — сказал я, — подземный демон ее утащил, мне на горе?»

Только я это сказал, совсем не громко, и осмо­трелся, а внизу из темноты на меня два глаза гля­дят, большие, круглые и светятся, как лампочки. Я обомлел. «Это сам демон, который стащил лампу, — думаю, — бежать надо!»

Я потихоньку подался назад — он все смотрит. Потом на ступеньку вверх пячусь. А тут как ухнет что-то мимо меня, пылью запахло, гул пошел по шахте, грохот, потом плеск в глубине. Меня чуть не сбросило вниз, едва удержался на ступеньке, к стене прислонился. Стою, ноги дрожат, руки тря­сутся, зубы стучат. Стало опять тихо, я в себя пришел. Смотрю — глаз в темноте уже не видно. Кинулся вверх, не помню, как выбрался из шахты, сел возле нее на камень и весь дрожу. Отдохнул; страх прошел — светло, хый-фын затихает, солнце светит, закатываясь за горы. Стал я огляды­ваться — вижу, шахта чужая, незнакомая, возле какого-то лога. И приметы моей нет — я каждый раз, поднявшись с корзиной на шахты, оставлял кусочек руды у устья, а вечером считал их и уно­сил с последней корзиной, чтобы знать, сколько корзин вынес.

И как это перед спуском я не заметил, что моей кучки нет? Сбил меня с толку хый-фын, не иначе. Стал я искать свою шахту, едва нашел повыше и в стороне, шагов двести. Примета на месте, спу-

30

 

стился, лампочку нашел. Вернувшись домой, я все рассказал хозяину. «Эх, куда ты попал, говорит, это шахта Чиван, давно брошенная из-за воды, в ней ключ оказался. А золото богатое было!» — «Кого же я там видел?» спрашиваю: — «Подзем­ного демона видел! Он тебе смерть нес за то, что ты его вором назвал. Завтра, если хочешь, спу­стимся туда, где ты был, посмотрим, что случи­лось». — «Нет, я боюсь, — говорю, — как бы опять не показался». — «Хорошо, я полезу один, взгляну». На другой день повел меня хозяин к той шахте, лампочку засветил и полез. Я наверху остался, дожидаюсь. Вылез он, говорит: «Ну, Лю Пи, небо тебя спасло и духи твоих предков тебя охранили, потому что ты на волосок от смерти был. Если бы ты остался стоять, где шарил лампочку, тебя бы на месте задавило или сбросило вниз в воду, пропал бы ты бесследно. Там большой камень сорвался, свежее место видно, и все, что я там нашел, твое должно быть».

— Гляжу — мой крючок,— продолжал Лю Пи,— вот этот самый. — Он вынул из-за пояса крючок на цепочке, которым рудокопы выковыривают из жилы мягкую охристую глину, часто содержащую много золота. — В шахте я его всегда в руке имел, чтобы лучше цепляться. Должно быть уронил от испуга. «По этому крючку я и нашел сразу то ме­сто, где ты был, — говорит. — И еще удивляюсь, как ты не скатился, спускаясь и вылезая в тем­ноте. Ступеньки совсем плохи стали».

Лю Пи замолчал и занялся трубкой.

— Как же демон так промахнулся?

— Ну, уж не знаю! Только если бы я не под­нялся на ступеньку вверх, — лежал бы я и сейчас еще в той шахте под камнем или в воде, лишился бы своего места на кладбище предков. Где бы меня искали? Старых шахт много, в иные и не спу­стишься — задавит. Тем бы и кончилось.

Воцарилось молчание. Буря завывала и гудела с прежней силой. Масло в лампочке было на ис­ходе, и пламя потрескивало и шипело.

 31

 

— Не прибавить ли масла? — спросил Хун. — Скоро потухнет.

— Зачем? Нам больше делать нечего, — отве­тил Лю Пи. — Давайте ложиться.

Мальчики убрали чайник и посуду с кана, разо­стлали на цыновках тонкие ватные матрасы, под изголовье положили валики и развернули одеяла. Лю Пи и Мафу вышли на двор посмотреть, все ли в порядке. Ветер бушевал почти с прежней силой, и после удушающей дневной жары теперь казалось прохладно. Густая мгла рассеялась, и на небе тускло светил месяц, мимо которого неслись разо­рванные тучи. Зубья Кату чернели на севере, и тучи по временам захватывали и скрывали их вершины.

— Прохладно стало! — заметил Мафу. — За­втра хорошо будет молоть руду.

— Да, хый-фын кончается, небо очистилось, — ответил Лю Пи, оглядывая двор.

Все было в порядке, только кое-где ветер на­громоздил маленькие барханы песка и гравия.

Вернувшись в фанзу, рудокопы полезли на кан. Мальчики уже заняли места у одной стены, предоставив старшим более теплую часть, ближе к топке. Рудокопы разделись догола, по китай­скому обычаю, сложили одежду у изголовья, поту­шили лампочку и завернулись в одеяла. Скоро в темной фанзе, под аккомпанемент гула в трубе, послышалось похрапывание Мафу и сопение Лю Пи.

 

НЕОЖИДАННАЯ ПОЖИВА

 

Но недолго  рудокопам   пришлось спать безмятежно. В дверь фанзы застучали,  пытаясь  ее открыть, и чей-то пронзительный голос закричал:

— Хозяин, Лю Пи! Вставай скорее, иди на по­мощь, вставай!

Призыв пришлось повторить несколько раз, прежде чем закутанные с головой в одеяла люди услышали его. Наконец, Лю Пи очнулся, натянул

 32

 

на себя шаровары и рубашку и ощупью пробрался к двери.

— Кто стучит? Что надо? — спросил он.

— Проснулся, черепаха! Я уже думал, вас хый-фын задушил,— послышалось за дверью.— Выходи скорее! Тут, возле вашего двора, волки задавили ишака надзирателя. Нужно хоть мясо спасти, пока не съели обжоры.

Лю Пи открыл дверь. За ней стоял Ли Ю, по­гонщик на мельнице, согнутый дугой под бременем лет. В руке его было старинное калмыцкое ружье на сошках.

— Видишь, какая беда стряслась! — сказал он.— Ишаков мы, понятно, оставили сегодня на дворе, но корму дали мало, запас кончается. Вот они во время бури и вышли на улицу, перепрыгнув через ограду. А волки, видно, были близко, отбили одного, погнали и здесь возле вас и задавили. Я услышал шум, выбежал с ружьем и выстрелил. Волки убежали. Не знаю, ранил ли кого. Неужели вы не слыхали крика, возни и выстрела?

— Где тут услышишь, спишь под одеялом, хый-фын гудит в трубе, — ответил Лю Пи. — Чего же тебе нужно от нас? Задавили у вас ишака, надзи­ратель купит другого, у него денег много.

— Жалко бросить мясо. Оставить так — придут доедать. Сейчас они только горло перегрызли и брюхо разорвали. А за ночь все сожрут.

— Так ты сядь с ружьем возле ишака и ка­рауль до утра!

— Еще уснешь, так они и меня съедят! Стар я, Лю Пи, целый день маюсь на мельнице, не могу караулить, — плакался Ли Ю. — Нельзя ли ишака затащить к вам в фанзу?

— Нельзя, всю фанзу зальешь кровью, потом вонять будет, и с какой стати?

— Я бы отдал тебе переднюю ногу за это. Ишак молодой, жирный.

— Нет, в фанзу не возьму. А вот, если дашь заднюю ногу, — мы вдвоем утащим его на мель­ницу. Идет?

 33

 

— Что же делать, идет! Нам хоть три ноги и туша останутся.

Ли Ю ушел. Лю Пи ощупью пробрался на свое место, отыскал огниво, высек огонь и зажег лам­почку; потом стал одеваться, одновременно рас­талкивая спавших. Это было не так легко. Прошло минут пять, пока они поняли, что от них нужно. Но слова «задняя нога» произвели магическое дей­ствие на Мафу. Теперь он уже торопил мальчиков.

— Понимаете, нахалы, три дня будем есть жирное мясо, вареное, жареное и пареное. Три дня и все за маленькую работу. Долго ли стащить ишака за хвост на мельницу!

Пока остальные одевались, Лю Пи достал из мешка длинную веревку, выбрал из кучки коротких жердей, стоявших в углу и принесенных для по­чинки крыши, четыре жерди потолще и связал их концы обрывками веревки в пучок; поперек других концов, разведенных на две четверти 1 один от дру­гого, привязал еще одну жердь. Окончив работу, он сказал:

— Ну, готово? Так идем!

Рудокопы вылезли из фанзы. Хый-фын затихал, небо почти очистилось, луна ярко светила. Бросая резкие тени, тянулись квадраты оград отводов, а между ними белели дворы и улицы, то широкие, то суживающиеся. Кату, освещенный сбоку, ме­стами блестел яркими точками и полосами; это гладкие поверхности сланцев отражали лунный свет как зеркала. Между острыми вершинами ухо­дили в глубь гор темные ущелья, казавшиеся те­перь особенно дикими. Левее зубья Кату сразу оканчивались, сменяясь более мягкими формами гор по реке Ангарты, которые уходили грядой вер­шин в белесоватый горизонт.

— Совсем прохладно! — вздрогнул Мафу после теплого кана и ватного одеяла.

— Сейчас согреемся, — утешил Лю Пи.

Из калитки дворика вышли на улицу. Она была здесь широка, так как в этой части жилы расхо-

__________________

1 Четверть — около 18 сантиметров.

 34

 

дились, и отводы на одной из них далеко отстояли от других, расположенных на соседней жиле. Соб­ственно это была не улица, а часть пустыни, с пло­скими холмиками, старыми ямами, которые рылись в тщетных поисках возможных промежуточных жил, кучами мусора и пустой породы — безрудного камня, вынутого вместе с кварцем для расширения шахт. Эта пустыня, освещенная луной, казалась особенно неровной; резкость теней преувеличивала все бугры, кучи и холмики.

Лю Пи поглядел вперед, вправо и влево. Вблизи никого не было видно.

— О, о, о, ой, Ли Ю, где ишак? — закричал он.

— Здесь! — ответил старческий голос совсем близко, и из-за соседнего бугра поднялась тощая фигура с ружьем. — Чего долго не шли?

— Салазки ладили. По этим кочкам и ямам было бы плохо тащить, — ответил Лю Пи, направ­ляясь к караульному. Мафу и мальчики, пожимаясь от прохлады, шли за ним молча. Они дремали на ходу.

Подойдя к Ли Ю, рудокопы увидели в неболь­шой впадине зарезанного ишака. Он лежал на боку, раскинув ноги и задрав голову. В толстом брюхе его чернела огромная дыра с рваными краями, в горле зияла большая рана. Кровь стояла на твердой глинистой почве лужами и казалась пролитой смолой,  блестевшей  под лучами луны.

— Важно отделали бедного ишака! — пожалел Пао. — Это, кажется, бурый?

— Да, бурка, молодой, глупый,— ответил Ли Ю.

— Волки не приходили больше? — поинтересо­вался Лю Пи.

— Приходили. Пока я вас будил да разгова­ривал — опять явились. Добычу изо рта вырвали у них. Они верно тут же по ямам сидят, ждут. Только утащим ишака, прибегут, хоть кровь сли­жут с земли.

— Эх, долго мы шли. А то бы я подстрелил одного! — пожалел Мафу.

35

 

Разговаривая, рудокопы вытащили ишака из ямы на ровное, чистое место, взвалили его на са­лазки, подтянули передние ноги к задним и свя­зали их, чтобы не задевать за препятствия, взялись вчетвером за веревку, привязанную к жердям, и потащили. Погонщик шел сзади, подталкивая ружьем импровизированные салазки. Только они отошли шагов двадцать, позади них протяжно за­выл волк.

— Плачет, убийца, — шутил Мафу. — Дождись меня, я тебе продырявлю бок!

Тащить ишака по кочкам и ямам было трудно, и рудокопы часто останавливались передохнуть. Но затем улица стала уже, ровнее, посреди нее по­явилась хорошо протоптанная тропа, и салазки по­ехали быстрее. Добрались, наконец, до мельницы, возле которой в глинобитном домике, отличавшемся от фанз рудокопов несколько большей величиной и столбом у дверей, жил сам надзиратель. Ли Ю постучал в дверь и закричал:

— Лое, лое! Мы привезли мертвого ишака, куда его спрятать до утра? Или сам выйдешь?

Изнутри послышались вздохи и ругательства. Надзиратель, очевидно, неохотно расставался с теп­лым каном. В ожидании его выхода рудокопы при­сели на корточки, вынули трубки, высекли огонь и закурили. Ли Ю присоединился к ним. Высоко поднявшаяся луна освещала эту странную группу.

Спустя несколько минут вышел надзиратель. Это был невысокий и жирный человек, с одутлова­тым лицом, в большой бараньей шубе. Черные пряди шерсти смешно торчали в разные стороны вокруг круглого лица, оттопыренных ушей и обвис­лых щек. Рудокопы и Ли Ю встали. Надзиратель осмотрел ишака и спросил сердито:

— Где ты нашел его, ротозей?

— Возле их отвода, лое, — ответил Ли Ю, ука­зывая на Лю Пи.— Волки только что успели за­грызть его, я их отогнал выстрелом.

36

 

— Лучше бы волки заели тебя, нерадивый, че­репашье яйцо,1 вместо моего ишака! Самый моло­дой и сильный был! Придется тебе покупать мне нового.

— Ой, лое, не гневайся! Та-жень,2 будь мило­серд! Где же бедному погонщику взять денег на ишака? — и Ли Ю упал на колени к ногам над­зирателя.

— Ну, ладно, за то, что ты спас мясо и шкуру, я удержу с тебя только половину цены ишака, — смилостивился надзиратель. — Стащите его на ночь в конюшню,  а чуть   свет   нужно снять шкуру.

— Лое, этим людям я обещал заднюю ногу за то, что они помогли мне притащить ишака сюда, — заявил Ли Ю.

— Ты обещал?! — вскипел надзиратель. — Как ты смел распоряжаться моим добром?

— Не мог же я один унести такую тушу! Ведь больше целого ли до того места, где волки его заели.

— А вы, — обратился надзиратель к рудоко­пам, — не могли разве услужить вашему лое, не требуя награды?

— Мы бедные люди, та-жень. — сказал Лю Пи.

— Ну, я бы вам дал кусок! А то целую ногу, да еше заднюю!

— Не скупись, та-жень, тебе много останется. И шкура цела, смотри я устроил салазки, чтобы камни не испортили ее. За это к ноге прибавить нужно что-нибудь.

— Ах вы, разбойники, стыда у вас нет! Ну, ладно, пожертвую вам ногу, но только переднюю, чтобы «сохранить свое лицо», раз этот негодяй обещал ее от моего имени. А прибавкой будет одно ухо... Ну, тащите его в конюшню.

— Возьмем одно ухо! — шепнул Лю Пи това­рищу. — Больше, видно, у этого скареда ничего не выторгуешь.

_____________________

1 Самое обидное китайское ругательство.

2 Та-жень — большой человек.

 37

 

Рудокопы потащили салазки во двор. Надзира­тель крикнул им вслед:

— Пусть утром кто-нибудь из вас придет за мясом, только пораньше, чтобы помочь этому рото­зею снять шкуру...

— Я приду снимать шкуру, я хорошо умею это, — заявил Мафу.

Он вдруг заторопился.

— Я побегу вперед: может, застану волка, — сказал он Лю Пи.

Как бывший пастух, Мафу умел стрелять и при­вез на рудники ружье. Но охотиться было некогда, и ружье висело, запыленное, над каном. Мафу по­бежал во весь дух и только перед двором замедлил шаги, стараясь не шуметь. Он влез со двора на крышу фанзы и, притаившись за трубой, стал всма­триваться в безжизненные кочки и бугорки, чернев­шие вокруг впадины, где лежал ишак. Но вот один из бугорков шевельнулся, двинулся, приподнялся. Это был волк. Он сел, поднял голову и завыл.

Рудокоп осторожно слез с крыши, бросился в фанзу, засветил огонь, снял ружье, зарядил его и так же осторожно опять полез на крышу.

Волк теперь лизал остатки крови. Положив ружье на конек крыши и лежа ничком на скате за трубой, рудокоп выжидал, нацелившись и держа палец на собачке, пока зверь   повернется боком.

Где-то недалеко послышались шаги. Волк встре­пенулся, поднял голову, насторожил уши и повер­нулся в сторону доносившегося шума, как раз бо­ком к Мафу. Грянул выстрел. Мафу поднялся и увидел, что на дне впадины билось что-то темное.

— Попал, попал! — радостно заорал он, махая ружьем.

Соскочив с крыши, он выхватил из фанзы кайлу и побежал к впадине. За двором к нему присоеди­нились Лю Пи и мальчики. Когда они подошли, волк был уже мертв. Мафу торжествующе поднял его за хвост.

Волка унесли в фанзу и долго еще, покуривая, обсуждали   события   вечера.   Мальчики   первые

 38

 

вспомнили о теплых постелях и скрылись под одея­лами. Старшие последовали их примеру, и фанза погрузилась в темноту и тишину. Было уже за пол­ночь. Хый-фын превратился в легкий ветерок и не тревожил сна рудокопов.

 

НА ЗОЛОТОЙ МЕЛЬНИЦЕ

 

На следующее утро Мафу, которому всю ночь снилась ослиная нога то в жареном, то в варе­ном виде с разными вкусными приправами, про­снулся чуть свет, быстро оделся и побежал на мельницу, чтобы помочь Ли Ю снять шкуру и по­лучить от надзирателя обещанную ногу и ухо.

Остальные поднялись неспеша. Мальчики раз­вели огонь и поставили на него котел с водой. Пока вода грелась, Лю Пи замесил тесто, раскатал его, нарезал полоски лапши шириной в палец и, когда вода вскипела, бросил их в котел. Ввиду предстоявшей переноски руды на мельницу в шахте в этот день не предполагали работать.

Едва лапша сварилась, явился и Мафу с ногой ишака в одной руке и ухом в другой.

— Скряга этот лое! — сказал он сердито. — За то, что я шкуру снимал, не дал ничего!..

Мафу заглянул в топку.

— Огонь у вас есть? Зажарим по маленькому кусочку на угольках. Пока съедим лапшу, мясо поспеет.

Лю Пи не стал противоречить. Мальчики выта­щили котел из топки, Мафу нарезал мясо неболь­шими кусочками, нанизал их на прутики, выбран­ные из кучи топлива, и положил на треногу над догоравшим огоньком.

Уселись завтракать. Лапшу вылавливали из котла продырявленной ложкой, и каждый в своей чашке поливал ее черным китайским уксусом. Ели при помощи палочек, ловко захватывая скользкие, толстые полоски теста. Потом принялись за мясо,

39

 

хотя оно не совсем дожарилось. Лю Пи расщед­рился и нарезал к мясу зеленого луку.

— Хорошо поели сегодня, очень хорошо! — за­явил Мафу, икнув от сытости на всю фанзу. — И еще дня четыре будем хорошо есть. Мясо сне­сем в шахту, — там холодно, оно не испортится...

Еду запили чаем и стали собираться на мель­ницу. Мафу не поленился спуститься в шахту, чтобы спрятать мясо, пока Лю Пи и мальчики на­полняли свои корзины рудой. За неимением живот­ных или тележки, рудокопы носили руду на мель­ницу на своих спинах. Эта переноска занимала не­сколько часов.

Когда Мафу вернулся, все четверо, согнувшись под тяжелой ношей, потянулись гуськом по улице, повторяя путь, сделанный минувшей ночью. На мельнице они сложили руду в отдельную кучу возле жернова и вернулись домой за новым гру­зом. Так они путешествовали взад и вперед, пока солнце поднималось все выше и выше по совер­шенно ясному небу. С каждым разом становилось жарче, и тяжелая корзина больше давила усталые спины; пот выступал крупными каплями на лбу и стекал ручейками по лицу. Мальчики с утра уже ходили без рубах, в одних коротких штанишках. Мафу и Лю Пи сбросили рубахи после нескольких путешествий на мельницу и подкладывали их на спину под корзины; у них корзины были выше и шире, чем у мальчиков, и вмещали килограммов по сорок кварца.

Мельница работала с утра. Сваливая кварц, Лю Пи и Мафу перебрасывались несколькими словами с погонщиком Ли Ю и другими рудоко­пами, которые сами засыпали свою руду под жер­нова и отбивали золото на шлюзе.

Мельница была местом, где рудокопы, рассеян­ные по своим отводам и работавшие с утра до ве­чера, чаще всего встречались друг с другом и об­менивались новостями. Здесь можно было увидеть и приезжего киргиза или калмыка, который привез на продажу барана, кумыс, кислое молоко, сыр из

40

 

пенок, кошму или другой товар. Сюда же изредка приезжали нарочные из Чугучака, доставлявшие надзирателю провизию и увозившие золото, кото­рое поступало в казну.

Вторым сборным пунктом была лавочка. Ее держал старый китаец по той же улице, дальше мельницы. К нему приходили за табаком, мукой, пшеном и другими припасами, и значительная часть золота, извлеченного из недр пустыни, пере­ходила к нему. У него были двухколесная арба, две лошади и два ишака, и его сын постоянно ез­дил в Чугучак или на китайские заимки под Уркашаром за провизией и припасами.

К десяти часам утра наши рудокопы перенесли всю свою руду на мельницу. Мальчики ушли до­мой варить обед, причем Мафу долго и подробно рассказывал им, что и как приготовить из мяса. В это время Лю Пи помогал другому рудокопу, окончившему помол своей руды, выгрести остатки ее из-под жернова, чтобы начать засыпку своей.

Мельница для измельчения золотоносного квар­ца представляла собой огромную чашу, сложен­ную из больших глыб гладко обтесанного крас­ного гранита. Эта чаша имела около двух метров в поперечнике, и борта ее возвышались над дном на четверть. В центре был укреплен толстый дере­вянный столб, являвшийся вертикальной неподвиж­ной осью. На него надевалась железная проушина горизонтальной оси, проходившей через жернов-цилиндр из того же гранита, около 40 сантиметров в диаметре, который катался по чаше, приводимый в движение ишаком, бегавшим по кругу, причем упряжь животного присоединялась к другому концу той же горизонтальной оси. На дно чаши насыпа­лась тонким слоем кварцевая руда, и тяжелый жернов, катаясь по ней, дробил и превращал ее в муку. Руду засыпали сами рудокопы, предвари­тельно раздробляя ее молотком на куски не больше яйца.

Чаша стояла посреди небольшого двора, а в со­седнем дворе была старая шахта, богатая  водой.

41

 

Второй ишак приводил в движение примитивный насос, который выкачивал эту воду и подавал ее по жолобу к чаше, где она смачивала раздробляе­мый кварц и затем стекала через отверстие у дна, унося с собой кварцевую муку. Эта жидкость грязно-молочного цвета собиралась на промывочный аппарат — длинный жолоб с ровным дном, к ко­торому через небольшие промежутки были при­биты плоские деревянные рейки. Жолоб имел не­большой наклон, и вода медленно стекала по нему, оставляя частицы золота, как самые тяжелые, во впадинах между рейками и унося бóльшую часть кварца.

Так была устроена эта мельница. Измельчение кварца производилось недостаточно полно, воды нехватало, особенно под вечер, а в жолобе улав­ливалось не все золото — часть его уносилась с му­кой дальше и попадала в отвал, т. е. выбрасыва­лась. Целые холмы такой промытой кварцевой муки возвышались на пустыре возле мельницы и ждали техники с более совершенными приемами извлечения золота.

Время от времени ишаков останавливали, при­ток воды и катание жернова прекращали и из промежутков между рейками в жолобе выгребали накопившуюся в них кварцевую муку с частицами золота, которую владелец домывал окончательно, т. е. отделял от кварца ручным способом в пло­ской железной чаше. При этой домывке всегда присутствовал надзиратель, оберегавший казенные и свои интересы, чтобы рудокоп не утаил часть золота.

Настала очередь Мафу и Лю Пи. Чаша была выметена, желоба очищены, и предшественник до­мывал свое золото под зорким оком надзирателя возле небольшого пруда, занимавшего часть двора и наполнявшегося водой, стекавшей из жолоба после промывки. Из этой воды на дно пруда оса­ждалась принесенная ею кварцевая мука, которую время от времени приходилось выгребать и отво­зить на соседний отвал. Отстоявшейся водой поль­-

42

 

 

Настала очередь Мафу и Лю Пи

 

 

зовались для промывки, когда нехватало воды в шахте.

Мафу и Лю Пи засыпали лопатами свою руду на дно чаши; погонщик Ли Ю щелкнул бичом, и ишак, отдыхавший во время чистки, свесив уши и полузакрыв глаза, встрепенулся и зашагал по кругу. Заскрипели оси, заскрежетал кварц под тяжестью катившегося по нему жернова. Одно­временно на соседнем дворике забегал второй ишак, подгоняемый мальчиком, помощником Ли Ю, и из жолоба полилась в чашу вода.

— Да будет вам обильный выход! — сказал Ли Ю, когда кварц заскрипел под жерновом.

— Благодарю,— ответил Лю Пи, поднимая вверх правую руку, сжатую в кулак, с оттопыренным большим пальцем, что обозначало радость по по­воду доброго пожелания.

— Ну, в этот раз ничего хорошего не будет, жила обеднела, — проворчал Мафу.

— Шш, болтун, — зашипел его товарищ. — Разве можно ругать жилу во время промывки? Де­моны скроют все золото за такие речи.

— Ну, у тебя везде демоны! — усмехнулся Мафу. — Выдумки все это, бабьи россказни! Сколько дней я ковыряюсь в шахте, а демонов не видел и не слышал.

— Они невидимы для людей, — сердито сказал Лю Пи, принявшийся за дробление крупных кусков руды, — но слышать их можно. Когда перестанешь в шахте бить по кварцу, всегда услышишь: то щелкнет здесь, то треснет там, то запищит, как мышь. Это они при полете задевают крыльями за выступы.

— Я думаю, что это просто совы, которые живут в шахтах, — сказал Мафу. — И те огненные глаза, которые ты видел в чужой шахте на Дарбуты, тоже были совиные.

— Еще что выдумал! — крикнул Лю Пи. — Сов я видал и знаю. Помолчи лучше, если не мо­жешь сказать ничего разумного!

 44

 

Мафу улыбнулся, но спорить перестал. Неко­торое время длилось молчание, зато усердно сту­чали молотки, дробя кварц, а жернов аккомпани­ровал им своим скрежещущим гулом. Вода одно­образно журчала, падая из жолоба, а ишак также равномерно стучал копытами по твердой земле. Ли Ю сидел на корточках, и как только ишак на­чинал замедлять свой ход, покрикивал: «и, и, и» или щелкал бичом. По временам Лю Пи или Мафу, прерывая дробление руды, поднимались, шли вслед за ишаком и взрыхляли слой давленого кварца на дне чаши или подсыпали свежей руды, равномерно ее разбрасывая.

Рудокоп, домывавший руду, ушел с надзира­телем в фанзу, где последний взвешивал золото и отделял долю казны и плату за помол.

Воспользовавшись отсутствием надзирателя, по­гонщик Ли Ю сказал рудокопам:

— Когда лое будет вешать ваше золото, смо­трите в оба.

Лю Пи кивнул головой и сказал:

— Приходи сегодня ужинать. Жарко, надо съесть мясо, а то испортится.

— А что, лое припрятал все мясо? — поинте­ресовался Мафу.

— Все как есть убрал в кладовую. Целый ме­сяц не будем покупать баранов у калмыков, сказал.

— Разве мало у него денег? Скряга! — сказал Лю Пи. — Каждый день золото с нас собирает...

— В Чугучак отсылает, семейство кормит, долги платит. За свою должность немало заплатил, — пояснил Ли Ю.

— Видно, доход имеет большой, иначе не стал бы покупать эту службу?

— Как поживаете? Кушали уже или не ку­шали? 1 — раздался пискливый голос появившегося во дворе китайца, опрятно одетого в длинную си­нюю курму2, буро-зеленые панталоны, завязанные

_________________________

1 Обычное приветствие при встрече.

2 Курма — верхняя одежда.

45

 

у щиколоток, и синие туфли на толстой подошве. Из-под черной атласной шапочки с красной ши­шечкой сзади свешивалась коса, искусственно удли­ненная вплетенными в нее шелковыми нитками.

— О, Ван Ли, уже вернулся! — воскликнул Лю Пи, отвечая на приветствие. — Как это ты успел? Или тебя хый-фын принес на крыльях воз­душных демонов?

— Именно он! — засмеялся Ван Ли, присажи­ваясь на корточки вблизи рудокопов и доставая кисет и длинную трубку с нефритовым мундшту­ком.

— Какой разумный китаец поедет в далекий путь, когда хый-фын на примете? — продолжал Ван Ли, высекая огонь. — А что, сегодня много золота намоешь? Свой долг уплатишь? — обра­тился он к Лю Пи.

— Едва ли много, жила плоховата стала, тверда, как кремень, — ответил Лю Пи несколько смущенно.

Лавочник Ван Ли, которому многие рудокопы задолжали за припасы, имел обыкновение прихо­дить на мельницу, когда его должники мололи руду, чтобы взыскать долг, или хотя бы часть его, тут же на месте, из намытого золота. Лю Пи, не ожидавший столь быстрого возвращения Ван Ли, рассчитывал на этот раз ускользнуть от уплаты из своей рудной выручки и был неприятно поражен появлением лавочника. Но приходилось «сохранять свое лицо».

— Вот в следующий раз, наверно, золота будет больше, — сказал он.

— Все вы так говорите, — проворчал Ван Ли. — Что-то плохо стали работать в Чий Чу. Или золото кончается, или люди обленились. Каждый месяц долги нарастают. Хоть закрывай лавку...

— Правда, — подтвердил Мафу. — Исхудали наши жилы.

— Не каркай, ворон! — рассердился Лю Пи. — Накличешь худа. В жилах всегда то густо, то пу­сто. Перетерпим — опять хорошо будет.

 46

 

ЖАДНЫЙ НАДЗИРАТЕЛЬ

 

Ван Ли посидел с рудокопами и пошел в фанзу к надзирателю, с которым также имел счеты. Часа через три руда Лю Пи была перемолота и промыта. Мафу занялся очисткой чаши. Лю Пи вызвал надзирателя и в его и Ван Ли присутствии собрал драгоценные остатки из жолоба и промыл их у пруда в ручной деревянной чаше, имевшей вид плоского конуса. Наложив в нее несколько горстей кварцевой муки с золотом и налив воды, Лю Пи приводил чашу в быстрое вращательное движение; вода взмучивалась и, выплескиваясь че­рез борта, постепенно уносила кварц, тогда как золото собиралось в центральном углублении. В не­сколько приемов были промыты все собранные в жолобе остатки, и надзиратель понес золото в фанзу. Лю Пи, Мафу и Ван Ли последовали за ним.

Фанза надзирателя состояла из двух небольших комнат и кухни с земляными полами, бумажными окнами и камышевыми потолками-крышами, как и в жилищах рудокопов. В первой комнате под окном стояли квадратный стол и неуклюжее жесткое кресло, на столе лежали свертки бумаги, несколько книг, кисть для писания и тушь, растертая на квадратном блюдце из мягкого сланца.

Надзиратель уселся в кресло и вынул из пло­ского футляра маленькие китайские весы-безмен, на костяном коромысле которого были нанесены какие-то черточки и точки. К одному концу на шелковых шнурках была подвешена медная чашечка, в которую ссыпалось золото, а на другой конец надевалась на шнурке медная гирька. Взяв двумя пальцами шнурок, продетый через коро­мысло ближе к чашке, и передвигая гирьку в ту или другую сторону, можно было уравновесить чашку с золотом, а по черточкам коромысла в том месте, где шнурок гирьки был остановлен, отсчи­тать вес золота.

 47

 

Лю Пи и Мафу, стоя позади кресла, внима­тельно следили за взвешиванием. Устройство без­мена, употребляемого во всем Китае, было им из­вестно, и черточки на коромысле они разбирали свободно. Но при весах этого рода точность взве­шивания зависит от того, соответствует ли упот­ребляемая гирька делениям на коромысле. Если взять гирьку более тяжелую — она уравновесит и большее количество груза на чашке, но шнурочек ее ляжет на деление, соответствующее меньшему грузу, уравновешиваемому гирькой, сделанной для данного безмена.

У надзирателя гирька по внешнему виду была правильная, с теми же значками, как на чашке безмена, но в ней часть меди была высверлена и заменена более тяжелым свинцом. Эту разницу в весе удаленной меди и заменившего ее свинца надзиратель утаивал из взвешиваемого золота в свою пользу, сверх вычета за помол руды и ка­зенного налога, так как безмен всегда показывал вес золота немного меньше действительного.

Уравновесив весы, надзиратель дал Лю Пи взглянуть на коромысло.

— Видишь, твое золото весит ровно один лан, четыре цына и семь фынов.1 Немного же ты на­работал за последнее время! Ленился, видно. Много мяса кушаешь — оно вредно для рабочего человека.

— Жила пошла бедная, лое, — оправдывался Лю Пи. — Кварц, что кремень, такой твердый.

— Бьешь, бьешь, все руки отобьешь, а руды мало добываешь, — прибавил Мафу.

— Поздно идешь в шахту, рано вылезаешь, вот отчего мало руды, — укорял надзиратель.— А в шах­те сидишь и куришь.

— Напрасно говоришь это, — возразил обижен­но Лю Пи. — Не первый год работаю в Джаире. И просо, которое человек сеет сам на поле, растет

________________

1 1,47 китайской унции; 1 лан равен 41 грамму, или китайской унции, которая содержит 10 цынов, или 100 фынов.

48

 

не везде одинаково — то гуще, то реже. Тем более золото в жилах.

Надзиратель в это время писал кисточкой какие-то иероглифы на бумажке и, показывая ее Лю Пи, заявил:

— В казну следует пятнадцать фын, за мель­ницу семь с половиной фын, за ногу моего ишака, которую ты пожелал кушать, два цына...

— Лое, как же так! Ногу ишака мы получили за его доставку на мельницу! — воскликнул Лю Пи, пораженный словами надзирателя.

— Мы ее честно заработали, спасли тебе всего ишака от волчьих зубов, — добавил Мафу.

— Это слишком много за такую пустяшную ра­боту. За нее я дал вам ослиное ухо, — спокойно возразил надзиратель, ссыпая золото Лю Пи на бумажку и укладывая весы в футляр.

— Но Ли Ю обещал нам именно ногу, заднюю ногу, а не ухо! — горячился Мафу.

— Если Ли Ю обещал ногу, то и должен был дать, но только от своего ишака, а не от моего. Он не имел права распоряжаться ногой моего иша­ка, — сказал надзиратель спокойно и внушительно.

— Если бы мы не пришли на помощь Ли Ю, от твоего ишака не осталось бы даже шкуры, лое. Будь справедлив, прими это во внимание, — угова­ривал Лю Пи.

— Хорошо, я буду справедлив. За вашу помощь я даю вам половину ноги в награду, а за вторую половину вы заплатите мне один цын — сущие пу­стяки за такое молодое и жирное мясо.

— Нет, это несправедливо!— воскликнул Мафу.— Сначала обещать даром, а потом брать деньги.

— Тебе тут, собственно, нечего разговаривать, приятель, — ответил надзиратель, повышая го­лос. — Отвод отдан Лю Пи, он принес золото, я с ним считаюсь, а тебя я не знаю. Кто ты такой? Может быть, беглый солдат или преступник?

— Это мой компаньон, лое, — заявил Лю Пи.

— Это ничего не значит. За отвод ты один отве­чаешь, потому что ты здешний, старый рудокоп.

 49

 

Нy, так вот: за заднюю ногу ишака я назначаю для ровного счета девять с половиной фынов, уступаю вам полфына. Если не согласны — принесите ногу назад, мы ее свесим, и половину вы получите да­ром в награду за помощь.

— Но она уже жарится и варится! — не утерпел Мафу.

— Тогда вам придется только согласиться на мое предложение, — спокойно возразил надзира­тель, — в казну пятнадцать фынов, за мельницу семь с половиной фынов, за мясо девять с полови­ной, всего нужно удержать из твоего золота три цына два фына. Верно?

— Придется так, — угрюмо сказал Лю Пи. — Не вынимать же мясо из котла.

— Стало быть, — сказал надзиратель, — тебе причитается выдать золота один лан, один цын и пять фынов.

Лю Пи сделал в уме вычисления и сказал:

— Да, один лан и полтора цына.

— Вот и отвесим их.

С этими словами надзиратель опять достал весы из футляра, но только на этот раз с гирькой более легкой, слегка подпиленной. Он поставил шнурочек гирьки на деление в один лан полтора цына и за­тем стал насыпать золото с бумажки на чашку, пока весы не пришли в равновесие.

— Получай свое золото. В следующий раз, на­деюсь, ты принесешь больше. Небеса да помогут тебе!

Лю Пи взял бумажку со своим золотом, бросив подозрительный взгляд на кучку, оставшуюся на бумажке у надзирателя и казавшуюся ему слиш­ком большой для веса в 32 фына. Но взвешивание было произведено на его глазах и проверено им — возражать нельзя. Отвесив положенный поклон, оба рудокопа вышли из комнаты.

Надзиратель потер руки от удовольствия. Его проделка вполне удалась. Он поднял вопрос об оплате ноги ишака только для того, чтобы вызвать возмущение рудокопов,  отвлечь их внимание от

50

Надзиратель опять достал весы из футляра

 

весов и незаметно переменить гирьки. Но Лю Пи оказался более податливым, чем он ожидал, и над­зиратель прикарманил не только излишек золота, полученный при помощи обвеса неверными гирями, но и девять с половиной фынов за мясо.

— Пожалуй, на половину нового ишака я уже набрал, — пробормотал мошенник, отпирая шкатул­ку, спрятанную у него в изголовье постели, и ссы­пая туда золото Лю Пи.

Рудокопы, выйдя от надзирателя, наткнулись на поджидавшего их у дверей лавочника Ван Ли.

— Теперь зайдем ко мне, приятель, — пригла­сил последний. — Выкурим трубочку, подведем сче­ты, возьмете опять товару.

— Обедать пора, — возразил Мафу. — Мы при­дем после обеда.

— Пустяки, до лавки два шага отсюда, а до вас далеко. Мы покончим быстро, мясо не убежит.

— Иди домой, Мафу, — предложил Лю Пи, — присмотри за обедом. Надо ведь посчитаться, да и табак на исходе, соли нет, еще кое-чего нехва­тает.

Мафу побежал домой, а Ван Ли и Лю Пи отпра­вились в лавку, где почти все золото рудокопа пошло в уплату долга за продовольствие. Выкурив пару трубочек и поспорив, как полагается, при проверке записей счета, нередко возбуждавших сомнение, Лю Пи нагрузился мешочками с табаком, солью, гуамянью, пшеном и другими припасами, сложил их в свою пустую корзину за спиной и медленно заша­гал домой.

Он был расстроен и недоволен. Он упрекал себя за то, что был слишком уступчив и не отторговал всей ноги.

— Слыханное ли дело, — бормотал он, шагая под жгучими лучами полуденного солнца по камени­стой тропе между унылыми оградами отводов, не дававшими тени, — слыханное ли дело, чтобы надзи­ратель рудника терял свое лицо, не краснея! Два цына за ногу дохлого ишака! Живодер, обманщик! И весы у него неверные. Его кучка должна была

 52

 

быть почти в четыре раза меньше моей, а она была меньше только раза в три. Нет, не нравится мне этот лое! Только и остается уйти отсюда в другое место. Поработаю еще дня два-три в шахте и, если жила не станет лучше, пойду в Ван-Чжу-Ван-цзе брать новый отвод. Там, говорят, лое хороший и ме­сто куда лучше — река, рощи, камыш, трава; веселое место. Пусть Мафу кончает, что осталось от жилы, а я пойду в Дарбуты. Места знакомые.

Так размышлял Лю Пи, шагая по раскаленной каменистой почве пустынной улицы к своей фанзе.

Недалеко от своего отвода он увидел бегущего ему навстречу Пао. Мальчик издали кричал.

— Иди же скорее, дядя! Мафу грозится, что съест все один, пока мясо не сгорело и не развари­лось. Он уже сел на кан и ругается.

— Беги, скажи этому обжоре, что я иду, — усмех­нулся Лю Пи, прибавляя шагу, несмотря на тяже­лую ношу.

Обед вышел на славу. Наевшись досыта, рудо­копы не захотели лезть в шахту и решили устроить себе полупраздник. Выспались основательно, потом пили чай, за которым Лю Пи сообщил Мафу о своем решении и обсудил с ним подробности переселения. К ужину Мафу состряпал пирожки с мясом и под­жарил их в котле на кунжутном масле. Погонщик с мельницы Ли Ю не замедлил явиться, как толь­ко солнце закатилось, и компания весело провела вечер, беседуя о скупом надзирателе, его проделках и придирках, вспоминая его предшественников и разные события из жизни золотоискателей.

 

СЧАСТЬЕ ЛЮ ПИ

 

На второй день после описанных событий, уже под вечер, Лю Пи ковырял свою жилу на уступе. Работал он нехотя, так как жила была попрежнему твердой, быстро тупила инструменты, а золота да­вала мало. Внизу колотил Мафу с тем же успехом,

 53

 

еле сдерживая проклятия по адресу подземных де­монов, скрывших золото.

— Еще час проработаю — и будет! — пробор­мотал Лю Пи, присев отдохнуть и покурить. — Видно, ничего не получим здесь, только все кирки перепортили. Завтра пойду в Ван-Чжу-Ван-цзе искать отвод. Попадется хороший — переберемся туда. Если нет — придется сходить еще в Дагун или в Кату.

Набив трубку и закурив ее от лампочки, Лю Пи взял несколько кусочков кварца из кучки, набитой им после ухода рудоносов, и стал их рассматривать. В одном куске блеснуло крупное желтое зерно.

— Неужели золото? И хороший кусочек, пожа­луй, на целый цын будот. Жила, видно, не хочет, чтобы я ушел завтра, — засмеялся Лю Пи, отло­жив кварц в сторону. — Ну-ка, посмотрим, нет ли еще?

Он перебрал дрожащими от волнения руками всю свою кучку руды и нашел еще в нескольких кусках зерна золота различной величины.

— Как же это я не заметил их раньше? Забрал бы их Пао в корзину, и пошли бы они на мель­ницу, а потом в карман к этому мошеннику.

Отложив кусочки с золотом, Лю Пи, забыв о по­гасшей трубке, стал рассматривать жилу сверху донизу. Золото блестело в разных местах вдоль висячего бока то мелкими, то крупными зернами, то целыми нитеобразными прожилками. У рудокопа от волнения сперло дыханье, и рука, водившая лам­почку вдоль жилы, задрожала.

— Давно не видел я столько золота в жиле! — подумал Лю Пи. — Пожалуй, ни разу даже не ви­дел. Вот так счастье привалило! А я-то хотел уйти, бросить жилу...

— Оно уходит и вниз, — бормотал он, просле­див золотые нити и вкрапления до подошвы сво­его забоя. — Значит, и Мафу попадет на него, когда подвинется вперед на размах. Нужно ска­зать ему, чтобы он работал проворнее и не про­зевал.

54

 

Лю Пи шагнул к краю своего уступа и крикнул хриплым шопотом

— Мафу, о-о, Мафу, иди сюда!

Мафу в это время присел отдохнуть и покурить, и ему не хотелось вставать.

— Ну, что нужно? Уж не демона ли опять уви­дел? — отозвался он недовольным тоном.

— Иди же! Золото показалось!

— Ну, и пусть тебе показалось! Мне-то что?

— Да иди же посмотреть, лентяй! Оно и у тебя будет. Большое золото!

— Правда? Ну, иду!

Мафу лениво поднялся и, цепляясь за выступы, полез на уступ к Лю Пи. Последний осветил жилу лампочкой.

— Видишь, сколько его тут? И к тебе спусти­лось, смотри!

— Ой, ой! — только и сказал Мафу, пораженный богатством жилы. Ему, работавшему в шахте не­долго, до сих пор приходилось видеть только мелкие зерна благородного металла, изредка попадавшиеся в кварце и различимые лишь при тщательном осмотре. Здесь же золото сразу бросалось в глаза даже неопытному человеку. Оно приветливо блестело в молочно-белом кварце, отражая свет лампочки отдельными гранями зерен, искрившимися, подобно маленьким звездам. Мафу присел на корточки у за­боя и впился жадным взором в кварц; его рука не­вольно поднялась и стала ласкать эти зерна и нити благородного металла, спускаясь по ним до самой подошвы забоя.

— Ты только, смотри, не болтай, — сказал Лю Пи, — ни соседям, ни мальчикам ни слова, а то худо будет. Лое шкуру сдерет с нас, если узнает, что пошло богатое золото. Ой, кажется, мальчики идут за рудой.

Лю Пи замолк, и оба замерли, прислушиваясь. Из мрака шахты донесся шорох скатившегося ка­мешка и глухой возглас.

— Идут! Спустись к себе! — скомандовал Лю Пи и, схватив кусок смятого, размокшего от подземной

55

 

сырости сланца, стал замазывать им золотые зерна и нити на кварце забоя, чтобы они не бросились в глаза рудоносам и не выдали тайны. Мафу стал спускаться на дно шахты.

— Задержи мальчиков у себя немного, пока я откину богатый кварц в сторону, — бросил ему вслед Лю Пи и принялся за сортировку кучи руды, наби­той за последние часы. Одной рукой он держал лампу над кучей, другой брал кварц кусок за кус­ком, быстро осматривал их и отбрасывал в сторону те, в которых видно было золото.

Спустившись к своему забою, Мафу осмотрел его и, убедившись, что золота в нем не видно, разыскал брошенную впопыхах трубку, набил ее и стал курить в ожидании рудоносов. Последние не замедлили вынырнуть один за другим из мрака.

— Ой, ой, как ты мало наколотил, Мафу! — воскликнул Пао, бросив взгляд на приготовленную руду. — И полкорзинки не будет.

— У Лю Пи не больше наберется. Вот, поси­дите немного тут, мы еще набьем, если вам мало, нахалы.

Мальчики не заставили себя просить и присели на корточки в стороне. Мафу поднялся и стал бить кварц с такой силой, что искры так и сыпались из-под его кирки. Куски руды отрывались и падали вниз, увеличивая кучку у подножия забоя.

Проработав минут пять, Мафу остановился, чтобы перевести дух.

— Хватит! — сказал Пао. — Накладывай в кор­зину.

— Эй, что вы там застряли! — послышался голос Лю Пи с уступа. — Хун, ползи сюда.

Когда рудоносы, погрузив кварц, собрались ухо­дить, Лю Пи крикнул им вслед:

— Сегодня больше не нужно приходить, маль­чики. Руды будет мало. Отправляйтесь за топли­вом в холмы.

— Только не бегайте до ночи, — проворчал Мафу. — Ужин варить нужно.

56

 

Едва мальчики ушли, Лю Пи спустился к Мафу и осмотрел его забой.

— У тебя золота еще нет, — заявил он. — Мы сегодня же начнем толочь кварц. Немного погодя ты сходи наверх и принеси сюда ступку. Теперь зевать и отдыхать нельзя. Гони свой забой во-всю, чтобы скорее добраться до золота.

Он полез к себе наверх и принялся за работу. Мафу последовал его примеру.

Целая неделя прошла в усиленном труде. Перед обедом, отправив рудоносов и наказав им заняться варкой пищи, и перед ужином оба рудокопа зани­мались усердным толчением кварца, отложенного Лю Пи в сторону. Потом Лю Пи промывал бога­тую муку в чаше, черпая воду из ямы в самом глубоком месте шахты. Крупинки золота и золотой песок, получавшиеся после этой промывки, он тща­тельно собирал в тряпку и прятал в укромной ще­ли отвода, куда мальчики не заглядывали. Хранить их в фанзе Лю Пи боялся — мальчики могли слу­чайно наткнуться на скрытое сокровище.

К концу недели забой Мафу настолько подви­нулся, что и в его верхней части появилось золото. В забое Лю Пи оно также держалось все время то в большем, то в меньшем количестве. Теперь предстояло еще усиленнее заняться толчением и промыванием.

Проговорился ли Мафу, или мальчики заметили, что в выносимой ими руде чаще попадается види­мое золото, чем раньше, и начали выковыривать его потихоньку, обменивая у лавочника на табак и сласти, но в поселке стали поговаривать, что в отводе Лю Пи появилась богатая руда. Один со­сед спросил его об этом, встретив в обеденное время на улице. Другой сам заглянул в фанзу к рудокопам после ужина и передал о слухах. Мафу и Лю Пи их отрицали, утверждая, что как-то попалось несколько зерен, но теперь идет опять мало-мало, как раньше.

С тех пор Лю Пи спал беспокойно. Он вставал несколько раз в течение ночи, подкрадывался к устью

 57

 

шахты и подолгу, притаившись, прислушивался. Над затихшим после дневной работы поселком чер­нело небо, усеянное звездами; серп луны на ущербе появлялся из-за далеких холмов и тускло освещал тесный дворик. Но шахта была безмолвна, и только изредка из темной глубины ее доносились обычные звуки: шорох сползавшего мелкого щебня или стук скатившегося камня. Порой ветер гудел в ущельях Кату и стонал, словно больной человек, заставляя Лю Пи вздрагивать.

Так прошло еще несколько дней. Тряпка с зо­лотом в укромной щели порядочно набухла, и пришлось взять вторую. В забое Мафу золота ока­залось не меньше, и перед каждым приходом маль­чиков за рудой оба забоя тщательно замазывались грязью, взятой со дна ямы.

Однажды под вечер опять подул хый-фын, не такой сильный, как в прошлый раз, но не менее шумный. Тотчас же после ужина, под гул ветра, Мафу и мальчики заснули. Но Лю Пи был встре­вожен больше обычного и не мог задремать; по­следние дни он даже перестал раздеваться, что­бы при первой тревоге не терять времени на оде­вание.

Когда совершенно стемнело, он поднялся, ти­хонько вышел из фанзы и, притаившись возле две­рей, стал всматриваться в темноту и вслушиваться. Небо было обложено густыми тучами, и порывы ветра приносили порой крупные капли. Стояла такая темень, что в трех шагах не увидишь человека. По­дождав немного, рудокоп стал потихоньку подви­гаться к устью шахты, считая шаги, чтобы не сва­литься в невидимую дыру. Ветер трепал его жидкую косичку, надувая рубаху, забирался в шаровары и, после теплого кана, заставлял ежиться от холода; крупные и мелкие песчинки сыпались градом на голову.

Дойдя до устья шахты, рудокоп прилег на зем­лю, свесив голову над еле черневшей щелью, и стал напряженно вслушиваться. Вначале из-за ветра ничего не было слышно, но вот хый-фын затих на

58

 

несколько секунд — и из глубины шахты донеслись явственные, хотя и глухие, удары.

«Эге, вор работает, золото крадет!» — подумал Лю Пи, и сердце его затрепетало от негодования. Ветер опять зашумел, но Лю Пи остался на месте, ожидая новой минуты затишья. Он лежал плашмя, всматриваясь в мрак бездны и стараясь уловить признак хоть самого слабого света. Хый-фын снова затих, и Лю Пи превратился в слух, зажмурив даже глаза. Снова глухие удары донеслись из глубины, и как будто блеснул слабый свет.

— Ага!.. Так!..

Лю Пи вскочил, вернулся в фанзу, ощупью до­брался до Мафу и стал его расталкивать. Рудокоп ворчал и ругался сквозь сон, пока не понял в чем дело.

— Вор, говоришь, золото крадет, — проговорил он, наконец, присев на своем ложе и натягивая ша­ровары. — Что же мы будем с ним делать?

— Схватим, свяжем руки, золото отберем. Вора отведем к лое.

— Зачем к лое?

— Не можем же мы сами наказать его!

— Почему нет? Отлупим так, чтобы помнил и больше не приходил. А если иметь дело с лое, он станет из нас жилы мотать — за суд, за следствие, за прокорм вора в тюрьме...

— Твоя правда, Мафу. От лое дешево не отде­лаешься.

— Он еще тебя посадит в тюрьму за то, что скрыл богатое золото, не сдавал всей руды на мель­ницу. Отвод, пожалуй, отберет.

— Правда, правда, Мафу. Лое — жадный, бес­совестный человек.

Мафу слез с кана, нащупал в углу веревку и прихватил на всякий случай кирку. Лю Пи достал запасную рудничную лампочку, сунул за пояс кисет, к которому были привязаны огниво и трут, и оба рудокопа вышли на двор. Мальчики ничего не слы­шали: завернувшись с головой в одеяла, они спали, как мертвые.

59

 

Прохладный хый-фын обдал рудокопов своим песчаным дыханием.

— Ну, и дует же, проклятый! — проворчал Мафу, вздрогнув от холода. — Лампочку не даст засветить.

— Мы спустимся размаха на три без огня, а там засветим.

— Только не бей сильно. Не убил бы ты его сго­ряча, — встревожился Лю Пи.

— Ну, ладно, не бойся, — успокоил его Мафу.

 

НОЧНОЙ ГОСТЬ

 

Дойдя до устья шахты, Лю Пи осторожно стал спускаться в темную щель, нащупывая ногами уступы. Мафу ждал, чтобы его хозяин засветил огонь: он не решался лезть во мрак. Когда на не­которой глубине порывы хый-фына перестали ощу­щаться, Лю Пи высек огонь, зажег лампочку и про­должал спуск. Мафу осторожно и бесшумно следо­вал за ним.

Добравшись до конца спуска, рудокопы подве­сили лампочку к выступу скалы и повернули по штреку, подвигаясь медленными шагами. У забоя они теперь увидели полуобнаженного китайца, кото­рый, присев на корточки, рылся в куче набитой им руды, одной рукой придерживая огарок сальной свечи, а другой отбирая богатый золотом кварц. Он так был поглощен своей работой, что не заметил приближения рудокопов.

Подойдя почти вплотную к вору, Лю Пи быстро схватил его руку с огарком, чтобы сохранить свет, а Мафу одновременно сильным нажимом на плечи опрокинул его на спину.

— Ой, ой, не убивайте меня! — завопил испуган­ный китаец, не пытаясь даже сопротивляться.

— Золото воруешь, негодяй! — крикнул Лю Пи.

— Я только так, посмотреть пришел. Слышал, у вас хорошее золото пошло...

60

 

— Вот я тебе покажу хорошее золото! — провор­чал Мафу и, повернув пленника лицом к земле и придавив коленями ноги, начал хлестать его толстой веревкой по плечам, спине и ниже пояса. Китаец стонал и выл, вздрагивая под сильными ударами.

— Будешь ходить к нам еще? Будешь воровать золото? — приговаривал Мафу.

Когда вся спина вора покрылась красными и си­ними подтеками и кровь выступила коралловыми каплями на смуглой коже, Лю Пи, державший свечу, заявил:

— Довольно, Мафу! Пускай идет к чорту!

Мафу стегнул еще раз-другой и встал, переводя дух. Вор продолжал лежать, дрожа всем телом.

— Не убил ли ты его? — встревожился Лю Пи.

— Веревкой человека не убьешь! — усмехнулся Мафу и толкнул вора ногой в бок со словами:

— Вставай, негодяй, и уходи, если не хочешь второй порции.

Избитый поднялся, кряхтя, на колени и потя­нулся за киркой, лежавшей у подножия забоя.

— Нет, кирка нам останется! — заявил Мафу и забросил ее подальше на уступ.

Вор захватил рубаху, кисет и трубку, сложен­ные в стороне, и, под конвоем обоих рудокопов, поплелся по штреку к шахте. Дойдя до лампы, Лю Пи приказал:

— Проводи его наверх, Мафу. Я останусь еще, приберу, что он напакостил.

Вернувшись к забою, Лю Пи тщательно осмотрел жилу. Вор, торопясь добыть побольше золота, дол­бил те части жилы, в которых виднелось много зерен металла; отбитые им куски кварца у подножия забоя составляли порядочную кучку. Лю Пи, бор­моча проклятия, пересмотрел кварц и отложил в сторону все кусочки, содержавшие золото. За этим занятием застал его возратившийся Мафу.

— Он грозится донести лое, что мы скрыли бо­гатую жилу, избили его и отняли кирку. Жаль, что мы не убили его!

61

 

— Пусть себе грозится, — сердито ответил Лю Пи. — Если донесет, ему тоже не поздоровится.

— А ты знаешь его?

— Как не знать! Рудокоп из Дагуна, Цзинь Тай, что ли, зовут его. Лентяй, бездельник. Себе отвода не берет, а нанимается то к одному, то к другому хозяину и ворует у них золото. Потом шатается где-то, в Чугучаке, в Шихо, живет на краденое. Уже с год ничего о нем не было слышно, пропадал где-то. И в тюрьме он не раз сидел.

— Боюсь, что он донесет лое, — сказал Мафу.

— Прямо не донесет, а слух по рудникам пу­стит…

С этой ночи наши рудокопы стали трудиться еще усерднее, чтобы поскорее доработать богатое место. По ночам они поочередно спали на дворе у устья шахты, так что вор не мог спуститься туда, не по­тревожив спящего. Время было еще летнее и ночи достаточно теплые.

Мальчики обратили внимание на странное пове­дение старших и стали внимательно пересматривать куски руды, вынесенной из шахты.

Их поиски не остались без результата; то в том, то в другом кусочке им попадались зерна золота, не замеченные рудокопами при слабом свете лампы. Мальчики усердно выбивали эти зерна и накопили себе «на черный день» порядочное количество их, храня свой капитал в тряпочке, запрятанной в щель ограды. В свободные часы они вытаскивали свое сокровище и любовались им, пересыпая золотые крупинки и оценивая их стоимость. Табаку у них теперь было вдоволь, и они позволяли себе курить не только каждый раз по выходе из шахты с рудой, но и на холмах, когда ходили за топливом. Кроме табаку, они иногда покупали и лакомства — земля­ные орехи ло-ху-ши, пряники, которые были так тверды, что их приходилось давить между камнями, сахар-леденец.

Через неделю после поимки вора настала опять очередь Лю Пи молоть руду на мельнице. Когда он

 62

 

и Мафу явились с первыми корзинками, Ли Ю встретил их возгласом:

— Вот и счастливчики явились! Увидим, какое у вас богатство, увидим! Люди говорят, что шибко много золота в вашей жиле.

— Шибко много врут, — ответил Лю Пи сердито.

— Будто врут? — усмехнулся Ли Ю. — Зря го­ворить не стали бы.

— Зачем зря! Гнезда иной раз попадаются, но настоящего богатства нет. А из каждого гнезда людская молва сто сделает, сам знаешь.

Ли Ю недоверчиво покачивал головой и стал просматривать высыпанную руду. В это время на двор вышел лое.

— Ну-ка, показывайте вашу богатую руду! Слышал и я, что ваш отвод под конец наградил ваши труды, — сказал он насмешливо, наклоняясь к кучке кварца. — Не видать что-то! Вы, дьяволы, наверное все выковыряли и спрятали, а? — приба­вил он строго, впиваясь прищуренными глазками в лица рудокопов. — Смотрите у меня!

— Ничего не спрятали, та-жень! — спокойно заявил Лю Пи, давно уже приготовившийся к этому допросу. — Богатые куски отложили только, в по­следних корзинах принесем. Сам увидишь, велико ли богатство.

— То-то! Если утаите что-нибудь, всю фанзу перерою, всю шахту осмотрю. И найду, от меня ничего не скроете. Я все знаю, что на руднике делается!

Он повернулся и пошел к себе. Но на пороге фанзы остановился и прибавил:

— Когда принесете богатую руду, позовите меня. Я посмотрю, много ли сдаете.

— Ишь, мошенник! — пробормотал Мафу, когда дверь захлопнулась.

— Сколько бы ни принесли, все скажет мало, — прибавил Лю Пи.

— А вы не очень скупитесь, — посоветовал Ли Ю. — Рассердится, придет к вам в шахту, уви­дит золото в забое и отнимет у вас отвод. Поста-

63

 

вит своего человека докапывать или продаст дру­гому рудокопу за хорошую взятку.

— Знаем мы эти шутки! — усмехнулся Лю Пи.

— Мы себе руки отшибаем и спины гнем, долбя жилу с утра до вечера! — воскликнул Мафу.— А он, жирный боров, только ест, пьет да на кане лежит.

— На то он начальник рудника и порядок обе­регает.

— Все они на наш счет наживаются, черти! — заключил Мафу, отправляясь снова за рудой.

После нескольких путешествий взад и вперед Мафу и Лю Пи также остались на мельнице дро­бить руду, которую потом приносили одни мальчики. Только в конце оба рудокопа отправились домой сами, чтобы принести припрятанные в шахте бога­тые куски и отклонить от себя подозрение и гнев начальника. Они все же принесли куски кварца похуже, в которых, однако, также блестело золото. Когда рудокопы высыпали две неполные корзины этой дани к ногам лое, глаза начальника заблестели жадностью, и он воскликнул:

— Вот какое богатство попалось вам, счастлив­цы! Но, знаете, за богатую руду в казну следует платить не десятую часть золота, а пятую.

Лю Пи был поражен. Как старый рудокоп, он знал, что в казну всегда поступала десятая часть золота, сколько бы ни давала жила. Выдумка на­чальника, очевидно, желавшего присвоить себе столько же, сколько поступало в казну, озадачила его.

— Как так, лое? — пробормотал он смущенно. — Казна получает с лана один цын, а за помол еще пять фынов, таков закон.

— Что ты учишь меня! — вскипел лое. — Так было прежде. А теперь новое распоряжение полу­чено из Пекина1: с богатой руды брать не один цын, а два, потому что казне много денег нужно.

______________________

1 Пекин — прежнее название Бэйпина.

 64

 

Война началась, в Туркестане мусульмане бунтуют, в Кульдже дунгане.

— Вот как! Война будет? — удивился Лю Пи. — А мы и не слыхали ничего.

— Дунгане — хороший народ, — усомнился Ма­фу, — чего им бунтовать?

— Дунгане и мусульмане всегда были бунтов­щиками! А за помол богатой руды также плата до­роже, — прибавил лое, заметив, что его выдумка об удвоении отчислений в казну не встретила силь­ного отпора. — За помол теперь я посчитаю по во­семь фынов с лана ввиду военного времени.

— Помилуй, лое! — взмолился Лю Пи. — Этак нам придется отдать больше четвертой части на­шего золота! Будь милостив!

— Новый закон требует, я должен исполнить. Если не наберем денег на войну, всем нам худо будет, дунгане ограбят всю страну.

Рудокопы замолкли. Они спорили с надзирате­лем больше для вида, чтобы он думал, что они сдают все золото, и ему не пришло в голову произ­водить обыск, который мог кончиться для них плохо. Золота у них было достаточно припрятано, и усту­пить надзирателю лишнюю долю из предъявленного было хоть и обидно, но не очень разорительно. Над­зиратель же, подозревая, что рудокопы утаили часть золота, но не надеясь на успех обыска, настаивал на своем требовании.

При взвешивании золота лое не преминул при­своить себе еще несколько цын посредством своих двух фальшивых гирек.

Расчет был закончен около полудня. — Вот что, Мафу, — говорил Лю Пи, подходя к фанзе. — На моем уступе богатое место уже кон­чается, на день-другой работы осталось, не больше. У тебя тоже конец скоро придет, потому что уклон у гнезда к нам, а не от нас. Я свой уступ кончу и пойду в Ван-Чжу-Ван-цзе присмотреть новый отвод. Ты поработаешь пока один. Я вернусь, сдадим оста­ток руды и перекочуем. Здесь уж нового счастья не дождемся, а там — кто знает?

 65

 

ОХОТА НА АРХАРОВ

 

Через два дня Лю Пи доработал свой уступ и со­брался в путь: сложил в мешок запас сухарей, немного муки и соли, чайник, чайную чашку и та­баку; в кисет с табаком запрятал щепотку золота, чтобы платить за новый отвод и дать задаток за фанзу. Свернул валиком свой ватный матрасик и одеяло, привязал их и кирку поверх мешка.

Сделав накануне вечером все распоряжения Мафу и мальчикам, он отправился в путь чуть свет, чтобы пройти свой поселок, никому не попадаясь на глаза и не возбуждая разговоров. До Ван-Чжу-Ван-цзе считали пятьдесят ли, и он рассчитывал быть там уже к обеду. Лю Пи предполагал пробыть в отсутствии около недели, так как не хотел действо­вать наобум. Нужно было тщательно осмотреть все свободные отводы, поработать день-другой на облю­бованных и выбрать самый подходящий.

После ухода хозяина Мафу продолжал работать один. Он был не из трусливых и не боялся оста­ваться в шахте в полном одиночестве, но мысли о горных демонах, хотя он и не верил в них, време­нами и ему лезли в голову. Золото шло хорошее, и Мафу вслух похваливал жилу, чтобы задобрить невидимых. Так как руды стало вдвое меньше, то рудоносы спускались в шахту гораздо реже, раза четыре за день, да и то уносили неполные корзины. Мафу каждый раз задерживал их подольше разго­ворами, а на обед и ужин заказывал им свои люби­мые кушанья, подробно объясняя, как их вкуснее приготовить.

Так прошло три дня. На четвертый день Мафу заметил, что золота в жиле становится все меньше и меньше.

«Старик прав, — подумал он, — богатое место кончается».

После обеда видимого золота совсем уже не стало. Кварц был такой же чистый и белый, как и

 66

 

раньше, когда он еле окупал усиленный труд рудо­копов. Побившись больше часа и убедившись, что золота нет, Мафу бросил забой и до вечера зани­мался толчением и промывкой припрятанной богатой руды. Он решил не сдавать ни куска ее на мель­ницу.

«Пусть придет лое и смотрит сам во все глаза. Буду теперь только полдня ковырять ее, а полдня толочь и мыть богатое. Вернется Лю Пи — все будет готово к отъезду».

Так размышлял Мафу, вылезая вечером из шах­ты. Наевшись досыта и попивая чай, он вдруг ска­зал мальчикам:

— Вот что я надумал, нахалы: пойдем завтра на охоту.

— А как же шахта? — спросил Пао, считавший себя теперь представителем интересов своего отсут­ствующего дяди.

— Опять пошла крепкая руда и бедная, маль­чик. Лю Пи сказал, уходя: «Когда кончится хоро­шее место, можешь отдохнуть, Мафу». Вот мы и отдохнем и поохотимся. В Кату пойдем, там архары есть, а нет — так хуан-янга подстрелим. Давно мы уже мяса не ели... А теперь спать ло­житесь. Завтра пойдем — еще темно будет. Да при­готовьте корзины, чтобы взять с собой чайник, чашки, заварку чаю, сухарей. Я почищу ружье и тоже спать лягу.

Через четверть часа в фанзе уже было темно и слышалось только храпенье Мафу, покрывавшее спокойное дыхание мальчиков. Когда молодая луна скрылась за Дарбутинскими горами и стало совер­шенно темно, через ограду дворика перелез какой-то человек, ползком подкрался к шахте и исчез в ее мраке. Через полчаса он вылез с тяжелым мешком и, так же крадучись, исчез за оградой. Никто не ви­дел ночного гостя.

Когда на востоке чуть заалела заря, мальчики, спавшие беспокойно в ожидании редкого для них праздника, проснулись и разбудили Мафу. Сборы были недолги: они наскоро закусили оставшейся

67

 

от ужина лапшой с луком, взяли корзины, ружье с принадлежностями, заперли фанзу висячим зам­ком с замысловатым ключом, который запрятали в щель ограды, и пустились в путь.

Они прошли прямо через пустынную долину Чий Чу, направляясь к горам Кату, тянувшимся вдали мрачной стеной, чуть заметной в утреннем сумраке. Небо было сплошь покрыто мелкими куд­рявыми облаками. С запада, с главных высот Джаира, дул довольно прохладный ветерок.

Через полчаса, когда уже было почти светло, путники достигли подножия гор, где скудная ра­стительность пустыни стала немного обильнее: по сухим руслам, оставленным дождевыми потоками, росли более крупные кустики, частью обломанные жителями рудников, приходившими сюда за топли­вом. В обе стороны, словно обрезанные ножом, ухо­дили крутые откосы хребта, голые, скалистые или покрытые осыпями щебня и обломков однообразно серого цвета.

Поднявшись по крутому конусу гальки и валу­нов, вынесенных водой из глубины гор, путники пошли вверх по ущелью, представлявшему такую же унылую картину: по узкому дну, усеянному серой галькой и обломками, росли кое-где чахлые кусты; с обеих сторон тянулись вверх скалистые или щеб­невые склоны, на которых только изредка ютились по рытвинам или между камнями мелкие кустики полыни и эфедры. Между тем, на востоке восходя­щее солнце прорвалось сквозь легкую пелену обла­ков, и лучи его заиграли высоко на правом склоне, осветив мрачные скалы и гребни серых сланцев, которые заблестели, как стекло.

— Что, далеко еще, Мафу? — спросил Пао, немного уставший от быстрой ходьбы.

— Нет, недалеко. Скоро полезем наверх. Только помните, не разговаривать и итти осторожно! Архары могут быть близко.

Еще минут десять шли по ущелью, поворачивав­шему то вправо, то влево и казавшемуся глубоким коридором. С обеих сторон иногда открывались

 68

 

боковые ущелья, круто уходившие вверх. В одно из них вскоре и свернул Мафу. Погрозив маль­чикам пальцем, он пошел впереди, держа ружье наготове. Прежде чем поставить ногу, он осматривал почву, чтобы случайно не сбросить свободно лежа­щий камень или не наступить на сухую ветку. Мальчики шли за ним, стараясь ставить ноги так же бесшумно.

Вдруг Мафу остановился и указал на череп какого-то животного, белевший на дне ущелья, по­зади большого камня. По обе стороны черепной коробки были видны огромные бурые рога с по­перечными выступами и бороздами, закрученные опиралью, с отогнутыми кнаружи острыми кон­цами.

— Архар! — прошептал рудокоп. — Старый самец. Хун щелкнул языком от изумления, а Пао пока­чал головой.

— Подстрели такого же, Мафу! — сказал Хун шопотом.

К вершине ущелье, довольно круто поднимав­шееся вверх, стало менее мрачным; склоны были не так круты, пучки пожелтевшей травы чаще; наконец, оно разделилось на несколько ложбин, и в разных местах показались скалистые вершины хребта, освещенные солнцем, еще невидимым для наших путников. Мафу выбрал ложбину, тянущую­ся на восток, и стал подниматься по ней с удвоен­ной осторожностью, по временам останавливаясь и прислушиваясь. Но, кроме легкого свиста ветра в щелях между скалами и шуршанья сухих кустов, ничто не нарушало торжественной тишины горной пустыни.

Ложбина кончилась у широкой седловины, между двумя плоскими вершинами, поднимавши­мися еще выше. На их поверхности в разных на­правлениях тянулись полуразрушенные грядки не­высоких скал, а в промежутках все было покрыто плитами того же серого камня, пестревшего пят­нами лишаев. В щелях кое-где пробивались пучки

 69

 

травы и засохшие цветы, которые качались под напором ветра, тянувшего здесь уже с востока. Мафу остановился, спустил с плеч корзину и тихо сказал:

— Подождите здесь. Я пойду туда, — он пока­зал на восточную вершину, — посмотрю, не видно ли где архаров... Сидите на одном месте...

Мальчики послушно опустились на камни под защитой скалистого гребня, а Мафу, согнувшись, пошел к вершине. Одетый в синюю рубаху и такие же шаровары, почерневшие от рудничной пыли и грязи, он почти сливался с темным фоном скал, когда приседал возле какого-нибудь камня, выжидая и прислушиваясь, или крался в тени скалистого гребня. Верхушка горы была голая и ровная. По­этому Мафу не полез прямо на нее, а обогнул ее с севера, прижимаясь к скалам, и, притаившись за камнями, стал осматривать местность, открывшуюся впереди.

Там поднимались одна за другой такие же пло­ские вершины, местами обрывавшиеся утесами к со­седним седловинам, местами сбегавшие к ним ров­ным откосом или россыпью обломков. Вдали на севере и северо-востоке синела высокая стена хребта Уркашара, вершины которого были еще скрыты в тучах. «Вот там много архаров, — подумал Мафу, — да жаль, туда и в два дня не дойдешь».

Вдруг он заметил какое-то движение на соседней вершине и вздрогнул от охотничьей радости. Под невысокой грядой скал на площадке в несколько квадратных метров отдыхало маленькое стадо арха­ров, голов в пять или шесть; они, очевидно, уже наелись и грелись под лучами утреннего, еще не жаркого солнца; одни лежали, поджавши ноги и вы­тянув морды на скудной траве, другие стояли. На камне несколько поодаль возвышался, словно статуя, крупный самец, который поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, охраняя своих самок и ягнят.

Мафу прикинул глазом расстояние; оно было не­много велико для круглой пули его гладкоствольного

 70

Под невысокой грядой скал на площадке в несколько ква­дратных метров отдыхало маленькое стадо архаров

 

ружья. Но подкрасться ближе с другой стороны ока­залось невозможным, так как ветер тогда дул бы уже не в лицо, а сбоку, и можно было спугнуть чут­ких животных.

Мафу спрятался за камень и приготовил оружие: осмотрел замок, насыпал свежего пороха на полку, нашел расселину, через которую видны были архары, и расставил сошки ружья; затем тщательно прице­лился в старого самца, стоявшего на скале боком к охотнику, и спустил курок. Но охотнику не по­везло — получилась осечка. Щелканье курка встре­вожило животное. Архар повернулся грудью к Мафу, представляя уже неверную для такого расстояния цель.

Рудокоп пробормотал проклятие и опять при­таился за скалой, выжидая удобного момента. Архар поднял голову и усиленно втягивал в себя воздух. Лежавшие самки и ягнята вскочили и столпились на площадке, готовые бежать при первом знаке самца.

«Того и гляди, пустятся наутек! — подумал Мафу. — Придется стрелять в кучку».

Он осторожно взвел курок, перевел ружье вле­во, нацелился на самую крупную самку, стоявшую боком к нему, и выстрелил. Облачко дыма закрыло от него животных. Когда оно рассеялось, площадка была пуста. Архары, во главе с самцом, неслись на юг вдоль по гребню горы.

«Неужели промахнулся? Теперь не догонишь, пять-шесть ли пробегут, прежде чем остановятся», — подумал огорченный охотник.

Архары спускались крупными прыжками по рос­сыпи глыб в ложбину, которая должна была скрыть их от глаз охотника. И тут одно из животных упало на колени, склонилось головой к земле, опять вско­чило на ноги и пустилось вслед за исчезнувшим табуном.

«Подстрелил, далеко не уйдет», — подумал Мафу, подхватил ружье и вскочил на камень.

— Эй, мальчики, сюда! — крикнул он во все горло  и пустился  бежать  поперек   вершины  к

 72

 

россыпи, на которой упал архар, чтобы найти его след.

При звуке выстрела мальчики вскочили и высу­нули головы из-за своего прикрытия. Теперь они увидели Мафу на вершине и побежали ему напере­рез, перескакивая через гряды скал и испуская крики радости.

На россыпи они догнали Мафу, который без труда нашел кровавое пятно на лишаях каменных плит и показал его мальчикам.

— Смотрите, архар ранен, убежит недалеко. Идем по следу!

— Большой архар? С рогами? Как ты его уви­дел, Мафу? Почему не позвал нас посмотреть, как стреляешь? — сыпались вопросы.

Мафу только отмахнулся от них руками и дви­нулся вперед, высматривая свежие капли крови, красневшие то тут, то там на камнях. Они привели охотника в ложбину, потом поднялись наискось по склону опять вверх, пересекли гребень, снова стали спускаться. Мафу взглянул вниз по их направлению и вдруг крикнул:

— Вот он, лежит!

— Где, где Мафу, где же?!

— Вон бурый, на дне, возле большого камня! Мальчики пустились бежать вниз во всю прыть.

Мафу спускался теперь спокойно, не торопясь.

Архар лежал на боку, раскинув ноги и вытянув голову; струйка крови бежала из его полураскры­того рта. Он был уже мертв. Мальчики присели на корточки возле его головы, не решаясь дотро­нуться.

— Мафу, какой же это архар? — спросил Пао. — Почему у него рога маленькие?

— Потому что это не самец, а самка. Ну, да­вайте теперь свежевать ее, а то так не унесем, тяжелая. Сбрасывайте корзины. Пао, Хун, наберите хворосту, разведите огонь, поставьте чайник. Пока мы справимся с делом, чай поспеет.

Мигом корзины были сброшены на землю, мальчики стали собирать сухие стебли кустов по

73

 

склонам и дну ущелья, а Мафу, поставив ружье, достал нож, поточил его о плитку сланца и принял­ся снимать шкуру. Скоро затрещал огонек между тремя камнями. Хун достал чайник и тут только спохватился:

— Мафу, а где же вода?

— Поищи вокруг себя; может, и найдешь, — ответил рудокоп, занятый делом.

Мальчик оглянулся кругом. Дно ложбины было совершенно сухо. Крупные и мелкие камни лежали там и сям на глинистой почве, не обнаруживавшей ни малейших признаков влаги. Скудная раститель­ность этого дна и склонов также не свидетельствовала о близости воды.

— Сбегай, поищи, нет ли ключа где-нибудь по­ниже!— догадался Пао.

— А может быть, на вершине горы? — засмеялся Мафу. —То-то, нахалы! О воде вы не подумали, идя на охоту. Поищите-ка в моей корзине.

Пао проворно засунул руку в корзину рудокопа и вытащил из нее завернутую в мешок китайскую плетеную баклагу, обмазанную черным лаком. Он встряхнул ее, потом открыл деревянную пробку, обвязанную тряпкой.

— Неужели вода? Какой догадливый наш Мафу!

Поставив чайник на камни над огнем, мальчики стали помогать Мафу снимать шкуру, по временам отрываясь, чтобы подбросить хворост в огонь. Вода вскипела, чай был заварен. А немного погодя и возня с архаром закончилась: на распластанной на земле шкуре лежали аккуратно отделенные од­на от другой части животного — задние и передние ноги, ребра с позвоночником, голова и внутрен­ности.

Охотники принялись за чай. Мафу рассказывал мальчикам о нравах и повадках архаров, о том, как самцы, загнанные охотником или волками на высо­кий утес, бросаются головой вниз с высоты в не­сколько размахов, падают на свои толстые рога, играющие в таких случаях роль пружин, и, благо-

 74

 

получно поднявшись на ноги, убегают. Потом обсу­ждали кушанья из мяса архара на ближайшие дни. После чая Мафу, воздерживавшийся от курения во время охоты и свежевания, насладился несколькими трубками, а мальчики лежали на земле, следя за белыми облаками, проносившимися одно за другим по небу, видному в рамке темных склонов ущелья. Иногда облака заслоняли солнце, и тень, бросаемая ими, скользила по склонам скал. Вдруг по ущелью пробежала более густая тень, и, прежде чем охот­ники успели сообразить в чем дело, огромная птица спустилась на мясо, схватила переднюю ногу и, тяжело и часто взмахивая крыльями, поднялась вверх.

— Ой, кто это? — вскрикнули пораженные маль­чики.

Мафу схватил ружье и следил за хищником, ко­торый нес тяжесть не по силам и медленно подни­мался над склоном ущелья. Но стрелять по движу­щейся цели рудокоп не умел, да и его кремневое ружье не было приспособлено для этого.

Но вот орел сел со своей добычей на гребень склона, чтобы отдохнуть. Мафу быстро поставил ружье на сошки, насыпал пороху на полку, прице­лился и выстрелил.

Орел дернулся в сторону, взмахнул крыльями и полетел, унося добычу дальше. Мальчики с разину­тыми ртами следили за ним, пока он не исчез: за скалами ущелья. Мафу испустил проклятье.

Между тем, в синеве неба на большой высок еще один орел описывал круг прямо над охот­никами.

— Давайте корзины! — скомандовал Мафу. — Разлакомились, черти!

Мясо быстро было сложено в корзины. На месте охоты остались только негодные для пищи внутрен­ности.

— Ну, — сказал Мафу, — собирайте вещи и идем!..

Чайник и баклагу уложили поверх мяса и двину­лись вниз по ущелью. Шли теперь под гору, но

75

 

ноша была тяжелая, а солнце заливало своими лу­чами все ущелье, оголенные скалы дышали жаром, и скоро струйки пота потекли по смуглым лицам путников. Так они добрели до более широкой до­лины, спустились по ней до ее устья и вышли на равнину, где стало немного легче дышать. Да и видневшиеся впереди серые фанзы поселка сулили им скорый отдых и вкусный обед.

 

В ПОГОНЕ ЗА ВОРОМ

 

Пока мальчики готовили к обеду жареную пе­ченку, сердце и мозги, Мафу изрезал большую часть мяса на тонкие и длинные ломти и развесил их на веревке, протянутой через дворик, для сушки. После обеда он лег спать, приказав мальчикам караулить мясо, а потом спустился в шахту толочь отложенную богатую руду.

Довольный охотой и вкусным обедом, Мафу спу­скался не торопясь, насвистывая незамысловатый мотив песни табунщиков; потом стал импровизиро­вать: «Счастливый охотник Мафу лезет в свою шахту, где лежит еще много золота, много желтого драгоценного золота в белом кварце. Возьмет Мафу белые куски руды, в которых золото блестит везде, как звезды на ночном небе, положит их в ступку и будет толочь, распевая песню о добрых демонах, которые дали ему богатство. Рассыпется кварц в белую пыль, освободит золото, и черная вода шах­ты омоет его. У, как заблестит чистое желтое зо­лото на дне таза! Много, много его там, пять лан, десять лан, двадцать лан золота из каждого таза — награда рудокопу за тяжелый труд! И возьмет Мафу свою долю желтого золота, уйдет в Чугучак, где есть и хорошая еда и крепкая водка. Покутит Мафу всласть после многих дней работы в темной шахте».

С этими словами рудокоп подошел к подножию своего забоя, где накануне оставил аккуратно сло-

76

 

женную кучу богатой руды. Он осветил ее лампоч­кой, чтобы полюбоваться блеском золота... и песня внезапно оборвалась. Рудокоп в недоумении пере­водил глаза с руды на лампочку, с лампочки на забой и опять на руду. Вместо большой и правиль­ной кучи у его ног лежали разбросанные куски руды, и в редких из них блестело золото.

Рудокоп опустился на колени и дрожащими руками стал собирать свои сокровища, поднося то один, то другой кусок к огню в надежде увидеть в нем много золота. Но увы, остались только самые бедные куски, а богатые исчезли. Черные мысли бессвязно сменяли друг друга в ошеломленном мозгу Мафу.

— Что это? Вчера было много, сегодня нет ни­чего. Куда девалось мое золото? — растерянно ска­зал он.

Мафу схватился руками за голову и стал ка­чаться взад и вперед, бормоча проклятия и жалобы, причитая над остатками богатства. Наконец, он пришел в себя и стал обдумывать свою беду. Не горные ли демоны взяли его золото? Вдруг взгляд его остановился на одном из кусков кварца, на котором виднелось странное грязножелтое пятно. Мафу схватил кусок, поднес к лампе, потрогал пятно пальцем, потом подержал над огнем; оно стало таять и стекать.

— Вор, вор был здесь и унес богатую руду. У горных демонов нет сальных свечей. Воры шарят с ними по забоям!..

Это открытие привело рудокопа в ярость. Перед горными демонами он был бессилен; они дали бо­гатство, они могли и взять назад, и Мафу остава­лось только жаловаться на судьбу. Но раз похити­телем был человек, это меняло дело. Его можно было настигнуть, отнять покражу, наказать.

«Это, наверно, тот же негодяй Цзинь Тай, кото­рого мы поймали здесь, — решил Мафу. — Как жаль, что я не убил его прошлый раз или не сломал ему ногу, чтобы он не мог лазить по чужим шахтам! Где его теперь найдешь? Джаир большой, дорог много,

 77

 

поселков тоже, а я и дорог не знаю! Если бы у меня была хорошая собака, которая умеет итти по следу, как у настоящих охотников! Ой, не говорил ли Ли Ю, когда ужинал у нас мясом надзирателева ишака, что у него есть собачка, которая умеет, выслеживать? Она же привела его по следам волков к ишаку. Только вор не оставил здесь ничего своего, а следы его я затоптал! Не поможет ли кирка, кото­рую мы у него отняли в тот раз? Но мы сами рабо­тали ею после!»

Мафу задумался. Вдруг взгляд его опять упал на кусок руды с грязножелтым пятном, наполовину растекшимся. Широкая улыбка озарила лицо рудо­копа. «Обувь этого негодяя наверно вся запачкана свечным салом. И сам он пропитан этим запахом. Если собака умная, она найдет след».

Мафу схватил закапанный салом кусок руды, взял лампу и проворно вылез из шахты. На дворике он наткнулся на мальчиков, которые поспешно спря­тали что-то за спину при его появлении. Но он вто­ропях не обратил внимания на их смущение, прошел в фанзу, забрал там чайник, несколько горстей суха­рей и головок лука, сложил все это в мешок, кото­рый закинул за плечи, а к поясу подцепил свой монгольский нож.

«Ружье не возьму, легче итти, — подумал он, — а с этим негодяем я и ножом справлюсь».

Выйдя из фанзы, он сказал мальчикам, которые успели уже припрятать трубку и табак и оправиться от смущения:

— Вот что, нахалы! Я должен сходить кое-куда, довольно далеко. Караульте мясо, к ужину сварите брюшину. Если я вечером не вернусь, — ложитесь спать, я могу притти ночью или рано утром. На ночь мясо соберите и снесите в шахту.

С этими словами он сдернул с веревки несколько кусков подсохшего уже мяса, сунул их в мешок и крупными шагами направился к выходу. Мальчики в недоумении смотрели ему вслед.

Мафу быстро дошел до мельницы и через огра­ду заглянул во двор.  Уже издали  визг и скрип

78

 

кварца давали знать, что жернова работают, сле­довательно, Ли Ю был тут. Действительно, он стоял близ ограды, похлопывая бичом и понукая ишаков. Какой-то незнакомый рудокоп подбрасы­вал лопатой руду, а другой дробил ее в углу дво­рика.

— Ли Ю, приятель! — окликнул Мафу погон­щика через ограду.

Ли Ю оглянулся и подошел ближе.

— Как поживаешь? Кушал ли уже? — произнес он обычное китайское приветствие.

— Как же, кушал всласть! — ответил Мафу. — Сегодня я был на охоте и добыл архара. Ты при­ходи ужинать, будет брюшина.

— Счастливец! Приду непременно. Давно уже не ел я такого лакомого блюда.

— А пока вот что, Ли Ю, дай мне свою собаку до ночи.

— Зачем? Опять на охоту пойдешь, что ли? Раз­лакомился, видно.

— Нет, вот в чем дело, — сказал Мафу, пони­жая голос, хотя визг жерновов и так делал их раз­говор неслышным для посторонних. — Пока мы были на охоте, в нашу фанзу залез вор, унес две кирки, мешок с крупой, одеяло Лю Пи. Вот я хочу при помощи собаки догнать его.

— Ишь ты, какое дело! Не знаю, сумеет ли только моя собака выследить, особенно конного: все лошади имеют одинаковый запах.

— Нет, он был пеший, по следам видно. Пойдет, собака по следу — хорошо, нет — ничего не поде­лаешь.

— Ладно, сейчас приведу. Подожди у ворот.

Ли Ю пошел в конюшню и скоро привел к воро­там небольшую калмыцкую собаку, похожую на лисицу, с пушистым хвостом, острой мордочкой и острыми ушами. От ее ошейника шла веревка.

— Получай, только не отпускай на свободу, а то убежит домой, — сказал он, передавая веревку Мафу. — Ну, счастливого пути! Ишаки, твари, уже стали.

 79

 

Он побежал к упряжке, а Мафу повел собаку назад к своей фанзе, так как, выйдя со двора, сей­час же заметил след двух ног в соломенных санда­лиях, вдавившийся в пыль у ограды; здесь вор, очевидно, спрыгнул на землю с тяжелой ношей. Подведя собаку, Мафу дал ей сначала понюхать кварц, закапанный салом, а потом показал ей след. Она обнюхала его и сразу повела, повизгивая от рвения. На каменистой почве пустыни видимый след исчез, но собака уверенно шла вперед. Вор пересек улицу и пошел по пустырям и брошенным, отрабо­танным отводам, огибая с юга рудничный поселок. В одном месте он, очевидно, отдыхал лежа, так как собака привела в угол старого дворика, а затем потянула дальше; на куче песка и пыли, наметенной хый-фыном в этом углу, ясно виднелся отпечаток лежавшего тела и грубой ткани мешка.

— Целый мешок руды набрал, негодяй! — про­ворчал Мафу. — Фунтов 50—60 наверно унес. Ну, тем лучше, с такой ношей далеко не уйдешь.

Скоро поселок остался позади, и след вывел на большую дорогу, шедшую из Чий Чу к речке Ангырты на запад и далее к речке Дарбуты.

«Так и есть! — подумал Мафу. — Понес к речке промывать. Погоди у меня!»

Собака рвала веревку из рук, и Мафу чуть не бежал вслед за ней. Близился вечер; солнце уже спускалось к вершинам острых Дарбутинских гор.

«До Ангырты считают 10—12 ли, — думал Мафу. — Таким ходом мы с тобой, собачка, еще засветло будем на речке. А негодяй, наверно, далеко не отошел от дороги, залез поблизости в кусты. Тут мы его и накроем».

Собака шла, не останавливаясь. Местами, где на дороге было немного пыли, след сандалий виднелся отчетливо, местами же был затерт другими следами. На половине дороги встретили двух калмыков вер­хами.

— Здорово, джангуйда! 1 — крикнул один из них. — Куда торопишься с собачкой?

__________________

1 Джангуйда — хозяин.

 80

 

— Добрый вечер, приятель! — ответил Мафу. — По следу вора иду. Не видали ли китайца с меш­ком на спине?

— Нет, не видали. А что он украл?

Но Мафу не был расположен терять время на разговоры. Собака немилосердно тянула его вперед, и он крикнул, удаляясь:

— Вещи у меня украл в Чий Чу.

Дорога вышла из пустынной и голой равнины Чий Чу и вступила на плоские и однообразные холмы, окаймлявшие ее с запада. Уклон под гору стал заметней, и собака бежала еще быстрее, тем более, что солнце село и в воздухе повеяло прохла­дой. Еще несколько поворотов — и появились не­большие скалы, а затем открылась долина речки. Густая зелень деревьев и кустов, тянувшихся по обоим берегам, резко выделялась на мрачном буром фоне холмов.

Собака чуть не вырвалась из рук, стремясь к воде. Но и рудокоп торопился утолить жажду чистой текучей водой, которой не видел уже больше полугода. На берегу ручья, склонившись к воде, животное и человек втягивали в себя прохладную влагу с одинаковой жадностью.

«Куда пойдет теперь след, вверх или вниз?» — подумал Мафу, глядя на собаку, которая, утолив жажду, улеглась на землю.

Он стал тщательно осматривать почву у берега речки, состоявшую из серого песка с мелкой галь­кой. Но следов соломенных сандалий не было видно. Торопясь к воде, собака, очевидно, отклонилась от них.

Отдохнув немного, Мафу отвел собаку немного назад, к тому месту, где дорога выходила в речную долину, показал ей след и дал опять понюхать кварц, закапанный салом. Собака повела теперь не прямо к воде, а несколько вверх по долине, где выше брода виднелась группа тополей, дававшая днем хорошую тень у самой воды и вместе с тем защищавшая отдыхающего путника от взоров про­хожих.

 81

 

— Так! — пробормотал Мафу. — Вор пришел сюда, когда солнце еще грело, и выбрал это ме­стечко для отдыха. Посмотрим, нет ли там следов его пребывания

Действительно, на маленькой лужайке в тени, у самой воды, трава была примята. Тут же валя­лись несколько маленьких осколков кварца и два валуна покрупнее, которыми кусок руды был раз­дроблен.

— Вот как! Он сделал первую пробу, — усмех­нулся Мафу.

Между тем собака потянула дальше, по узкой тропинке, извивавшейся вдоль речки.

«Ну, теперь надо быть настороже, смотреть в оба и слушать», — подумал Мафу и приготовился к встрече: поправил мешок на спине, переложил ве­ревку в левую руку, а в правую взял свой длинный монгольский нож.

Тропа шла то у самого берега, то уклонялась в чащу из тальника, шиповника, барбариса, стояв­ших зеленой стеной по обе стороны; то огибала утесы, спускавшиеся к воде, поднималась на косо­гор, поросший полынью, эфедрой, караганой; то, наконец, в расширениях узкой долины направлялась напрямик через заросли высокого чия, огромные снопообразные кусты которого поднимали свои ме­телки над головой пешехода. Солнце уже село, и кудрявые тучи на небе заалели, отбрасывая розовый свет в узкую долину.

«Пожалуй, он уже прикончил толченье и отды­хает где-нибудь в чаще, так что наткнешься на него неожиданно», — подумал Мафу, замедлил шаг, и удвоил осторожность.

Но собака шла все вперед и вперед; начинало темнеть; тучки на небе посерели; кое-где заблестели крупные звезды. Навстречу путникам с верховий долины потянул прохладный ветерок.

«Уж не ушел ли он на высокий Джаир? — обес­покоился Мафу. — От брода мы отмахали, наверно, уже три или четыре ли».

 82

 

КОСТЕР В ЧАЩЕ

 

Вдруг собака подняла голову, начала нюхать воз­дух и ворчать. Мафу цыкнул на нее и пошел еще медленнее. Тропа в это время шла по густой чаще, в которой было совсем темно. Приходилось ступать осторожно, чтобы не выдать себя треском сухой ветки под ногами.

Но вот сквозь зелень забрезжил красноватый свет. Мафу подтянул собаку поближе к себе и стал подкрадываться. Послышалось журчанье воды; тропа, очевидно, приближалась к речке. Еще пово­рот — и Мафу остановился.

Впереди открылся вид на небольшую лужайку. Справа ее ограничивал высокий утес, слева — речка. Тропа подходила к воде и перебегала на другой берег, потому что утесы подступали к самой речке, и оттуда доносился шум небольшого водопада. На краю лужайки, под нависшими глыбами утеса, горел небольшой костер. Возле него сидел, согнувшись и положив руки и голову на поднятые колени, полу­голый человек; рядом виднелись маленький таз, большой плоский камень и на нем другой, круглый, поменьше.

Пока Мафу соображал, сколькими прыжками можно настигнуть вора, последний зашевелился, взял в каждую руку по палочке с развилиной на конце, вытащил из костра белый камень и бросил его в тазик. Послышалось шипенье и из тазика под­нялся пар.

«Какой умный! — подумал Мафу. — Калит руду, чтобы легче было дробить ее. Нужно будет и нам делать так в шахте...»

Между тем человек опять опустил голову на ко­лени. Ему, очевидно, смертельно хотелось спать, но он не решался предаться отдыху, не закончив дробления последнего куска кварца.

«Хорошо, что я так быстро погнался за ним! — подумал Мафу. — Покончив с рудой, он сунет горсть

 83

 

золота в карман, и налегке пойдет шагать, куда вздумается. Но теперь, не уйдешь, голубчик!»

Выпустив собаку, которую он все время держал за морду рукой, чтобы она не лаяла, Мафу в два-три прыжка настиг полусонного человека, не успев­шего вскочить на ноги, опрокинул его на спину и, схватив его руки, придавил коленом живот. Тот за­стонал и стал молить о пощаде.

— А, мерзавец! Второй раз попался с краде­ным! — хрипел рудокоп.

Освободив одну руку, он отвязал веревку от ошейника собаки. Одним концом веревки он связал руки вора, а другим его ноги и сказал, вставая:

— Ну, теперь полежи смирненько, а я посмотрю, много ли ты наработал, негодяй!

Он освидетельствовал прежде всего мешок, ле­жавший близ костра; руды в нем не было, послед­ний кусок ее еще калился в огне, а другой лежал в тазу. Остальное, очевидно, было уже истерто и перемыто в речке. Под мешком оказалась тря­почка, связанная узлом. Уже по ее весу Мафу догадался, что это золото, намытое из исчезнувшей руды. Он осторожно развязал тряпку, развернул ее на земле, полюбовался блеском зерен и пластинок желтого металла при свете костра, погрузил в них пальцы, потом завязал тряпку и взвесил ее на руке.

«Фунта два, пожалуй, будет, — подумал он. — А все ли здесь? Не припрятал ли негодяй часть по карманам?»

Недолго думая, рудокоп залез в карманы шаро­вар вора, но нашел в них только огарок свечи, завернутый в тряпку, огниво и кремень, несколько чохов (китайских латунных монет с квадратной дырочкой) и кусок черствого хлеба. Ощупывание тела пленника также не дало никаких результатов. Приходилось думать, что золото или все в тряпке, или же часть его спрятана где-нибудь в кустах. Но Мафу отверг последнюю мысль. Вор, очевидно, не рассчитывал на погоню, иначе он ушел бы дальше и спрятался для измельчения краденой руды.

 84

 

Покончив обыск, Мафу убрал тряпку с золотом в свой мешок, туда же переложил остывший кусок кварца из тазика и подумал: «А недурно бы теперь поужинать». Он достал щепотку чая и бросил ее в тазик, в котором вода от раскаленного камня была нагрета до кипения, потом достал из мешка сухари и головку лука.

— Жаль, что мясо некогда варить. Ну, угощу им собаку, она честно заработала свой ужин. Поди сюда, желтая тварь!

Собака лежала поодаль, зорко следя за свя­занным человеком, как будто понимая, что его нужно стеречь. При оклике Мафу она поднялась и подошла ближе, виляя пушистым хвостом.

— Вот тебе награда за поимку вора! — засмеялся рудокоп, бросая ей большой кусок мяса.

Собака подхватила его налету, отбежала на прежнее место, улеглась и, зажав мясо между перед­ними лапами, начала уплетать его, ворча.

Подкрепившись, рудокоп закурил трубку и, по­вернувшись вполоборота к пленнику, стал его раз­глядывать, обдумывая, что сделать с ним. Цзинь Тай лежал на боку в неудобной позе, но смуглое лицо его, повернутое к огню, не выдавало волнения, естественного у человека, свалившегося с высоты благополучия и попавшего в руки врага.

— Ну, Цзинь Тай, любитель чужого золота, как мне тебя наказать? — сказал Мафу, с усмешкой глядя на пленника.

— Я в твоей власти, Мафу, — проговорил тот сдавленным голосом. — Зачем тебе губить меня? Свое золото ты отобрал. Отпусти меня, я бедный человек.

— Золото я, к счастью, отобрал благодаря этому умному псу. Но за все тревоги и хлопоты, за погоню по твоим следам, за потерю времени кто мне за­платит?

— Ну, считай, что за все это я поработал на тебя, измельчил и промыл твою руду.

— Куда же ты хотел нести золото? — полюбо­пытствовал Мафу.

 85

 

— В Дурбульджин, в лавку.

— И давно ты занимаешься этим почтенным делом?

— Я рудокоп, как и ты, — уклончиво ответил пленник. — Только часто работы нет, и я голодаю. А с голода чего не сделаешь, лое! Будь милостив, отпусти меня. Я никогда больше не покажусь в Чий Чу.

Мафу, питавший во время преследования самые жестокие намерения, теперь, при виде этого жалкого связанного человека, смягчился. Золото он вернул, в шахте богатое место кончилось, воровать в третий раз негодяю не придется. Он поднялся, вскинул на плечи свой мешок и сказал:

— Так и быть, не стану тебя убивать или му­чить, живи себе. Но смотри: в третий раз попа­дешься — кости переломаю. А на твою бедность оставляю тебе руду, которая еще лежит в огне, там наберется золота на хлеб на неделю-другую. Пой­дем, собачка, домой!

Мафу свистнул и повернулся, чтобы итти..

— Лое, развяжи меня, прежде чем уйти! — взмолился пленник. — Как же ты меня оставишь связанного одного, в чаще, ночью? Тут волки есть... огонь погаснет, они придут.

— Сам развяжешься! Веревки скоро ослабнут, — усмехнулся Мафу.

И, не обращая больше внимания на просьбы свя­занного, Мафу, сопровождаемый собакой, исчез в чаще. Слабый свет костра освещал тропинку на небольшом расстоянии от лужайки, но далее уже было совершенно темно; приходилось итти осто­рожно, чтобы не наткнуться лицом на колючую ветку или острый сук. Собака бежала по тропе впе­реди и, когда Мафу отставал, звала его коротким лаем.

Постепенно глаза освоились с темнотой и стали различать извилистую тропу. Когда она выходила на лужайку или поднималась на склон, над путни­ком развертывалось темное звездное небо, в которое справа и слева словно упирались черные массы ска-

 86

 

листых откосов долины. Ветер затих, и только речка явственно журчала то ближе, то дальше. Вдруг собака остановилась, подняла голову и глухо завор­чала. Словно отвечая ей, с одного из склонов донесся протяжный вой.

— Ишь ты, подлец, близко ходит, — провор­чал Мафу. — Пожалуй, пожалею, что не взял ружья.

Мафу прибавил шаг и вскоре вышел к броду. Тут уже началась дорога по холмам и степи, и можно было итти быстро. Чтобы отогнать волков, рудокоп запел песню пастухов, заунывную китай­скую песню, которой они коротают длинные осенние вечера у костра среди песчаных холмов, под свист ветра в рощах саксаула, странного дерева с листвой, похожей на зеленые волосы русалки. Он вспомнил жизнь, которую вел несколько лет в песках под Гученом, жизнь, полную невзгод, но привольную, всегда под открытым небом, под лучами солнца, обильную приключениями. И особенно противной показалась ему мрачная шахта и тяжелая, скучная работа над твердым кварцем, редко вознаграждав­шим труд крота-рудокопа.

«Ну, теперь мы добыли достаточно золота! — по­думал он, быстро шагая вслед за собакой по пыль­ной дороге. — Рассчитаюсь с Лю Пи и уйду опять куда-нибудь на новое место...»

А в это время на лужайке под нависшим утесом догоравший костер еле освещал связанного чело­века. Много раз пытался он как-нибудь ослабить путы, стягивавшие его посиневшие и онемевшие руки. Старая, но крепкая веревка не ослабевала, и все усилия были тщетны.

А зловещий вой волков раздавался все ближе. Сначала завыл один — высоко на склоне долины; второй откликнулся на другой стороне, третий чуть слышно — выше по речке. Почуяли легкую добычу, серые! Перекликаясь, стали спускаться вниз, порой замолкая и прислушиваясь.

Безжалостный рудокоп уже далеко, не услышит мольбы о помощи. Догорает костер, угольки подер-­

87

 

гиваются пеплом. Еще полчаса — и огня не будет, драгоценного огня, пугающего хищников.

Вот уже слышен шорох в кустах то с одной, то с другой стороны. Подкрались голодные звери, высматривают через ветви, что делается на поляне под утесом. Из-под нависших ветвей куста высуну­лась острая морда. Два глаза, в которых красными пятнами отражаются угли костра, уставились на человека. Верхняя губа поднялась и обнажила белые острые зубы. Раскрылась пасть, зверь облизнулся длинным языком, предвкушая теплую, красную кровь. Припал к земле и ползком подвигается вперед.

Неистовым голосом закричал человек и заме­тался в тоске. Испуганный зверь отпрянул назад в кусты. Хоть бы что-нибудь для поддержания огня! Но ничего нет. Он сам бросил последнюю охапку в костер перед тем, как его настигли. Проклятое золото! И все это произошло из-за этих тяжелых зерен в белом камне.

В другом месте показалась острая морда и гля­дят алчные глаза. Неужели так и погибнуть под волчьими зубами, которые вонзятся в тощее горло и начнут рвать живое мясо? Нужно пережечь ве­ревку, не теряя ни минуты, хотя бы пришлось про­жечь руки до кости! Все лучше, чем погибнуть зарезанным, словно баран. Скорее, пока еще тлеют угли! Он с усилием поднялся, присел и стал подви­гаться, ерзая, к кучке углей. Острая морда опять скрылась в кустах.

Взгляд несчастного упал на палочки, которыми он вынимал из костра накаленный кварц, чтобы бросить его в воду. Не помогут ли они? Он изо­гнулся, подхватил губами обе палочки, потом, пере­бирая их во рту и помогая связанными руками, засунул концы их поглубже и стиснул зубами: Щипцы готовы, но владеть ими не легко. Нагнув­шись над тлеющей кучей, он пытается захватить палочками уголек. Но они вертятся во рту, и угольки выпадают. Наконец удалось — красный уголек под­нят и приложен к веревке у кисти; пенька затлела,

88

 

жжет а тело. Стиснув зубы, чтобы не выронить огонь, бедняга терпит боль: все же это куда легче, чем положить на угли всю руку до локтя. Пенька тлеет, и запах гари щекочет в носу. А враги уже чуют, что жертва вот-вот ускользнет от них. Один совсем вылез из-под куста, другой появился позади него. Только страх перед огнем удерживает их. Но угли подернулись пеплом, и лишь кое-где светятся еще красные точки.

Почти истлела в одном месте веревка, но кон­чился и уголек. Теперь бы небольшое усилие — и путы свалятся. Но онемевшие руки неподвижны, словно одеревенели. Несчастный, выплюнув палоч­ки, дует на тлеющую веревку, чтобы не погас спаси­тельный огонь. Медленно перегорает и рвется прядь за прядью; вот и последняя прядь разорва­лась. Мучительно горит обожженная кожа. Бли­жайшие изгибы веревки ослабли, кровь приходит в движение и колет тысячами иголок. Но это пу­стяки, теперь он спасен! Пальцы одной руки уже шевелятся. А волки ждут. Теперь при еле заметном свете костра их глаза сами светятся, уставившись на человека.

Рука движется! Петля за петлей разматывается; вот и вторая рука, подтянутая снизу к первой, сво­бодна. Но они еще плохо слушаются и не могут раз­вязать узлов на ногах. Пусть немного отдохнут, а пока нужно раздуть огонь.

Нагнувшись совсем близко к кучке углей, покры­тых пеплом, человек осторожно начинает раздувать их, подбрасывая понемногу сухие листья и мелкие веточки, сгребаемые с земли.

Вспыхнул и затрещал огонек. Человек огля­нулся — волки отползли в недоумении к кустам. Он протянул руку, взял круглый камень, которым дробил золотую руду, и швырнул его под куст, где светились три пары глаз, друг возле друга; Хриплый вой, треск веток. Глаза исчезли. Но звери притаились и ждут.

Теперь он развязывает свои ноги. И они отекли; не стоят.. Он подползает к утесу, собирает толстые

89

 

сучья и бросает в костер. Огонь жадно лижет их красными языками, разгораясь все больше. Ярко пылающий сук летит в кусты, где притаились волки; и там сухие листья, мертвые побеги ветки дают хорошую пищу огню. Пылает новый костер, скручи­ваются и вспыхивают зеленые листья, и снопы искр взлетают вместе с дымом. Еще один пылающий сук летит в противоположную сторону от поляны, и там загорается третий костер. Отбегают далеко перепу­ганные звери, щелкают зубами.

Теперь можно отдохнуть без помехи. Человек, пошатываясь идет к ручью, захватив с собою тазик; долго пьет он, присев у воды, и освежает обожжен­ную руку. Потом возвращается к костру с охапкой хвороста, подбрасывает его в огонь и ложится на землю под навесом утеса. Каменная стена у него за спиной, спереди костер. Огонь в кустах долго будет гореть, находя все новую и новую пищу. Можно спать до рассвета спокойно.

 

ОБЫСК

 

Мафу вернулся домой около полуночи. Мальчики спали так крепко, что не слышали, как он во­шел, засветил огонь, жадно поел обильные остатки ужина, потом с лампочкой в руках залез головой и плечами в топку кана и закопал глубоко в землю под слоем золы тряпку с золотом, отнятым у вора.

«Если не этой ночью, то завтра утром лое не­пременно сделает осмотр нашей шахты», — решил он за ужином и принял свои меры.

Проснулись, по обыкновению, рано. Пока маль­чики варили завтрак, Мафу спустился в шахту, отобрал из руды, оставленной вором у забоя, все куски с видимым золотом, вынес их на поверхность и высыпал на пустыре, в стороне от отвода, в ямку, которую прикрыл разным мусором. Таким образом и шахта была приготовлена для осмотра надзира­теля: пусть теперь ищет, где богатая жила Лю Пи!

90

 

Некоторое беспокойство внушало Мафу: то обстоятельство, что со времени последнего размола руды на мельнице они приготовили мало нового кварца — куча его во дворе была очень невелика. Ведь Лю Пи и он всю богатую руду толкли и про­мывали в шахте, а рудоносам оставалось очень немного для выноса на поверхность. Поэтому, вер­нувшись в шахту, Мафу с ожесточением начал бить свою обедневшую жилу, выламывая целые глыбы кварца, который на его счастье стал очень трещи-, новат. Мальчикам за это утро пришлась три разя спускаться за рудой и выносить корзины, наполнен­ные доверху.

Они только что высыпали в третий раз свои корзины на заметно увеличившуюся кучу и собира­лись отдохнуть и покурить, как их внимание при­влек небычайный шум на пустынной улице. Слышны были щелканье бича, звон колокольчиков и бубен­чиков и протяжные крики «и-и-и-и-и», словно прибли­жалась большая кавалькада. Мальчуганы мигом очутились на ограде и выглянули на улицу.

К ним приближалась скорым шагом кучка китай­цев, среди которой на рослом ослике, увешанном колокольчиками и бубенчиками, ехал чиновник; его можно было узнать по черной шляпе с отворотами и синей кофте с вышитыми драконами. Рядом с ишаком, бежавшим легкой рысью, семенил запыхав­шийся Ли Ю, поощрявший животное гортанными криками, а иногда и ударами плети. Впереди всадника, по бокам его и сзади шли солдаты, человек шесть или семь, с копьями в руках, с луками и колчанами за плечами; на их синих грязных и рва­ных куртках были нашиты на груди красные иероглифы, а головы повязаны по-бабьи синими платками. За солдатами шли любопытные, человек тридцать взрослых и подростков.

Процессия остановилась у калитки. Ли Ю открыл ее и под уздцы ввел ишака во двор; за ним после­довали солдаты. Любопытные остались на улице, заглядывая поверх ограды. Пао и Хун, полураекрыв рты от удивления, смотрели, как два солдата, под-

 91

 

хватив жирного чиновника под руки, бережно спу­скали его на землю, словно хрупкий сосуд с драго­ценной влагой.

— Где хозяин отвода? — обратился он к мальчи­кам, пронизывая их хмурым взором своих косо прорезанных, заплывших жиром глаз.

— Лю Пи нету, а Мафу в шахте,— ответил Хун.

— Живо беги за ним, мальчик! — скомандовал надзиратель, и Пао не замедлил исчезнуть в черной дыре. — А ты останься, — сказал он Хуну, схватив его за косичку. — Где ваша руда?

— Вот она здесь на дворе! — Хун указал на белевшую кучу кварца.

— Что так мало? Куда еще носите?

— Никуда больше не носим.

— А золото где спрятано?

— Я не знаю... Золото у хозяина, у Лю Пи.

— Обыщите фанзу! — приказал надзиратель сол­датам. — Ищите в мешках, в одежде, в сухарях.

Три солдата направились в фанзу. Остальные занялись осмотром двора, тыкали копьями в землю, где она казалась им взрытой.

Не выпуская из рук косички Хуна, надзиратель направился к фанзе и с трудом протиснулся в узкую дверь. В фанзе шел тщательный осмотр; один сол­дат, сидя на корточках на кане, разворачивал и вытряхивал одеяла и свернутую одежду, щупал и мял валики, набитые ватой и заменявшие подушки, отворачивал цыновки, покрывавшие лежанку. Дру­гой рылся в мешках с провизией, третий концом копья тыкал твердо утоптанную землю пола.

— В топке посмотри! — скомандовал надзира­тель.

Солдат сунулся к топке; там горел огонек и на треноге в большом котле грелась вода для обеда. Солдат заглянул в глубь отверстия, просунул туда копье, потыкал в разных местах золу и сказал:

— Ничего нет, та-жень.

— Выгреби всю золу, посмотри в ней, — прика­зал надзиратель.

92

Где хозяин отвода? — обратился он к мальчикам

 

Солдат стал выгребать концом копья золу из топки; другой, кончивший безрезультатный осмотр ложа рудокопов, шарил в золе руками. Надзиратель, все еще придерживая Хуна за косичку, следил за этой работой.

В это время в фанзу вошел Мафу, за которым выглядывало недоумевающее лицо Пао.

Мафу при виде солдата, шарившего в топке, по­бледнел и, чтобы скрыть смущение, низко покло­нился и пробормотал:

— Ты звал меня, та-жень, я пришел.

— Это рабочий, Мафу! — пояснил Ли Ю, стояв­ший у дверей.

— Где хозяин отвода? — резко спросил надзира­тель, рассерженный тем, что обыск не дал еще ре­зультатов.

— Лю Пи ушел домой, на Манас ушел. Жена его очень заболела, умирать хочет, — заявил Мафу, следя глазами за солдатами, выгребавшими золу.

— Вот как! И много золота домой понес?

— Мало-мало понес, лое. Сколько у тебя после размола получили — все взял. Лечить надо, хоро­нить надо, если умрет.

— А ты что без него делаешь?

— Работаю в шахте, лое.

— И золота в жиле много попрежнему?

— Совсем мало стало, лое. Обманула нас жила; едва показалось хорошее золото и снова скрылось.

— Так я тебе и поверил, негодяй. Золото скры­лось, да только где-нибудь здесь, а не в жиле.

— Если не веришь, лое, посмотри сам, своими глазами, — спокойно возразил Мафу, убедившись, что солдат выгреб только золу из топки и не соби­рался раскапывать в ней землю. — Вот на дворе наша руда, совсем бедная, посмотри сам. Спустись к нам в шахту, осмотри жилу — нет золота. Таких кусков, как мы приносили на мельницу, больше не попадается.

— И посмотрю, сам посмотрю, — крикнул надзи­ратель. — Ну, что, нашли что-нибудь в золе, в меш­ках, в кане? — обратился он к солдатам.

94

 

— Ничего нет, та-жень!

— А на дворе? Позовите тех, кто искал на дворе!

Вошли остальные солдаты. Один из них подал надзирателю тряпку с табаком и старую трубку мальчиков,  найденные в одной из щелей ограды.

— Вот что нашли в ограде, та-жень! А больше ничего нет. Земля во дворе твердая, нигде не копан­ная. — Надзиратель быстро схватил тряпку в ожида­нии, что в ней завязано золото. Но уже легкий вес ее разочаровал его. Увидев в ней табак, он с серд­цем бросил тряпку на кучу золы. Трубку, которую протягивал ему солдат, сердито отстранил рукой со словами:

— Можешь взять себе!

К великому огорчению Хуна, стоявшего попрежнему возле надзирателя, хотя тот при появлении Мафу уже выпустил его косичку, солдат сунул дра­гоценную трубку в свой карман. Табак высыпали в золу и вместе с ним несколько крупинок золота, единственный капитал бедных рудоносов.

Сердитый надзиратель двинулся к двери. Ему, толстому и неповоротливому, было не под силу спускаться в шахту. Он хорошо знал, как это трудно, потому что пытался уже раз спуститься в шахту при подобном же обыске и чуть не сорвался.

— Ли Ю, возьми с собой двух солдат и спу­ститесь в шахту! — приказал он. — Осмотрите хоро­шенько жилу, выбей сам кусок руды из забоя, да поищите, не припрятаны ли где-нибудь золото или богатая руда.

— А мне итти с ними, та-жень, чтобы показать дорогу? — спросил Мафу, кланяясь, у надзирателя.

Чиновнику показалось это подозрительным. Он не доверял ни Ли Ю, ни солдатам. Рудокоп мог сговориться с ними, подкупить их.

— Нет, ты останешься здесь. А дорогу пусть ука­жет мальчик. Эй, черномазый, где ты?

Хун остался в фанзе, чтобы скорее собрать дра­гоценный табак. На глаза надзирателя попался Пао, присевший в тени ограды.

95

 

Пао поднялся и пошел к шахте, сопровождаемый Ли Ю и солдатами. Один за другим все четверо скрылись в темной дыре. Надзиратель, велев подать себе низкий столик, который рудокопы ставили на кан для еды, важно расселся на нем возле кучи руды на дворе и стал рассматривать кусок за куском в надежде найти богатое золото и конфисковать его. Оставшиеся солдаты присели в тени фанзы на кор­точки и закурили трубки. Мафу стоял возле них, с улыбкой следя за действиями надзирателя. Ограда со стороны улицы попрежнему была унизана голо­вами любопытных, перебрасывавшихся замечаниями. Ишак, привязанный в углу, спал, опустив голову; по временам только звякали его украшения, когда он вздрагиванием кожи или хлопаньем ушей сгонял на­зойливых мух.

В шахте спуск шел медленно. Хотя Пао добро­совестно исполнял обязанности проводника, пред­упреждая лезшего за ним Ли Ю о каждой ступени и освещая ее лампочкой, но неопытные посетители часто скользили, проклинали надзирателя и шахту и ругались друг с другом, когда задний наступал на руки спускавшегося впереди или задевал его по лицу своей подошвой.

Вздохнули свободнее внизу, осмотрели оба за­боя; Ли Ю выбил киркой несколько кусков руды и сунул их за пазуху; солдат с лампочкой в руках бегло освидетельствовал черные стены; полюбова­лись отражением огня в спокойной мутной воде ямы, на дне которой могли бы найти, если бы знали в чем дело, немало истолченного и перемытого кварца и чугунную ступку. Вылезли наверх, запыхав­шиеся и сердитые.

— Ничего особенного там нет, лое, — заявил Ли Ю, подавая надзирателю куски кварца. — Жила бедная, шахта — как шахта, лезть в нее шибко трудно и опасно.

Лое осмотрел принесенные куски кварца и пре­зрительно бросил их в общую кучу.

— А вы хорошо искали? Ничего не припря­тано? — обратился он к солдатам.

 96

 

— Все осмотрели, та-жень. Темно, грязно, най­дешь там что-нибудь! Богатой руды не видели, все такая же, как эта в куче.

— Едем домой, время кушать! — произнес лое, вставая. — Ну, твое счастье, Мафу, — обратился он к подошедшему рудокопу, — или у вас, действи­тельно, богатая руда кончилась, или вы умеете ловко прятать ее от меня... А куда ты бегал вчера вече­ром?— попробовал он огорошить его неожиданным вопросом. — Золото понес прятать или продавать калмыкам, негодяй?

Но Мафу уже был подготовлен к этому вопросу; встреча с калмыками заставила его ждать обыска. Поэтому он ответил спокойно.

— Напрасно обижаешь бедного человека, та-жень! Вчера, когда мы были все в шахте, какой-то бродяга зашел к нам в фанзу и унес одеяло и мешок сухарей. Я и погнался по его следам с собачкой Ли Ю, вот спроси у него. Чтобы прятать или прода­вать золото, собака не нужна.

— Это правда, Ли Ю?

— Правда, лое. Так и сказал, когда просил дать ему собаку. Очень торопился догнать вора.

Что же, догнал его?

— Догнал, та-жень! На Ангырты-речке он в ку­стах спрятался.

— Отчего ты не привел его ко мне?

— Как его приведешь, та-жень? Это разбойник, дунганин, с ружьем, а у меня с собой только но­жик был.

— И здесь уже дунгане стали шататься! — оза­боченно промолвил надзиратель.

— В Кульдже, говорят, большое восстание, го­род разграбили и сожгли, всех китайцев режут, — прибавил Мафу.

— У нас им нечего делать, народ бедный, — промолвил Ли Ю.

— А золото у лое? Этот вор, наверно, развед­чик у них, ходит высматривает, — съехидствовал Мафу, чтобы лишить надзирателя покоя.

 97

 

— Золото я отправляю в Чугучак каждую не­делю, так и знайте и всем говорите, — заявил над­зиратель и опять обратился к Мафу:

— Спрашивал он что-нибудь у тебя?

— Как же, спрашивал: богатые ли рудники, много ли золота надзиратель с рудокопов соби­рает...

— Что же ты сказал?

— Сказал, что совсем плохо стало, золота мало, жилы твердые. Что добудем — все у лавочника остается.

— Молодец, хорошо ответил! Пусть у лавочника ищут, если придут.

Надзиратель поднялся и велел подать своего ишака. Мафу, довольный исходом обыска, бросился к мирно дремавшему животному и подвел его к лое. При помощи солдат лое взгромоздился на седло, и незваные гости торжественно удалились, сопрово­ждаемые частью любопытных, тогда как остальные зашли теперь во двор и обступили Мафу с расспро­сами.

 

ЗАМЫСЛЫ ХУНА

 

Мальчики прибрали разбросанное по фанзе иму­щество, опять развели огонь и поставили на него котел, уже успевший остыть. Им удалось собрать частицу своего табака. Но потеря трубки и золота казалась им непоправимой бедой. Хун после долгого раздумья сказал:

— Я видел, как Мафу сегодня унес корзину с рудой на пустырь.

— Верно выбросил негодную руду,-—сказал Пао.

— Нет, не выбросил, а припрятал, и я знаю где. Он, видно, ожидал, что придет лое с солдатами искать у нас золото, и унес из шахты самую лучшую руду.

— Пожалуй, что так. Но теперь он возьмет ее назад в шахту и там истолчет.

98

 

— А мы раньше утащим кусочек. Самый ма­хонький — он и не заметит.

— Ну, нахалы, скоро ли обед? — весело крик­нул Мафу, вваливаясь в дверь фанзы. — А вы уж прибрали после гостей, я вижу.

— Обед еще не скоро, Мафу, — заявил Хун. — Солдаты сняли котел, потушили огонь, пришлось начинать варку сначала.

— Сходи-ка за мясом, Хун, — приказал Мафу, подсаживаясь к огню, чтобы закурить трубку. — Сварим побольше, сегодня у нас праздник по случаю почетных гостей. А после обеда можете итти гулять, куда хотите, в шахту больше не придется лезть за рудой. Завтра вернется Лю Пи, и мы пере­беремся на другой рудник.

Хун побежал за мясом, но, пользуясь тем, что Мафу остался в фанзе, он прежде всего сбегал на пустырь, быстро нашел ямку, засыпанную мусором, и извлек из-под него наугад кусок кварца, в кото­ром оказалось видимое золото. Спрятав его во дворе, он спустился в шахту.

Когда Хун вернулся в фанзу, Мафу, наказав мальчикам позвать его, как только будет готов обед, отправился в свою очередь на пустырь с кор­зиной, откопал руду и унес ее в шахту, где принял­ся за толчение. Он хотел к вечеру покончить с этим делом, а полученное золото скрыть от Лю Пи, возвращения которого ожидал с часу на час.

Хун и Пао, приготовляя обед, тихо, но ожив­ленно разговаривали.

— После обеда, — сказал Хун, — мы пойдем искать хуан-янгов, охотиться на них.

— А ружье где возьмем?

— А вот оно висит.

— Мафу не даст нам его.

— А мы сами возьмем. Он уйдет в шахту, а мы — на охоту и вернемся раньше его. Он се­годня долго будет на шахте спрятанную руду толочь и промывать. Я уже нашел ее и кусок при­прятал,— похвастался Хун, — с хорошим  золотом.

99

 

Теперь у нас и табак будет. Пожалуй, и новенькую трубку купим!

Возбужденные событиями дня и перспективой охоты, мальчики торопились с обедом и позвали Мафу, прежде чем мясо вполне сварилось. Но рудо­коп после ночной прогулки и утренних волнений был очень голоден и ничего не заметил. После обеда он лег спать, поручив мальчикам разбудить его по­раньше. Это вполне соответствовало их намерениям, и они дали Мафу спать не больше получаса, а во время сна приготовили провизию и корзины для задуманной прогулки.

Едва только рудокоп исчез в шахте, как Хун снял со стены ружье, пороховницу и мешочек с пулями и надел на себя.

— Тяжелое, однако! — заявил он смотревшему на него с завистью Пао.

— Как же ты возьмешь еще корзину?

— Знаешь, нам довольно одной корзины; поло­жим в нее все — сухари, воду, чайник. Мы будем меняться.

Нагрузившись, мальчики вышли на пустырь и направились к пустынным холмам, на юго-восток от поселка, где они, собирая топливо, не раз встречали антилоп.

Закончив толчение и промывку руды, которая дала около десяти цынов золота, Мафу вылез из шахты уже после заката, усталый, голодный, но до­вольный. Он поднялся по уступам, мечтая об ужине, который, по его мнению, должен был уже ждать его, и, насвистывая песню пастухов, подошел к фанзе. Открыл дверь — и остановился, пораженный темно­той и тишиной.

— Ах, нахалы! — крикнул он. — Завалились спать, а огонь потух и ужин простыл.

Сбрссив в угол кайлу, молот и клинья, которые он вынес наверх в твердом убеждении, что с этой шахтой все счеты покончены, Мафу подошел к ка­ну и протянул руки, чтобы схватить мальчишек за ноги. Но его пальцы нащупали только гладкую цыновку.

100

 

— Куда вы запропастились, негодяи?! — крикнул он еще громче, нагнувшись всем туловищем над каном и шаря поближе к изголовью. Потом он достал огниво и трут, высек огонь и зажег масляную лам­почку, всегда стоявшую слева у стены на краю кана. Фанза была пуста. Мафу заглянул в топку — ни признаков огня или ужина; пусты и тренога и опрокинутый на земле котел.

— Эти негодяи еще не вернулись, и я должен голодный теперь разводить огонь и варить для них ужин. Еще бы, стану я возиться! Будь они прокля­ты, бездельники! Сварю чай, поем сухарей, да хо­лодного мяса от обеда и лягу спать. Пусть они тоже останутся без ужина, когда вернутся. А завтра отдеру их за уши.

Мафу развел огонь и стал искать чайник. Но его нигде не было. Пришлось вскипятить воду в котле. Рудокоп сел на кан и принялся за еду, но все время смотрел на дверь, ожидая, что она откроется и в фанзу войдут бездельники. Уж и устроит он им прием! Одного за уши, другого за уши и лбами друг о друга! А потом — пошли на кан спать, ни ужина, ни чаю для вас нет!

Но один ломоть мяса за другим исчезали за крупными белыми зубами Мафу, кучка сухарей таяла, а мальчики не появлялись. Выпил несколько чашек чаю — их все еще нет. Выкурил трубку, другую, стало клонить ко сну.

Желание дождаться и наказать мальчиков по­степенно слабело под влиянием усталости и не­преодолимой дремоты. Поборовшись некоторое вре­мя со сном, он в конце концов залез на кан и улегся спать.

Солнце поднялось уже высоко, когда Мафу откинул, наконец, одеяло, присел, зевнул, протер глаза — и увидел, что он в фанзе один. Одеяла мальчиков лежали свернутые на своем месте, в лампочке выгорело все масло, пустой котел стоял на полу.

«До сих пор не вернулись, нахалы!» — подумал рудокоп и почувствовал некоторую тревогу. Посмо­-

101

 

трел недоумевающими глазами на пустой кан, и вдруг взгляд упал на стену над изголовьем, где всегда висело его ружье. Стена была пуста: ни ружья, ни пороховницы, ни мешочка с пулями!

Ой, не побывал ли здесь вор вчера, когда ни­кого не было дома? Уж не сделал ли Цзинь Тай тре­тий визит в шахту и украл в отместку самое ценное, да еще увел мальчиков и убил их?

Быстро одевшись, Мафу вышел из фанзы, подо­шел к шахте, посмотрел в ее черную бездну, словно она могла дать ответ на его недоуменные вопросы, потом поглядел через ограду в одну, другую и тре­тью сторону в надежде увидеть возвращающихся мальчиков. Но пустынная долина, уже разогретая солнцем, расстилалась без каких-либо признаков жизни до подножия угрюмой стены Кату на севере, до плоских холмов на востоке и юге. Воздух над ее поверхностью уже струился от зноя, и холмы по временам казались стоящими позади широкого свет­лого озера.

— Хоть бы Лю Пи скорее вернулся! — пробор­мотал рудокоп, возвращаясь в фанзу, чтобы при­няться за приготовление еды. — Я не знаю, что де­лать, где искать мальчишек, пустыня так велика!..

Он развел огонь, поставил воду в котле, спу­стился в шахту за мясом и приготовил все, что надо, для сытного обеда.

Перед самым полуднем, когда Мафу уже соби­рался сесть в одиночестве за трапезу, в фанзу во­шел Лю Пи.

— Вот хорошо, что ты вернулся! — воскликнул рудокоп, — обед у меня как раз готов.

— А где же мальчики? — спросил Лю Пи, осво­бодившись от своей ноши.

— Гуляют где-то. Сядем кушать, и я расскажу тебе, что случилось здесь во время твоего отсут­ствия. — Уплетая суп и мясо, Мафу подробно рас­сказал об истощении богатой жилы и охоте на архаров, о воровстве руды и о своей погоне за по­хитителем, об обыске и, наконец, об исчезновении мальчиков.

102

 

— Я думаю, что они взяли мое ружье и пошли на охоту. Но только куда: в Кату за архарами или на холмы за хуан-янгами?

— Скорее всего, что так, — сказал Лю Пи, — и они, наверно, заблудились. Только не нашалили бы они с ружьем! А то еще могли столкнуться с волками.

— Без собаки не обойтись!

— Само собой. После обеда я немного отдохну, а ты сбегай к Ли Ю и попроси у него собаку. Искать пойдем вместе. Кто знает, может придется нести одного из них или обоих.

Хотя Лю Пи отмахал в этот день уже более сорока ли, но исчезновение детей очень встрево­жило его, и он позволил себе только самый корот­кий послеобеденный сон, пока Мафу ходил за со­бакой на мельницу. Как только он вернулся, оба рудокопа, захватив с собой сухарей, сушеного мяса, чайник Лю Пи, запас воды в фляге и вооружив­шись ножами и топором, отправились на поиски. Собака повела их к холмам на юго-восток от по­селка.

 

ПАО И ХУН НА ОХОТЕ

 

Накануне по этому же пути по хорошо протоп­танной тропе, пролегавшей в долине между брошенными отводами и развалинами фанз, распо­ложенных вдоль давно отработанных жил, прошли Хун и Пао. В километре от поселка тропа пошла по невысоким холмам, усыпанным щебнем сланца и покрытым «лаком пустыни» — черным, как смола, и, как смола же, блестевшим под лучами высоко стоявшего солнца.

Холмы тянулись далеко на юг от долины Чий Чу, все одинаково черные, усыпанные щебнем, похожие на плоские котлы, опрокинутые вверх дном и покрытые шероховатой копотью от долго­временного употребления. Изредка это однообразие

103

 

нарушалось небольшим утесом на вершине или на склоне какого-либо холма, но таким же черным, как и все остальные, или более широкой долинкой с сухим руслом, вырытым дождевым потоком и поросшим несколько более крупными кустами с серо-зеленой листвой.

Кое-где внимательный наблюдатель открыл бы маленькие пучки засохшей травы, росшие в лож­бинах и рытвинах холмов и привлекавшие в эту мрачную пустыню хуан-янгов. Среди однообразных холмов, редко посещаемых людьми, четвероногие мирно паслись, пощипывая траву, обгрызая полынь и эфедру, чутко прислушиваясь к шорохам. Люди тревожили их очень редко; гораздо больше стра­дали они от волков, которые ухитрялись иногда отбить от стада животное, окружить его в котло­вине и зарезать, отчего на черном фоне щебня ме­стами белели то кости, то череп с волнистыми рож­ками.

Кроме антилоп, в более широких долинах мож­но было встретить мелкого бурого зайца, доволь­ствовавшегося той же скудной пищей. Иногда по кустам порхали маленькие пташки, а между щеб­нем мелькала проворная ящерица. Но часто можно было пройти час-другой, не встретив ни одного живого существа. Чтобы выбраться из этих одно­образных безжизненных холмов, следовало итти прямо на юг, где на расстоянии хорошего дневного перехода в скалистой, глубоко врезанной долине протекала маловодная речка Дарбуты, окаймлен­ная зелеными рощами и зарослями камыша, в ко­торых ютились зайцы, водились кабаны и фазаны, гнездились долгоносые утки. Но если, забравшись на холмы, повернуть на восток, пришлось бы итти несколько дней, не встретив ни воды, ни призна­ков жизни, пока, вместе с самим Джаиром, не кончилась бы эта пустыня.

Хун и Пао бывали на этих холмах, собирая на топливо скудные кусты и аргал. Но они никогда не уходили далеко вглубь и, поднявшись на вер­шину любого холма, могли различить на севере

104

 

широкую долину Чий Чу, а за ней стену Кату, ука­зывавшую им обратный путь.

Но в этот раз они пошли на охоту, и нужно было непременно найти антилоп. Тропа, которая привела их к холмам, скоро стала ветвиться, и каж­дая ветвь постепенно становилась все менее ясной, теряясь, наконец, в какой-нибудь котловине. Маль­чики шли между холмами, переходя из одной кот­ловины в другую по низким седловинам или по коротким долинкам. Они не обращали внимания на то, куда ведет та или другая долина, и по­степенно уклонялись все больше и больше на восток.

Так прошло часа два. Они видели мельком зай­ца, выкатившегося шаром из-под куста и сейчас же скрывшегося за склоном; видели кости антилоп и два черепа их, на которые Хун с торжеством указал Пао. Наконец, при выходе в более обшир­ную котловину они обнаружили совсем близко, не более чем в пятидесяти шагах, целый десяток анти­лоп; одни паслись, другие лежали на щебне, подо­гнув под себя ноги, как козы, и поворачивая головы то в одну, то в другую сторону.

Мальчики замерли и некоторое время любова­лись красивыми животными, не заметившими при­ближения охотников. Опомнившись, Хун стал сни­мать ружье, висевшее у него за спиной; оставалось поставить его на сошки, взвести курок, подсыпать свежего пороху на полку — и дело в шляпе. Для этой операции он присел за более крупным ку­стом, а Пао остался на месте, глядя на животных поверх куста. Но щелканье курка встревожило чут­ких антилоп. Они быстро подняли головы, заметили врагов и большими прыжками понеслись прочь, под­нимаясь на холмы.

Хун испустил проклятие, а Пао со вздохом сказал:

— Ну, ничего не вышло из охоты!

— Выйдет еще! — уверенно ответил Хун. — Они убегут недалеко, и мы подойдем к ним из-за холма с ружьем наготове.

105

 

Он вскинул ружье на плечо и побежал вперед, Пао за ним. Дойдя до места, где паслись антилопы, мальчики скоро нашли их следы — маленькие впа­дины в почве котловины — и пустились в погоню. Следы поднялись на холм, спустились в следующую котловину, опять поднялись на холм.

— Теперь осторожнее, — сказал Хун. — Они, верно, сейчас за этим холмом. Я пойду вперед, а ты немного отстань.

Подражая приемам Мафу, мальчик согнулся и почти пополз вверх по склону; не доходя вер­шины, он даже лег и пополз на животе. На вер­шине он замер, обозревая открывшуюся перед ним котловину. Но антилоп нигде не было видно.

Поманив рукою Пао, ожидавшего ниже на склоне, Хун встал, спустился в котловину, не теряя следов, и на следующем холме повторил тот же прием... и с таким же результатом. То же было и на двух других холмах. Только с пятого он уви­дел, наконец, антилоп, которые остановились в не­большой котловине и опять паслись.

Хун отполз немного назад, приготовил ружье и, готовый к выстрелу, стал ползком подниматься на­верх. Достигнув гребня, он прицелился в ближай­шую антилопу и нажал пальцем на собачку. Грянул выстрел, и молодой охотник с жалобным криком упал навзничь, а ружье, взмахнув сошками в воз­духе, перелетело через его голову и покатилось по щебню.

Пао, оставшийся в двадцати шагах позади, испустил вопль, полагая, что его товарищ убит.

— Ой, Хун, ой, ой, Хун!

Но Хун вдруг вскочил, бросился на гребень и исчез. Пао побежал за ним и с гребня увидел, что тот ходит по котловине, разглядывая землю.

— Я подумал, что ружье застрелило тебя, — сказал Пао, подбегая к товарищу.

— Ружье стреляет вперед, а не назад, — отве­тил Хун. — Оно только ударило меня в плечо, и я упал.

106

 

Мальчик не имел понятия об отдаче при вы­стреле и не прижал приклада к плечу, почему и по­лучил очень чувствительный удар.

— Ты не подстрелил хуан-янга?

— Не знаю, может и попал. Только незаметно, куда бежало раненое животное.

Они долго ходили взад и вперед, ища следов крови, но не нашли ничего.

— А где ружье? — спохватился Пао.

— Ой, я его оставил там на вершине, — пробор­мотал сконфуженно Хун.

Вокруг котловины поднималось несколько хол­мов, похожих друг на друга, как близнецы, и маль­чики не могли теперь вспомнить, с какой стороны они спустились вниз. Пришлось забираться по оче­реди на каждый холм, пока на склоне одного из них не наткнулись на ружье, лежавшее сошками вверх среди щебня.

Хун поднял его, осмотрел и сказал:

— Как будто не сломалось. Нужно опять заря­дить, чтобы быть наготове.

Пао присел на щебень, поглядел кругом и сказал:

— До заката остается один только час, Хун. Идем домой, а то мы не успеем приготовить ужин для Мафу.

Пока Хун заряжал ружье, Пао достал из кор­зины флягу с водой, напился, потом стал жевать сухари, поглядывая с недоумением на солнце, ко­торое стало совершенно красным.

— Слушай, ночью, кажется, будет хый-фын.

— Да, похоже на то, — сказал Хун, в свою оче­редь посмотрев на солнце.

— А в какую сторону нам теперь нужно итти?

— Конечно, туда, где видны горы Кату. Наша долина у подножия их.

— А где же Кату, я что-то не вижу.

— Ах, ты... — сердито начал Хун, но внезапно оборвал и с недоумением обвел взглядом горизонт. Зубчатая стена Кату, которую видно было с лю­бого высокого холма этой местности, исчезла.

107

 

— Это пыль скрыла горы, как всегда бывает перед хый-фыном, — задумчиво проговорил он.

— Что же мы теперь будем делать? — со сле­зами в голосе воскликнул Пао. — Как мы попадем домой, если Кату не покажет дорогу?

— Ну, уже разнюнился, плакса! — прикрикнул на него Хун, хотя в его душу тоже закралась тре­вога.— Мы пойдем в сторону заката; солнце ле­том садится левее Кату.

Он не был в этом вполне уверен; во время пре­следования хуан-янгов солнце светило то в спину, то в бок, то в лицо. Кату был более надежным мая­ком; по положению хорошо знакомых им вершин и ущелий его они уже не раз ориентировались при возвращении домой из экскурсий за топливом.

Утолив слегка голод и жажду, мальчики ско­рым шагом, несмотря на усталость, направились на запад, прямо в сторону солнца, которое станови­лось все краснее по мере того, как спускалось за пыльную завесу. Но скоро оно уже чуть светило и, наконец, исчезло, не достигнув гребня высокого Джаира.

Держаться направления той точки неба, где скрылось солнце, оказалось очень трудно. Холмы так походили один на другой, ложбины и долины между ними так часто изгибались, ветвились, опять соединялись, что итти прямо было совершенно не­возможно. Мальчики шли между холмами, откло­няясь постепенно то в одну, то в другую сторону. Кроме того, они сразу взяли неверное направление, так как из дома шли на юго-восток, а при пресле­довании хуан-янгов уклонились на юг, теперь же по солнцу выбрали путь на запад и потому двига­лись параллельно окраине холмов и долине Чий Чу. Хотя они приближались к дому, но должны были пройти мимо него на значительном расстоянии.

Так прошло больше часа. Стало смеркаться. Хун все чаще поглядывал на небо, начинавшее уже принимать фиолетовый оттенок. Пао угрюмо молчал, с трудом передвигая ноги. Наконец, он не выдержал.

108

 

— Я не могу больше итти, Хун, я ужасно устал.

— Ну, присядь, а я сбегаю на вершину и по­смотрю, не видно ли нашу долину.

Пао опустился на щебень возле ружья, снятого Хуном, и сразу заснул. Хун стал взбираться на со­седний холм в надежде, что с его вершины увидит впереди долину Чий Чу и ряды серых фанз руд­ничного поселка. Он тоже сильно устал и с трудом доплелся до вершины. Но ни долины, ни поселка не было видно. До серого, пыльного горизонта про­должались те же холмы, точно внезапно застывшие волны унылого черного моря. Хун посмотрел впра­во и влево, оглянулся назад — везде одно и то же Кое-где удручающее однообразие мрачных горбов нарушалось несколько более высокой, но такой же черной и круглой вершиной.

«Мы заблудились» — со страхом подумал Хун. Но мальчик не потерял присутствия духа.

«Переночуем здесь, — решил он, спускаясь с вер­шины. Вода и сухари у нас есть, сварим чай. Волков отгонит огонь, да и ружье у нас есть. А завтра видно будет Кату, и мы узнаем, куда итти».

Только мысль, что Мафу останется без ужина и обнаружит исчезновение ружья, несколько тре­вожила его.

Внизу он застал Пао крепко спящим, и никакие толчки и оклики не смогли его разбудить. Между тем, нужно было использовать немногие минуты, оставшиеся до наступления темноты, чтоб набрать побольше топлива на ночь. И Хун, не теряя вре­мени, принялся за дело. Котловина, в которой они остановились, оказалась довольно богатой кустами, и мальчик, не жалея рук, ломал и вырывал с кор­нем все, что могло, служить пищей для огня, ста­скивая охапки хвороста к тому месту, где безмя­тежно спал Пао. При этом он отдал предпочтение окраинам котловины, считая, что кусты, ближай­шие к месту ночлега, можно будет ломать и позже, при свете костра.

К тому времени, когда совершенно стемнело, возле Пао вздымалась уже целая копна топлива.

109

 

Хун достал огниво, высек огонь и развел неболь­шой костер, затем выбрал из кучи хвороста прут покрепче, воткнул его одним концом в землю, на другой повесил чайник, а середину подпер разви­листым сучком. Достав сухари и кусок вяленого мяса из корзины, он уселся возле огня в ожидании, когда закипит вода в чайнике.

 

ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

 

Ночь уже наступила, и на небе сквозь пыль тускло мерцали звезды. Костер бросал колеблю­щийся свет на ближайшие полузасохшие кусты и на склон холма, у подножия которого расположи­лись мальчики. Края котловины тонули в полу­мраке, сквозь который еле виднелись склоны других холмов, такие же черные, как и небо над их вер­шинами.

Хун, подкладывая хворостину за хворостиной в костер, беспокойно оглядывался, опасаясь по­явления волков.

Но вот крышка чайника застучала, а из носика выбросило струйку воды на горячие угли, которые сердито зашипели и погасли. Хун подцепил палоч­кой дужку чайника, снял его с огня, заварил ще­потку чая и стал расталкивать Пао, лежавшего ря­дом с ним.

— Пао, Пао, вставай, будем ужинать! Пао, слышишь, вставай же!

Пао присел, потянулся, протер глаза. Обведя взглядом окрестности, он увидел кругом желтые ку­сты, освещенные костром, над собой — бездну чер­ного неба, и сказал со слезами в голосе:

— Зачем ты разбудил меня, Хун? Лучше бы я спал до утра...

— Я тоже хочу спать, мы должны чередовать­ся, — возразил Хун обиженным тоном.

— Ну, хорошо, — согласился Пао. — Попьем чаю, а потом ты уснешь, а я буду караулить.

110

 

— Только смотри, не усни. А то костер потух­нет, и нас съедят волки.

Мальчики пожевали вяленого мяса, нарезанного маленькими кусочками, потом выпили по очереди по чашке чаю с сухарями. Пао хотел было еще, но Хун не дал: нужно оставить воду на утро.

— Теперь я лягу спать, — сказал Хун, — а ты сиди и подкладывай в огонь по одной хворостине, чтобы все время горело, потом разбудишь меня.

— Как же я буду знать, когда тебя будить?

— А вот что я придумал. Ты считай, не торо­пясь, до сотни. Вот так: один, два, три… Насчи­таешь сто — и положи один камешек. Потом счи­тай опять до ста — и положи второй. Когда у тебя наберется пятьдесят камешков, тогда разбуди меня.

Хун растянулся на щебне вблизи огня и закрыл глаза. Пао уселся рядом так, чтобы видеть лицо товарища, и начал считать, поглядывая то на ко­стер, то на Хуна. Через некоторое время он сказал:

— Хун, ой, Хун!

— Чего тебе? — сонно спросил тот.

— Я уже сосчитал до ста.

— Положи камешек и начинай сначала. Но если ты каждый раз будешь мне заявлять об этом, я не усну.

— Мне страшно, когда ты молчишь и лежишь с закрытыми глазами.

— Считай и не думай. Все равно, я не буду тебе отвечать.

Огорченный Пао замолчал и снова принялся счи­тать, время от времени вытаскивая хворостину из кучи, лежавшей рядом, и подкладывая ее в огонь, который то вспыхивал, трещал и дымил, то медлен­но затухал. Наблюдая за костром, Пао иногда сби­вался в счете или останавливался; потом, чтобы на­верстать время, начинал считать быстрее.

Возле мальчика набралось уже тридцать два камешка. Он клал их кучками, по десяти штук, чтобы знать, когда начнется пятая и последняя. Кругом все было тихо, пустыня молчала, и только

111

 

потрескивание костра и легкое дыхание Хуна нару­шали торжественную и жуткую тишину ночи. Легкий дым, иногда со снопом искр, поднимался прямо наверх в спокойном воздухе, исчезая в черной глубине неба.

Вдруг издалека донесся глухой гул, и Пао за­мер, прислушиваясь и забыв о счете. То усиливаясь, тс ослабевая, этот гул постепенно приближался, до­летая порывами, которые временами напоминали рев и топот огромного стада, временами свист и жа­лобные стоны. Воздух заколебался, и огонь стал ме­таться в разные стороны.

Пао не знал, что это сильный порыв ветра про­несся по ущелью гор Кату, и смотрел расширен­ными глазами в ту сторону, откуда доносились странные звуки. Что это? Стая волков несется или мчатся преследуемые ими антилопы? Или это де­моны воздуха затеяли свою игру в темноте ночи? Он уже протянул руку, чтобы разбудить Хуна. Но внезапно все затихло, и Пао успокоился. «Проне­слись мимо», — подумал он. Вспомнив о счете, он решил, что наверно успел бы за это время сосчитать раза два-три до ста, и прибавил в четвертую куч­ку два камешка, потом подумал и прибавил еще одну.

Странный шум больше не возобновлялся, и Пао спокойно считал, радуясь, что уже четвертая кучка кончилась и скоро он сможет разбудить Хуна. Его сильно клонило ко сну, веки смыкались, голова падала на грудь, и он сбивался со счета. С усилием стряхивал он с себя дремоту, хватался за хворости­ну, чтобы сунуть ее в огонь, и старался вспомнить, на какой цифре он остановился. Когда это ему не удавалось, он просто клал камешек в кучку, пола­гая, что успел бы сосчитать очередную сотню, если бы не задремал, и усердно начинал новую; но с по­ловины ее счет замедлялся, и дремота снова одоле­вала мальчика.

Когда пятая кучка уже близилась к концу, ти­шину ночи внезапно нарушил близкий хриплый вой. Пао вздрогнул, и сон сразу соскочил с него. Жите-

112

 

лям поселка этот вой был хорошо знаком; они слы­шали его не раз, особенно в зимние ночи и длинные вечера, когда волки подходили совсем близко и бро­дили вокруг отводов в поисках пищи.

Дрожащими руками мальчик сунул в костер не­сколько хворостин, и огонь вспыхнул ярче, осветив черные холмы окраин котловины. Вой повторился в другом месте, но как будто еще ближе. Пао не выдержал и начал толкать изо всех сил спящего Хуна.

— Хун, проснись, вставай скорее, волки пришли! Хун! Хун!

Но разоспавшегося мальчика разбудить было не так-то легко, и Пао кричал ему в ухо все более от­чаянным голосом. Одной рукой он толкал и тряс Хуна, а другой подкладывал хворостины в костер, который разгорался все ярче и ярче, выбрасывая снопы искр. Вой послышался снова уже в другом месте. Хун, наконец, проснулся и присел, протирая глаза и щурясь от яркого света.

— Зачем ты развел такой огонь? — было его первым вопросом.

— Да ведь волки ходят кругом, волки! Я кричал тебе сколько раз, пока будил.

— А, волки! Ну, и пусть себе ходят, сюда не придут. А разве было уже время будить меня?

Пао немного смутился.

— Нет, еще не совсем. В пятой кучке недостает только трех камней... но я испугался волков...

В эту минуту вой раздался опять, и совсем уже близко. Можно было подумать, что волк спустился в самую котловину. Несмотря на свою напускную храбрость, Хун вздрогнул, поглядел в ту сторону, откуда послышался вой, и потянулся за ружьем, ле­жавшим на щебне. Он поставил ружье на сошки, осмотрел замок и насыпал немного пороху на полку.

— Теперь твоя очередь спать, — сказал Хун, — ложись.

— У меня сон прошел с тех пор, как волки за­выли, — сказал Пао.

 113

 

Но едва он лег, растянувшись на щебне, как сразу уснул. Хун усмехнулся, поправил огонь, сгреб в сторону все кучки, приготовленные Пао, и начал в свою очередь считать, потому что дремота одоле­вала и его. Чтобы разогнать ее, он встал и начал ходить вокруг костра, считая шаги. После каждой сотни он останавливался спиной к костру и осмат­ривал холмы, стараясь разглядеть, не сидит ли се­рый на одном из них. Вой не возобновлялся, и Хун, постояв немного, снова начинал кружиться.

После двадцатого камня он почувствовал уста­лость и присел на корточки. Поправляя огонь, он заметил, что куча хвороста заметно уменьшилась.

«Когда положу тридцать камней, — подумал он, — пойду ломать ближайшие кусты. А то Пао не догадается сделать это, у него не хватит топлива, и он опять разбудит меня раньше времени».

Скоро его опять стало клонить ко сну. Он лег на бок, опершись на локоть, и начал считать вслух. Но язык его заплетался, и Хун задремал. Хворост догорел, костер превратился в кучу тлеющих углей, которые стали подергиваться пеплом, освещая сла­бым красноватым светом двух спящих мальчиков и ружье, направленное на невидимого врага. А враг не дремал. Когда окраины котловины погрузились в темноту, из-за одного из холмов показалась голова с настороженными ушами, потом выдвинулось туло­вище, и зверь стал медленно спускаться в котловину, часто останавливаясь и всматриваясь в смущавшее его красное пятно, возле которого он видел добычу. Достигнув дна, он прилег за кустами, выжидая, когда исчезнет красное пятно, свет которого по­степенно ослабевал.

Голова Хуна, опиравшаяся на ладонь подогну­той руки, вдруг соскользнула и больно ударилась о щебень. Мальчик проснулся, увидел погасавший костер, вскочил на ноги, подложил хворосту и стал усиленно раздувать огонь. Сухой хворост немного подымил на углях и вспыхнул. Весело затрещали веточки, по которым пламя стало перекидываться выше и выше.

114

 

Хун перестал дуть и сидел на корточках, глядя сонными глазами в огонь.

«Сколько же я успел насчитать, прежде чем заснул? — подумал он. — Две кучки и еще шесть. Четыре я, наверно, пропустил. Ну, ничего, буду продолжать. Нет, лучше сначала наберу хворосту, а то опять засну».

Он поднялся с земли, потянулся, подбросил еще несколько хворостин и направился к ближайшим кустам, которые и стал обламывать. Он стоял спи­ной к огню и вдруг заметил, что недалеко, шагах в двадцати, в кустах двинулось что-то большое, се­рое. Мальчик замер и впился глазами в подозри­тельное место. Потом тихо стал пятиться назад, не спуская глаз с куста, где заметил движение.

Добравшись до костра, Хун осторожно повернул ружье, опустился на колени, прицелился в подозри­тельный куст и спустил курок. В этот раз он силь­но прижал приклад к плечу, и ружье хоть и уда­рило его, но не больно.

В ночной тишине выстрел прогремел очень гром­ко, и тотчас же из кустов выскочил волк и пустился наутек наискось по склону холма. Хун, оглушен­ный выстрелом, заметил зверя уже на половине склона, где волк остановился, покачнулся, упал, снова вскочил, сделал еще два таких же стран­ных прыжка и покатился вниз, смешно взмахивая лапами.

 

КУДА ИТТИ?

 

Пао, разбуженный выстрелом, поднялся сонный и недоумевающий.

— Что, что такое? — пробормотал он, обводя глазами костер и Хуна, стоявшего еще на коленях у ружья.

Я... я... подстрелил волка! — прерываю­щимся от волнения голосом ответил юный охотник.

Хун рассказал, как дело было, умолчав только о том, что заснул.

115

 

Теперь твоя очередь спать, — сказал Пао, я больше не буду бояться, раз волк убит.

— Пойдем, посмотрим его.

Мальчики подбросили хворосту в костер и, когда он разгорелся, взяли пылающие ветки и осторожно направились к кустам, за которые скатился волк. Обогнув кусты, они увидели за ними на склоне не­подвижную серую массу. Хун бросил тлеющую ветку к самой морде зверя. Волк не шевельнулся.

— Видишь, мертвый, — торжествовал Хун. — Живой отскочил бы от огня.

Он наступил босой ногой на вытянутые перед­ние лапы зверя, потом нагнулся и ткнул тлеющей веткой ему в нос. Пао стоял возле и светил горя­щей хворостиной. Косматый волк лежал на левом боку, вытянув ноги вверх по склону и откинув го­лову назад. На правом боку его виднелось большое кровавое пятно. Пасть была открыта, обнажая ост­рые белые зубы и красный язык. Зеленые глаза смотрели слепо, безжизненно.

Мальчики притащили волка к костру, где еще долго рассматривали его. Но постепенно сон опять подобрался к Хуну, и он заклевал носом.

— Ложись спать! Теперь у нас есть мягкая подушка. Положи голову на волка, — предложил Пао.

— Сперва нужно набрать хворосту, — вспомнил Хун. — Давай собирать вместе, теперь бояться нечего!

Они живо обломали кусты, ближайшие к месту ночлега.

— Так-то лучше. Теперь никто не подкрадется незаметно. Кругом на сорок шагов все чисто — ска­зал Хун, укладываясь головой на пушистый хвост волка.

Пао, сидя у волчьей морды, начал свой счет, а камешки ради забавы складывал кучками вокруг головы и туловища зверя. Время его дежурства прошло без каких-либо происшествий; раза два он задремал ненадолго и терял счет, но, проснувшись, добросовестно начинал сначала прерванную сотню. Один раз его немного встревожил отдаленный вой,

116

 

и он долго прислушивался; но вой не повторился. Уложив пять кучек камней, Пао разбудил Хуна и в свою очередь улегся на волчий хвост, еще теп­лый от головы товарища. Хун во время своего де­журства решил снять шкуру с зверя, потому что тащить всю тушу домой им было бы не под силу.

Когда Пао заснул, Хун достал нож, наточил его на бруске сланца, потом осторожно оттащил волка в сторону, высвободив его хвост из-под головы Пао, продолжавшего спать. Работа оказалась не такой легкой, как он думал, ему пришлось долго провозиться, тем более что нужно было еще сле­дить за костром  и подбрасывать  в него хворост.

Покончив с этим делом, он разбудил Пао и с торжеством показал ему снятую шкуру.

— Ну, теперь я лягу спать, — сказал он. — А ты, когда заметишь, что на востоке светлеет, по­ставь чайник погреть, поджарь на пруте волчьего мяса, попробуем, какое оно на вкус. И когда все будет готово, разбуди меня.

Хун улегся теперь на мягкую шкуру, а Пао сел возле костра. Скоро он заметил, что на востоке небо посерело и стало отделяться от черных холмов.

«Утро близко» — с радостью подумал мальчик.

Не жалея хвороста, он развел огонь побольше и, вооружившись ножом Хуна, нарезал от задней ноги волка маленькие кусочки мяса, которые на­низал один за другим на несколько прутьев, пред­варительно очистив их от листьев, шипов и веточек, потом воткнул прут заостренным концом в землю, наклонно к огню костра, чтобы мясо поджаривалось. Отгреб также кучку углей в сторону и поставил на нее чайник, который долил остатком воды из фляги. Прутья с мясом требовали постоянного надзора: их нужно было поворачивать, чтобы кусочки обжари­вались со всех сторон. Занятый этим, Пао и не за­метил, как небо посветлело, а восток над холмами заалел.

Мясо поджарилось, вода закипела, и Пао раз­будил Хуна. Они съели шашлык из волка, оказав­шийся жестким с неприятным запахом. Зато горя­

117

 

чий чай с сухарями показался им особенно вкус­ным, и они с трудом поддались голосу благоразу­мия и оставили немного воды на дорогу.

Когда кончили завтрак, стало уже совсем свет­ло. Пока Пао укладывал корзину, Хун взобрался на вершину холма, чтобы посмотреть, где Кату. Солнцу уже надо бы взойти, но на востоке видне­лось только красноватое пятно. Кату не было видно, и во все стороны, насколько хватал глаз, расстила­лись те же черные, однообразные, круглые вершины холмов.

Хун вернулся с вершины удрученный и сказал уныло:

— Кату все еще не видно. Нужно обсудить, в ка­кую сторону нам итти.

— А солнце есть?

— Чуть заметно.

— Тогда я знаю, куда итти, — заявил Пао. — Мы пойдем так, чтобы оно оставалось у нас справа.

Хун заспорил, утверждая, что нужно итти спи­ной к солнцу. Но Пао стал объяснять ему, где оно восходит и заходит в разное время года, и ему уда­лось убедить товарища в том, что они заблудились, не приняв этого накануне во внимание.

— Вот увидишь! Когда мы пройдем несколько ли в ту сторону, как я говорю, мы уже увидим нашу долину.

Хун согласился, и они двинулись в путь. Пао нес корзину, Хун — ружье и волчью шкуру, кото­рую он, как первый охотничий трофей, ни за что не доверил бы никому. Они шли теперь на север; солнце, поднявшееся уже над густым слоем пыли, имело вид красного круга без лучей. При этом осве­щении черные холмы пустыни казались особенно мрачными, зловещими. Мальчики пробирались то по извилистым долинам и котловинам, совершенно похожим на ту, в которой они провели тревожную ночь, то по седловинам между холмами, приводив­шим их в подобные же долины.

Прошел час с лишним; становилось уже жарко и душно в пыльном, застоявшемся воздухе, а холмы

118

 

попрежнему сменяли друг друга, и не было заметно, чтобы они становились ниже и были разбросаны реже, что указывало бы на близость долины Чий Чу. Пао приуныл, а Хун посмеивался. Жажда начи­нала мучить мальчиков, но они не решались еще выпить остатки чая, хранившегося в фляге.

— Не пора ли повернуть на запад? — спросил, наконец, Хун.

— Влезем на этот холм, — предложил Пао, — посмотрим, не видна ли уже долина.

Мальчики поднялись на холм, показавшийся им несколько выше остальных. С него открылся преж­ний вид на бесконечное море округленных черных вершин, простиравшихся во все стороны до пыль­ного горизонта.

Пао устремил взоры на север и изучал даль в промежутках между холмами.

— Долина там и не очень далеко, — сказал он наконец.

— Я не вижу никаких признаков долины.

— А я вижу. Вот посмотри в другие стороны: там эти черные горбы стоят один за другим, точно спины огромного стада баранов. А здесь между двумя далекими вершинами не видно уже новых, таких же высоких. Там должны быть долина или более низкие холмы перед долиной.

— А это что? — вдруг воскликнул Пао, с не­доумением указывая немного правее того проме­жутка, где вдали не было видно холмов. Сквозь пыльную завесу, как сквозь густой туман, чуть обрисовывалась какая-то темная масса.

— Это тучи!

— Нет, это Кату! Мы вчера прошли слишком далеко на запад, поэтому наш поселок остался по­зади, и нам нужно повернуть еще правее.

Хун засмеялся, но уверенность Пао смутила его.

— Если так, пройдем еще немного на север, тогда долина станет виднее, — решил он после не­которого молчания.

Двинулись опять в путь, снова по котловинам и долинам, которые теперь как будто становились

119

 

шире. Скоро и холмы начали понижаться, раздви­гаться, и через полчаса Хун должен был признать, что долина Чий Чу близко. Немного погодя маль­чики увидели ее с невысокого холма, но она пока­залась им совершенно незнакомой. Начался спор, куда итти: Хун говорил — налево, а Пао — направо, основываясь на положении Кату, рисовавшегося уже немного яснее сквозь пыльную завесу.

И еще раз Пао удалось убедить своего упря­мого товарища. Когда, выйдя в долину, он увидел вдали белеющие здания поселка, и не влево, а вправо, Хуну пришлось признать свою ошибку. Итти предстояло долго, потому что они вышли в долину Чий Чу много западнее не только своего поселка, но и соседнего, носившего то же название и подчиненного тому же надзирателю.

Около полудня они достигли первых фанз и прошли через поселок во время обеденного отдыха рудокопов. Мальчуганы с ружьем и свежей волчьей шкурой обращали на себя внимание, и их постоянно задерживали расспросами, а в первом поселке знакомый рудокоп позвал их к себе и накормил обедом.

Когда они шли мимо мельницы, их увидел Ли Ю и сообщил, что только что Мафу прибегал за со­бакой, чтобы итти искать их. Мальчики поспешили домой, но не застали уже старших. С высоты ограды они увидели их идущими к холмам. Сбросив наскоро свою ношу, Хун и Пао побежали вдогонку и на­стигли их у начала холмов.

Обрадованные возвращением мальчиков, Лю Пи и Мафу ограничились выговором за отлучку и унос ружья. Хун с гордостью сообщил, что убил волка.

Вернувшись домой, мальчики подробно расска­зали о своих приключениях, а Лю Пи сообщил, что он получил хороший отвод на руднике Ван-Чжу-Ван-цзе, что надзиратель там не такой алчный, как здесь, местность гораздо веселее, а зимой теп­лее: глубокая долина, защищенная от ветров, — не то что Чий Чу, где зимние метели свирепствуют на просторе.

120

 

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ

 

На следующий день Лю Пи пошел к надзи­рателю.

— Лое, — заявил он, — я отказываюсь от отвода и ухожу из Чий Чу.

— А ты кончил его? Должен кончить сперва! — накинулся на него надзиратель, для которого, ко­нечно, было выгодно, чтобы разрабатывалось по­больше отводов.

— Такого закона нет, лое. Я — старый рудокоп и закон знаю. Не нравится жила — имею право бросить.

— Как знаешь! Но руду, которую ты уже до­был, надо же смолоть и промыть. Я назначу тебе, так и быть, день не в очередь, ну, скажем, через неделю.

— Я не могу ждать, лое. Пусть пропадает эта руда. Кто возьмет мой отвод, тот может полу­чить и ее.

Глаза надзирателя блеснули жадностью.

— Хорошо, я тебя отпущу сейчас, если ты до­ставишь эту руду на мельницу. Я возьму ее в казну за убытки, которые ты причиняешь отказом от отвода.

— Я согласен, лое. Сегодня к обеду сдам тебе все, что добыто, — поспешил ответить Лю Пи, чтобы надзиратель не потребовал еще чего-нибудь.

Вернувшись домой, он вместе с Мафу стал пересматривать руду, сложенную у шахты, чтобы отобрать и не сдать ни одного куска с видимым золотом. В это время мальчики носили на мельницу все, что старшие отбрасывали. К полудню дело было кончено, руда сдана, Лю Пи отдал надзира­телю документы, содержавшие описание отвода и разрешение на его обработку, и получил документ, удостоверяющий, что казна не имеет к нему претен­зий. А после обеда рудокопы истолкли и промыли десятка два кусков руды с золотом, отобранных из кучи.

121

 

На следующее утро, взволнованные ожиданием предстоящего путешествия, мальчики проснулись чуть свет, быстро сварили жидкую кашу с волчьим мясом, кусок которого они принесли с охоты, и раз­будили старших. Когда кончили завтрак, в фанзу вошел старый китаец с красными слезящимися гла­зами и седой бородкой.

— Кушали — не кушали, приятели? — сказал он и прибавил, заметив, что они еще едят, — хорошо покушали, вижу. А скоро ли поедем?

— Садись, приятель Юнг, покушай и ты на до­рогу. Немного каши осталось, хорошая, с мясом, — пригласил Лю Пи.

— Разбогател ты, Лю Пи, часто мясо ку­шаешь, — ответил Юнг, опускаясь на корточки возле кана и принимая полную чашку. — Небось, барашка купил у калмыков?

Мафу и мальчики рассмеялись.

— Этот барашек сам не мало барашков съел на своем веку, — сказал Мафу.

— Уж не дохлой ли собакой вы угощаете меня? — спросил Юнг.

— Хуже, приятель! Волка кушаешь. Вот и сам охотник сидит, — засмеялся Мафу, указывая на Хуна, покрасневшего от гордости при этих словах.

— Что же, волк, так волк, по крайней мере не дохлятина. Мне, когда я работал в Дагуне, прихо­дилось есть волков, а один раз они меня самого чуть не съели, едва отбился.

— Соберите посуду, вымойте чашки! — прика­зал Лю Пи, заметив, что Юнг кончил еду. — Пойдем грузиться.

Лю Пи и Мафу стали вытаскивать на двор инструменты, мешки, постельные узлы. Мальчики проворно сполоснули чашки, вытерли котел, вы­лили остатки чая в флягу и  понесли посуду на двор. Тут они увидели, что возле фанзы стоят два ишака. К седлу одного из них Мафу и Лю Пи при­лаживали рудоносные корзины по паре с каждой стороны и сложили в них кирки, лопаты, ступку,

122

 

промывальный таз, разную мелочь, а сверху увя­зали треногу, котел и мешки. На другого ишака Юнг навьючил постельные узлы и мешочки с му­кой и крупой, всю мягкую рухлядь, а сверху поло­жили свернутые цыновки с кана и обеденный сто­лик. Посуду и флягу с водой Мафу и Лю Пи взяли в свои котомки. Мафу нагрузился еще ружьем, а мальчики шли порожняком.

Позвякивая бубенчиками и подгоняемые кри­ками Юнга, ишаки вышли со двора. Хун и Пао бро­сили последний взгляд в темную шахту, по сту­пеням которой они поднимались и опускались много сотен раз, достали из убежища в стене новую трубку и кисет с табаком и побежали догонять ишаков.

Когда маленький караван приблизился к мель­нице, его остановили два солдата и вызвали надзи­рателя, который только что поднялся с теплого кана.

— Ну-ка, богачи, разверните ваши вещи! — сказал он. — Я должен посмотреть не увозите ли вы утаенное золото или богатую руду.

— Не задерживай нас, пожалуйста, лое, — по­просил Лю Пи с глубоким поклоном. — Путь наш далек, а золота и руды мы не везем.

— Не теряй времени на разговоры, а снимай свои узлы! — рассердился надзиратель. — Когда я увижу, что золота нет, я отпущу тебя на все четыре стороны. Солдаты, стаскивайте все на землю!

Солдаты, державшие ишаков за морды, броси­лись развязывать вьюки. Обыск вносил развлечение в их однообразную жизнь, и они рады были стараться. Мигом узлы с постелями и одеждой очутились на пыльной дороге, были развернуты и перещупаны. Надзиратель смотрел и приговаривал:

— Ищите хорошенько; ищите везде. У них, на­верно, припрятано золото!

Хотя время было рабочее, но сцена обыска при­влекла несколько  рудокопов и рудоносов, столпив-

123

 

шихся поблизости. Надзиратель стоял впереди иша­ков, загораживая им дорогу, когда один из них, почуяв близость ослицы на дворе мельницы, вне­запно поднял хвост, вытянул морду и заржал перед самым лицом надзирателя, обрызгав его слюной. Восторженное приветствие животного было грубо прервано и перешло в жалобные ноты, потому что Юнг схватил его за хвост, а надзиратель ударил кулаком по морде и, бормоча проклятия, начал вы­тирать рукавом свое лицо.

— Звонко  кричит твой  ишак,  приятель, — во­скликнул Мафу  с насмешкой в голосе. — Ты подержи лучше обоих за хвосты,  чтобы они не ме­шали лое осматривать наши вещи.

Зрители, солдаты и мальчики улыбались; надзи­ратель покраснел от злости и прошипел:

— Сними-ка свою котомку, болтун, и вытряхни. Солдаты, обыщите и одежду на них, загляните в ки­сеты с табаком, везде ищите.

Солдаты усердствовали, перебрали все вещи, прощупали швы, перемяли подушки-валики, загля­нули даже в флягу с остатками чая и вылили содержимое на землю, заставили рудокопов снять обувь, обыскали погонщика и седла ишаков. Но ни руды, ни золота не оказалось нигде. Ожидания надзира­теля были обмануты.

— Эту старую шахтовую крысу не так-то легко накрыть! — проворчал надзиратель, указывая на Лю Пи. — Золото он унес, видно, раньше и припря­тал в надежном месте.

Он повернулся и пошел к своей фанзе, а на по­роге обернулся и крикнул:

— Отпустите их, пусть убираются хоть в преис­поднюю!

— Ай, ай, нехорошо так говорить честным лю­дям на дальнюю дорогу! — воскликнул Лю Пи, когда надзиратель скрылся в дверях. Мафу погрозил ему вслед кулаком. Солдаты засмеялись и, вынув из-за пояса трубки, попросили у Лю Пи табаку за свои труды.

124

Наконец, все было готово, и маленький  караван   тронулся дальше по улице

 

Отсыпая им горсточку, рудокоп сказал, вздыхая:

— Если бы вы меньше старались, я поблагода­рил бы вас иначе.

— Ну, приятель, ты знаешь, наш лое сердитый, нельзя не стараться. Но мы в рот вам не загляды­вали и косичек не расплетали, а золото, может быть, там запрятано, — ответил один.

— Не может быть, чтобы такой старый рудо­коп, как ты, уходил с рудника ни с чем, — приба­вил другой.

— Можете и косу расплесть и в рот, и в другие места залезть, — рассердился Лю Пи, — нигде ни­чего не найдете.

Солдаты присели на корточки и курили, рудо­копы складывали и вьючили свои вещи. Наконец, все было готово, и маленький караван тронулся дальше по улице. Прохожие, лавочник Ван Ли и подошедший с мельницы Ли Ю провожали уезжаю­щих до последних домов поселка и пожелали им счастливого пути и удачи на новом месте.

Когда начался пустырь, Лю Пи сказал маль­чикам:

— Вы идите, не спеша, вперед с ишаками, а мы с Мафу посидим, покурим перед дорогой.

Когда ишаки скрылись за поворотом, рудокопы вернулись к развалинам последней фанзы на бро­шенном отводе и в уголке двора, под кучей мусора, откопали свое золото, предусмотрительно припрятан­ное там накануне в сумерки. Два небольших, но тяжелых мешочка исчезли в глубине котомок. После этого Лю Пи и Мафу быстро пошли вперед и вскоре нагнали караван.

Через два часа путники подошли к речке Ангырты, окаймленной узкой полосой прибрежных рощ и зарослей. По мелкой гальке струилась чи­стая прохладная вода, к которой с жадностью при­пали животные и люди. Мальчики уже целый год не видели другой воды, кроме лужи в яме на дне шахты, не видели зелени, кроме печальных серо-зеленых кустиков пустыни. Им хотелось полазить по чаще, искупаться в речке, но Лю Пи сейчас же

126

 

повел караван дальше, опять по дороге между почти голыми скалистыми горами. Она то пере­ходила из одной долины в другую, то некоторое время шла по долине, местами суживавшейся в ущелье. Эти горы напоминали мальчикам Кату, и Хун спросил Мафу:

— Тут, наверно, водятся куку-яманы1 и архары?

— Нет, — ответил рудокоп, — здесь для них слишком жарко, да и люди часто встречаются. Но хуан-янги могут попасться нам. Пожалуй, я пойду вперед, наш караван очень шумный, и животные слышат его издалека.

— И я с тобой! — воскликнул Хун.

— И я тоже! — попросил Пао.

Лю Пи отпустил их, и они с Мафу, приготовив­шим ружье, скоро исчезли из глаз. Действительно, через два-три ли, поднявшись на один из перевалов, они увидели в следующей долине нескольких анти­лоп, медленно шедших вдоль сухого русла. Мафу присел и стал наводить ружье, но мальчики не ус­пели притаиться; чуткие животные заметили людей и сразу умчались крупными прыжками, вытянув шеи, вниз по долине.

— Ой, подождите немного! — в отчаянии крик­нул Пао.

— Ты хотел насыпать им соли на хвост? — за­смеялся Мафу. Антилопы больше не попадались. Миновав еще несколько перевалов и бесплодных до­лин, охотники с последнего перевала увидели долину речки Дарбуты, которая извивалась широкой зеле­ной лентой между скалистыми горами.

Лю Пи подошел с ишаками и указал дорогу; стали спускаться в долину, направляясь по косогору вверх по течению. Там поблизости на склоне серели фанзы и белели отвалы кварца у шахт. Это и был рудник Ван-Чжу-Ван-цзе. Недалеко от него Лю Пи остановил ишаков у одной из фанз.

— Вот наше жилище, — сказал он.

_______________________

1Куку-яман — горный козел.

127

 

— Фанза плохая, — заметил Мафу, окинувший взглядом постройку. — В крыше дыра, труба обва­лилась, двери нет.

— А ты думал, что нам здесь дворец пригото­вили? — усмехнулся Лю Пи. — В этой фанзе уже полгода никто не живет, поэтому она и неисправна. Но починить мы ее сумеем, а пока поживем на дворе, теперь еще лето, тепло.

Быстро развязали вьюки, сложили вещи на дво­рике. Юнг поставил ишаков в тени и ушел: на руд­нике у него были знакомые. Хун и Пао, несмотря на усталость, побежали вверх по склону, где видны были мелкие кусты, за топливом. Лю Пи достал котел, муку, соль и стал месить тесто. У них еще оставалась вода, взятая из Ангырты. Опорожнив флягу, Мафу пошел к речке за водой для чая. Скоро запылал огонь, и в ожидании обеда путешествен­ники расположились в тени фанзы. Мафу уже успел осмотреть ее и нашел, что за день все можно почи­нить; в обрыве у реки он видел глину, годную для починки кана, трубы и крыши.

 А как будет с дверью? — спросил он.

— Дверь у соседа, — ответил Лю Пи. — Он взял ее к себе вместо стола, но теперь должен вернуть.

К обеду возвратился Юнг, а с ним пришли два рудокопа из соседней шахты посмотреть на приез­жих. Соседи жаловались на плохие дела; они рабо­тали на той же жиле немного дальше.

— Едва хватает на пищу, — заявил один из них. — Жила бедная, напрасно вы взяли этот отвод. Там повыше, говорят, есть получше.

Когда соседи ушли, а Юнг отправился на гору пасти ишаков, Лю Пи сказал Мафу:

—- Соседи не очень довольны нашим приходом. Они потихоньку работали и в нашей шахте: здесь золота больше, чем у них. Они люди новые, не умеют выбрать отвода получше, а взяли то, что им предложил надзиратель, который старается сбыть новичкам самые плохие отводы.

— Как же узнать хорошую жилу? — поинтересо­вался Хун.

128

 

— В хорошей жиле всегда много охры, камень в ней не белый, а желтый или красный и легко отбивается от пустой породы; между ним и этой породой слой глины, и в ней часто сидит золото; сам камень не крепкий, его легко дробить. В бедной жиле — камень белый, как молоко, или прозрачный, как вода; он крепко сросся с боками и сам очень твердый.

— По твоим признакам, наша жила в Чий Чу была бедная, — удивился Мафу, — а сколько золота мы набили из нее!

— А сколько месяцев мы долбили ее, руки себе отбивали и только на пропитание добывали? И в бедной жиле попадаются богатые гнезда, но редко. Это большое счастье, что мы напали на такое гнездо.

— Так что эта жила лучше?

— Да, ровнее, и работать легче будет.

— Почему ты раньше ушел отсюда, если здесь лучше? — спросил Мафу.

— Молод был, глуп был. Да и работал не на себя, а на хозяина. С ним не поладил и ушел в Дагун, — ответил Лю Пи.

 

РУДНИК ВАН-ЧЖУ-ВАН-ЦЗЕ

 

Рудокопы пообедали и занялись починкой фан­зы. Они натаскали глины, нарезали камыша и могли уже ночевать под крышей, хотя и на холод­ном кане. Дверь была навешена, оконце заклеено бумагой.

После ужина вышли посидеть на дворе. Ночь была теплая, на небе мерцали звезды, серп луны висел на западе над цепью скалистых гор за рекой. Поселок уже спал, и в ночной тишине доносился однообразный, убаюкивающий шум реки. По вре­менам в чаще уныло кричала маленькая сова «сплю-у-у, сплю-у-у». Иногда вдали раздавался вол­чий вой.

 129

 

На следующий день Мафу занялся починкой кана. Лю Пи привел в порядок ступени в шахте, а Хун и Пао бегали по чаще, шлепали по воде, го­няясь за  мелкой рыбой, объедались барбарисом.

С обеда началась работа в шахте. Рудокопы долбили жилу, мальчики выносили руду, которую складывали в фанзе; Лю Пи боялся, что со двора соседи могли ее ночью похитить. По незнакомому подъему рудоносам приходилось итти осторожно, изучая ступени. Впрочем, глубина шахты была меньше, чем в Чий Чу: вместо тридцати метров только около двадцати.

Время незаметно шло в однообразной работе. Раз в три дня, когда рудокопы ходили в кузницу наваривать кирки и клинья, мальчиков отпускали с обеда на речку.

В один из таких дней, в конце августа, Хун и Пао, изучившие уже все кусты и деревья на два ли вверх и вниз по долине, решили перейти речку и побродить на другом берегу в горах. Об охоте с ружьем теперь нечего было думать: со времени их экспедиции на холмы Мафу стал прятать порох и пули. Хуну удалось только стащить у него охот­ничий нож.

Перебравшись вброд через речку, мальчики перешли через заросли и кусты и вскарабкались на правый каменистый склон. Отсюда перед ними открылся целый лабиринт гор, убегающих на за­пад и юг, насколько хватал глаз. Спустившись не­много ниже, они попали в сухую долину, которая шла, извиваясь, на юг, постепенно удаляясь от Дарбуты.

Местность имела здесь совсем другой характер, чем возле Чий Чу. Вместо однообразных унылых холмов, покрытых черным щебнем и похожих на опрокинутые чугунные котлы, здесь повсюду воз­вышались скалистые горки и гряды из розового гранита причудливых форм: то они состояли из огромных плит, наложенных друг на друга и полого наклоненных в одну или другую сторону, то пред­ставляли собой кучи громадных глыб, то спуска-

130

 

лись высокими уступами. Часто в глыбах и плитах виднелись странные впадины, ниши и даже галереи с дверями и окошечками, расположенные в несколько этажей. Казалось, что какие-то исполинские черви или жуки источили эти твердые камни. В щелях на склонах и дне долины попадались кустики седой по­лыни или пучки пожелтевшей травы.

Хун и Пао пришли в восторг от этих природных сооружений: карабкались на склоны, прятались в ни­шах, аукались. Их веселые голоса звенели то тут, то там, нарушая покой каменных гор.

Вдруг Пао заметил, что на склоне среди глыб заметались какие-то маленькие серые птицы, то перескакивавшие с камня на камень, то скрывав­шиеся между ними. С вершины холма раздавалось тревожное клохтанье матери; птицы шли на него, поднимаясь все выше. Пао бросился за ними, ста­раясь поймать хоть одну. Хун прибежал на помощь, но птицы были проворнее, и, когда мальчики под­нялись почти до вершины, вся стая вспорхнула и шумно перелетела на противоположный склон, от­куда опять послышалось клохтанье.

— Что это за птицы? — спросил Пао.— Они кри­чат, как куры, но непохожи на них.

— Это горные курочки, — объяснил Хун. — Я ви­дел их уже. Они очень вкусные. Жаль, что нет ружья!

Мальчики опять спустились вниз и пошли по до­лине, которая вскоре повернула влево. Перед их глазами открылась веселая зеленая лужайка среди голых розовых холмов, на которой одиноко возвы­шался огромный камень в виде острой пирамиды с полукруглыми нишами на боках. Его странная форма привлекла к себе внимание мальчиков. У под­ножия камня протекал ручеек с чистой прохладной водой. Утолив жажду, Хун и Пао залезли в ниши на теневой стороне и развалились, точно в широких креслах.

— Пора уже домой, — сказал Пао, — смотри, какие длинные тени!

— Отдохнем немного и пойдем.

131

 

Вдруг Пао заметил, что на противоположном склоне, за лужайкой, шагах в тридцати от него, из глубокой расселины между глыбами показалась го­лова с острыми ушами. Осмотревшись, зверь вышел, и Пао узнал в нем волка. У мальчика от страха за­хватило дыхание. Он хотел было крикнуть Хуну, сидевшему в соседней нише лицом в другую сторону, но спохватился, что привлечет этим внимание зверя, и застыл неподвижно. Сердце сильно стучало у него, холодный пот выступил на теле.

Волк тихими шагами, слегка переваливаясь, стал пробираться вдоль подножия холма вверх по долине. Пао следил за ним и думал: «Заметит или нет, за­метит или нет?» Вдруг рядом раздался пронзитель­ный свист. Волк вздрогнул, на мгновение присел на задние лапы, озираясь по сторонам, но затем, когда свист повторился, понесся стрелой вверх по склону и скрылся.

— Волк! Волк! — закричал Пао. — Смотри, Хун!

— Я видел его! — сказал Хун слегка дрожащим голосом. — Я сначала подумал, что это собака, и потому свистнул. Но потом, когда он присел, дога­дался, что это волк, и еще раз свистнул сильнее. Он трусливый, испугался. Ночью они храбрее.

Мальчики глотнули воды, чтобы смочить горло, пересохшее от волнения, и побежали вверх по до­лине, тревожно оглядываясь по сторонам. Уже на­двигались вечерние тени. Ниши, галереи и рассе­лины казались теперь черными. Солнце закатилось, когда они добежали до своей фанзы.

 

КАЛМЫКИ БЕГУТ ОТ ДУНГАН

 

Если бы мальчики остались в этот день в долине Дарбуты, им удалось бы увидеть картину боль­шого переселения калмыков. Вскоре после обеда, когда Лю Пи и Мафу были на кузнице, находив­шейся почти на берегу реки, по дороге на дне до­лины появились всадники, верблюды, навьюченные

132

 

юртами и разным скарбом, женщинами и детьми, табуны лошадей, стадо рогатого скота, баранов и коз. Эта движущаяся, кричащая, ржущая, мычащая и блеющая масса тянулась с верховьев Дарбуты. Для переселения с летовок на высоких лугах Джаи­ра на зимовки в долинах время еще не настало, а в камышах по Манасу, где также зимует часть кочевников, было еще много воды, комаров, оводов и слепней, беспокоящих скот.

— Куда кочуете? Почему так рано? — спросили рудокопы, собравшиеся у кузницы и вышедшие на дорогу, когда появилась калмыцкая лавина.

— Лето кончилось, на горах холодно стало, снег, град идет, козам, баранам нехорошо! — отвечали калмыки.

Они спускались теперь с самых высоких летовок на высшей ступени Джаира, где участившиеся гро­зы с градом были опасны для мелкого скота, но хо­тели провести несколько недель до начала зимы на хороших пастбищах средней ступени в бассейне реки Богуты. Большая кочевая дорога туда шла по вер­ховьям Дарбуты мимо рудника.

Но калмыки сообщили рудокопам также о при­ближающейся войне. У кочевников, как говорится, длинные уши. Кочевая скотоводческая жизнь, вся тяжесть которой ложится главным образом на жен­щин, оставляет мужчинам много свободного време­ни; они поэтому любят ездить по гостям, узнавать и передавать новости, скрашивающие их однообраз­ный быт. Всякая новость очень быстро распростра­няется по степи от юрты к юрте добровольными вестниками, для которых проскакать двадцать-тридцать километров к соседям — пустяки. Если но­вость очень интересная, каждому хочется передать ее поскорее дальше.

Вот через это «длинное ухо» калмыки узнали, что дунганское восстание уже охватило всю об­ласть Бей Лу, т. е. местность вдоль северного под­ножия Тянь-Шаня от Урумчи до Кульджи, что малочисленные китайские гарнизоны разбиты и разбежались, что китайское население прячется в

133

 

горах и пустыне, что много беглых солдат бро­дит по дорогам и занимается грабежом в поисках пищи.

Большой отряд дунган, разорив город Шихо, уже пошел по тракту через Майли-Джаир, чтобы захва­тить Чугучак и Дурбульджин, оставшиеся еще под властью китайского правительства. Это была глав­ная причина, побудившая калмыков спуститься не­много раньше с летних пастбищ на осенние, где юрты ставят ближе друг к другу.

Читатель, не знакомый с историей Китая, спро­сит, конечно: кто такие эти дунгане, чем вызваны их ненависть к китайцам и все жестокости граждан­ской войны?

Дунгане, называющие себя «хой-хой», — китай­ские мусульмане невыясненного происхождения. Они отличаются от китайцев не только по религии, но и по внешности. Дунгане мускулистее, сильнее, храбрее и смышленее китайцев; скулы на лице у них не так сильно выступают; кос они не носят, но одеваются как китайцы и говорят на китайском языке. Они рассеяны по всему Китаю, особенно в западных провинциях, но живут также в Китай­ском Туркестане и в Илийской провинции, зани­маясь земледелием, торговлей, содержанием посто­ялых дворов, садоводством.

Ненависть дунган к китайцам объясняется от­части религиозным фанатизмом, но главным обра­зом теми притеснениями и ограничениями в правах, которым они подвергались со стороны китайских властей. Поэтому в местностях, где дунгане были многочисленны (в западных провинциях Китая, осо­бенно в Ганьсу, а также в Джунгарии), они неодно­кратно поднимали восстания: три раза в XVII— XIX столетиях и в четвертый раз, в Ганьсу, в на­чале XX века.

Наиболее длительным было восстание в поло­вине XIX века, охватившее западные провинции Ки­тая, Туркестан и Джунгарию, начавшееся в 1856 го­ду и окончательно подавленное только в 1877— 1878 годах. Дунгане овладели рядом городов и

134

 

истребляли китайцев поголовно; спаслись только те, которые соглашались стать магометанами. Подавле­ние восстания китайскими войсками, потерпевшими ряд поражений, сопровождалось такими же жестокостями по отношению к дунганам. Европейцы, пу­тешествовавшие по Западному Китаю в восьми­десятых и девяностых годах прошлого века, еще по­всюду встречали развалины городов и селений, опу­стошенных во время восстания.

Рудокопы были очень встревожены этими вестя­ми. Они опасались, что, заняв города Чугучак и Дурбульджин, последние оплоты власти Китая в Джун­гарии, дунгане окажутся полными хозяевами страны, захватят и разорят золотые рудники в Джаире. Тогда пришлось бы скрываться в песках и горах, пока не подойдет войско из Китая, а это могло слу­читься только через много недель и даже месяцев ввиду отдаленности провинции Синьцзян, в состав которой входила Джунгария, и плохих путей сооб­щения. Рудокопы же, пришедшие в Джаир из селе­ний и городов вдоль подножия Тянь-Шаня, где оста­вались их семьи, были встревожены за судьбу их, так как, по слухам, дунгане не щадили даже жен­щин и детей. Успели ли китайские семьи при при­ближении дунганских отрядов укрыться в предгориях Тянь-Шаня на юге или в рощах Кара-Агача к северу от большой дороги?

У Лю Пи семья жила в новых поселках по реке Манас, довольно далеко к северу от города Манас и тракта. Сюда дунгане могли и не забраться. Кроме того, вблизи этих поселков раскинулись большие леса, где легко укрыться от врагов. По­этому Лю Пи не очень беспокоился, но все-таки заявил, что поработает месяц-другой в Ван-Чжу-Ван-цзе и пойдет домой проведать своих. Золото в отводе шло хорошее, и жалко было бросать его, потому что держать за собой отвод, не работая на нем, не разрешалось.

Мафу вполне согласился с этим планом. После удачи в Чий Чу у него собралось довольно много золота. Подработав еще в Ван-Чжу-Ван-цзе, он мог

1325

 

быть уверен, что соберет достаточно средств для об­заведения домиком и женой, особенно теперь, когда в связи с гражданской войной в области предвиде­лось много вдов и сирот.

«Пожалуй, домик и жену получу совсем да­ром, — соображал Мафу. — Но вот всякий скот, ло­шади, коровы, ишаки, будут очень дороги. Одних угнали подальше в горы, других войска забирают в обоз. Хлеба теперь тоже дешево не купишь».

Ввиду возможности близкого отъезда Лю Пи и Мафу решили работать особенно усердно, а так как руда в жиле была мягкая, то набивали ее много, и мальчикам приходилось чаще спускаться в шахту. Зато не было надобности уходить далеко на холмы для сбора топлива, как в Чий Чу. Здесь рощи по долине Дарбуты давали много валежника, а на склонах гор вокруг рудника росли кусты.

Сравнительно с Чий Чу, где работы шли на не­скольких жилах, рудник Ван-Чжу-Ван-цзе был не­большой; отводы тянулись по склону вдоль одной длинной жилы и другой короткой. Работали на пят­надцати отводах, а пять или шесть на дне долины были брошены из-за обильного притока воды.

Мальчикам приходилось отдыхать только раз в три дня после обеда, когда Лю Пи и Мафу ходили в кузницу чинить и точить свои инструменты. В один из таких дней они решили забраться подальше на холмы правого берега реки Дарбуты, где в прошлый раз видели горных курочек; они надеялись, что мет­ким ударом камня удастся убить одну из них и тем скрасить однообразный ужин.

 

РУДОКОП ПРОВЕИВАЕТ ПЕСОК

 

Поднявшись на холмы, Хун и Пао пошли вверх по долине, открывавшейся к реке Дарбуты, не­много выше рудника. Эта долина пролегала между голыми обрывами красноватого гранита, извиваясь то вправо, то влево. Обрывы гранита местами были совершенно   ровные, гладкие, покрытые пятнами

136

 

бурого загара, свойственного породам пустыни, а местами источены большими и малыми впадинами, расположенными ярусами один над другим в виде ниш или даже галерей, в глубине которых эти ниши соединялись между собой. По дну долины струился ручеек чистой воды, окаймленный густой травой и мелкими кустами. Иногда вода исчезала, уходя в трещину в граните, русло на некотором протяже­нии становилось безводным, и растительность вдоль него уже пожелтела и поблекла, а дальше снова по­являлись вода и свежая зелень.

Долина закончилась у подножия высокого обры­ва, из трещин которого выбивалась вода. Мальчики отдохнули, напились и полезли по обрыву. Он со­стоял из больших плит, наложенных одна на другую словно куча огромных плоских подушек. Поэтому рудоносам, привыкшим к лестницам шахт, было не­трудно взбираться наверх.

Вершина горы оказалась плоской, и с нее от­крывался живописный вид. Справа и слева возвы­шались подобные же плоские красноватые горы, между которыми извивались долины, то расширяв­шиеся в котловины с зарослями кустов и пожелтев­шей высокой травы, то суживавшиеся в маленькие ущелья.

Внимание мальчиков привлек большой камень, одиноко стоявший на одной из соседних вершин; он не лежал на пологом склоне, а стоял на четы­рех ножках, словно кто-то его нарочно поставил. Хун и Пао доставили себе удовольствие пролезть под камнем между его ножками. Отдельные пло­ские вершины гор соединялись неглубокими седло­винами, и мальчики, перебегая с одной на другую, видели все новые и новые котловины, ущелья и странные нагромождения камней. В одном месте куча из нескольких глыб напоминала двух неуклю­жих животных, обращенных тупыми мордами друг к другу. Мальчики стали приближаться к ним с опаской.

— Какие это странные звери лежат там на го­ре? — сказал Пао, первый заметивший их.

137

 

— Они, вероятно, паслись и легли отдохнуть,— сказал Хун, всматриваясь. — Это быки, только без рогов, или лошади — не могу понять. Подойдем ближе.

— А если они бросятся на нас? Если это тигры?

— У тигра шкура полосатая с черными поло­сами, — заявил Хун, — а эти желтые. И они лежат слишком спокойно, хотя, наверно, увидели нас.

Не спуская глаз со странных животных, маль­чики шаг за шагом приблизились к ним и, наконец, разглядели, что это куча больших глыб. Тогда они быстро подбежали к ним и уселись на их каменных шеях. Размахивая палками, которые они вырезали себе в долине Дарбуты, чтобы карабкаться на утесы, и покрикивая, мальчики воображали, что они едут верхом. В поселке на реке Манас они видели, как китайцы пашут землю на паре быков, причем на одном из них сидит мальчик-погонщик с хлыстом в руках.

Вдруг их возгласы оборвались. Куча глыб хоро­шо была видна из соседней большой котловины среди холмов, изрытой ямами. Из одной ямы вылез полуголый человек в широкой соломенной шляпе и посмотрел в их сторону. Мальчики испугались и при­жались к глыбам.

— Что он тут делает? — прошептал Пао. — Бе­жим скорее домой, может быть, это разбойник!

— Рудокоп, наверно, — ответил Хун. — Смотри, в руке у него лопата. Шахту копает.

— Дядя говорил, что вблизи Ван-Чжу-Ван-цзе другого рудника нет.

— Может быть, он ищет новое место для шахты или копает дикий лук? Подойдем, посмотрим.

— Нет, я боюсь. А если это худой человек, как тот вор, которого Мафу поймал в нашей шахте?

— Ну, что он нам сделает! Золота у нас нет, и отнять у нас нечего. У меня на всякий случай есть ножик, — храбро заявил Хун.

В это время человек, очевидно, не разглядевший мальчиков, прижавшихся к камням, поднял лопатой кучу земли и высоко подбросил ее в воздух, где она

138

 

превратилась в тучку пыли, которую ветер отнес в сторону. Он проделал это раз десять и затем оста­новился.

— Работает, веет пшеницу, — заявил Хун.

— Но откуда здесь пшеница? Не видно никакого поля.

— Хлеб давно уже сжали. Зерно, вероятно, было спрятано в яме, из которой он вылез. Подойдем к нему!

Осмелевшие мальчики спрыгнули с камней, по­тихоньку спустились в котловину и подошли к чело­веку, который, стоя к ним спиной, продолжал свою странную работу.

Когда мальчики подошли близко, он внезапно обернулся, увидел их, вздрогнул и опустил лопату.

— Здравствуй, приятель! — сказал Хун. — Мы пришли посмотреть, что ты делаешь.

— Ишь, это ребята Лю Пи, — ответил узнавший их человек. — Так это вы кричали там на камнях?! А я подумал, что это киклики. 1 Чего вы шатаетесь по горам, почему не работаете?

— Наши рудокопы на кузнице, чинят кайлы, нам пока делать нечего, — заявил Пао.

Хун в это время заглянул в яму, оглядел место, на котором человек подбрасывал землю, и сказал:

— Мы подумали, что ты провеиваешь пшеницу. А тут никакого зерна нет. Один песок.

Человек рассмеялся.

— Какая пшеница! Тут зерна получше пшеницы. Это золото, как в шахтах на руднике. Я провеиваю золотоносный песок.

Он подхватил лопатой кучку песка, лежавшего рядом с ямой, и подбросил ее вверх. Ветер отнес пыль в сторону, а на землю упали более крупные песчинки. Человек нагнулся и показал опустившимся на корточки мальчикам несколько мелких зерен зо­лота, блестевших среди песка. Он тщательно выбрал их и сложил на тряпку, лежавшую в стороне, на которой блестело еще несколько зерен.

_________________

1 Киклик — горная курочка.

 139

 

— А много ли золота наберешь так за день? — спросил Хун, никогда не видавший, чтобы золото до­бывали провеиванием из песка.

— Как случится. Если попадется хорошее ме­сто — за день наберешь пять-шесть фынов. А иной день и двух фынов не получишь или поработаешь совсем даром.

— Как же ты догадался, что здесь есть золото?

— Я пришел сюда издалека. На южной окраине Синьцзяна высокие горы, не то что здесь. На них снег не тает, а превращается в лед, как в горах Боро-Хоро, которые иногда видны отсюда в ясную « погоду.

— Да, да, это мы видели — подтвердил Пао. — Там вершины и летом бывают белые от снега.

— Так вот, за теми горами много долин, в кото­рых песок содержит золото. Этот песок копают и промывают водой, как руду на нашем руднике. Ле­том туда приходит много людей из городов и селе­ний Синьцзяна. Но в иных долинах воды нет, а в песке золото есть. И люди придумали провеивать песок, как пшеницу, чтобы отделить зерно от мя­кины.

— Какие хитрые, эти люди! Веять песок,  как хлеб!

— Да, золото тяжелее мелкого песка и пыли, ветер относит их в сторону, как мякину. Но только вот что, ребята, не говорите никому, что видели меня здесь. Я отвода еще не взял у надзирателя, пробую только, стоит ли его брать. Я открыл это место, а другие придут и захватят его. Это будет несправедливо. Я работаю тоже в Ван-Чжу-Ван-цзе, но в шахте темно и холодно, а я люблю солнце и тепло, поэтому иногда прихожу сюда погреться. Обещаете, малыши?

— Да, да, обещаем! — воскликнули мальчики. — Пусть это будет твой отвод и твоя тайна.

Рудокоп сказал мальчикам правду. Получение золота отвеиванием из золотоносного песка, дей­ствительно, применяется золотоискателями в некото­рых безводных долинах в хребте Куэнь-Лунь, кото-­

140

 

рый ограничивает с юга обширный бассейн реки Тарим, составляющий южную часть провинции Синьцзян. Этот способ описали некоторые путешествен­ники, посетившие золотые прииски в Куэнь-Луне. И в горах Джаира также есть безводные долины, дно которых изрыто ямами шурфов, очевидно, для добычи золотоносного песка, сохранившимися с того времени, когда в этих горах разрабатывались руд­ники.

Посмотрев некоторое время, как любитель тепла провеивает песок, мальчики заметили по положению солнца, что вечер уже близко. Они простились с зо­лотоискателем и побежали назад — готовить ужин для рудокопов.

 

МАФУ В РАЗВЕДКЕ

 

В половине сентября лавочник рудника Ван-Чжу-Ван-цзе, ездивший в Чугучак за товаром, вер­нулся с полдороги и сообщил, что этот город уже осажден дунганами. Рудокопы сильно встревожи­лись, так как нельзя было сомневаться, что, захва­тив долину реки Эмиль, дунгане проникнут и на золотые рудники в Джаире. Приходилось думать о бегстве. Но сначала следовало получить более точные сведения о положении дел в долине реки Эмиль, так как в Чугучаке и Дурбульджине находи­лись китайские гарнизоны, и можно было надеяться, что они отобьют дунган.

Поехать на разведку вызвался Мафу и другой рудокоп Чин. Они сообща наняли у лавочника вер­ховую лошадь, так как до Дурбульджина, ближай­шего города, считали около 170 ли и пешие развед­чики не могли бы скоро вернуться. Выехать решили на рассвете. Утром, когда мальчики проснулись, ни Мафу, ни Лю Пи в фанзе уже не было. Пока они варили еду, вернулся Лю Пи.

— Сегодня нам нужно хорошо поработать в шахте,— сказал он.— Надзиратель назначил мне завтра

141

 

помол руды, и надо, чтобы ее было побольше. Нам, вероятно, придется бежать с рудника, а за золото мы везде купим пищу.

Он спустился в шахту и, не жалея сил, стал дол­бить жилу, чтобы наработать за двоих. Поэтому мальчикам приходилось много раз спускаться за рудой, и даже обеденный перерыв был сильно со­кращен. Лю Пи вылез, когда уже совершенно стем­нело, и Пао несколько раз пришлось звать его ужинать.

На следующий день наши рудокопы с утра стали носить руду на мельницу, а после обеда начался ее помол, который шел быстро, потому что руда была мягкая, охристая. Мальчики, дробившие ее, позна­комились с местным надзирателем, тощим стариком с длинными усами и козлиной бородкой, в боль­ших круглых очках в роговой оправе. По виду он был суровый, но в действительности добрый и не алчный. Правда, за помол он брал немного дороже, чем надзиратель в Чий Чу, но не обвешивал рудокопов. Они охотно платили ему лишнее, пони­мая, что скудное казенное жалованье недостаточно и нужно вернуть расходы, связанные с получением должности.

К вечеру помол кончился, и для Лю Пи очисти­лось четыре лана золота — очень хороший зарабо­ток за две недели работы вдвоем, так что его мнение о качестве жилы оправдалось. После ужина все трое, утомленные работой, уже ложились спать, когда в дверь ввалился Мафу.

— Вот, уже спать легли, лентяи, — воскликнул он, — и, конечно, мне не оставили поесть. А я голо­ден, как самый худой волк.

— Еда осталась, — возразил Лю Пи, — только нужно согреть. Хун, разведи огонь!

Сон сразу соскочил с ребят. Быстро развели огонь, поставили котел, а Мафу, сбросив ружье и котомку, присел к огню, закурил трубку и начал рассказывать.

 — Вчера я и Чин доехали к вечеру до края сте­пи Долон-Турген,  где  калмыцкие зимовки.  Уже

142

 

смеркалось, место незнакомое, людей не видно, стало жутко. Давай, говорю, переночуем. Нашли зимовку. Место огорожено, трава для лошади хо­рошая, речка близко, топлива много — целая куча кизяка. Слезли, пустили коня на траву, а сами за-брались в телячий хлевок, завесили дверь, развели огонь, поставили чайник, сидим и разговариваем, куда завтра ехать — прямо в Дурбульджин или в Чаабчи, на китайские заимки. Чин говорит: «Едем в Дурбульджин, туда дорога прямая, а в Чаабчи все овраги да горы». «Нет, говорю, лучше в Чаабчи, там китайцы знают, как дела, а в город поедем — мо­жем прямо на дунган наткнуться».

Только я это сказал, а тут из темноты чей-то голос раздался, кто-то потник поднимает, в хлев ле­зет. Мы испугались, я за ружье берусь, кричу:

— Не лезь сюда, стрелять буду!

— Не бойся, говорит, я не хой-хой. Хочу с вами ночевать.

— А ты кто такой? — спрашиваю.

— Я китаец из Чаабчи, — отвечает. — Нас двое от дунган убежали.

— Оружие у вас есть?

— Ружья нет, один топор взяли.

— Подай его сюда, а потом можешь лезть сам. Он отдал топор, потом оба влезли к нам в хлевок, присели к огню, греются.

Достали хлеб, свой чайник к нашему подвесили. И вот что мы от них узнали. С их заимок под Уркашаром Дурбульджин виден. Прошлой ночью дун­гане его взяли; город горел, слышна была стрельба. С заимок все китайцы уходят в горы; хлеб закопали в землю, лишнюю одежду, утварь тоже, а сами со скотом, женами, детьми в горах прячутся, надеясь, что дунгане вслед за ними не пойдут. По дороге к нам беглецы видели большой отряд дунган, чело­век двести, на конях, с ружьями, копьями, саблями, должно быть едут в Темиртам и на рудники в Ка­ту — больше некуда.

От Чугучака до Дурбульджина и кругом до гор все уже разорено, ни одного поселка не осталось;

143

 

там многих врасплох захватили. И у Калмыков отни­мают скот и лошадей, оттого те и бегут от них. В Дурбульджин, значит, ехать нам было уже неза­чем. Дунгане пошли на рудники Бель-Агач в Кату, оттуда в Чий Чу рукой подать, а потом и к нам по­жалуют.

Мы переночевали спокойно: дунгане ночью не рыскают по дорогам. Чуть свет, поехали назад.

— Уходить нам нужно отсюда поскорее, — ска­зал Лю Пи. — Поедем домой на Манас.

— Там не лучше, говорят, везде дунгане, — за­метил Мафу. — Не спрятаться ли в горах? Дунгане на пустом руднике долго не останутся.

— В горах скоро зима будет, да и есть нечего. Мы пойдем вниз по Дарбуты, долиной. Там везде вода и чащи густые, прятаться можно, да и дичь во­дится: утки, зайцы, фазаны, хуан-янги попадаются; будем кормиться. А кончится твой порох — выйдем в Орху да Дям, там тоже рощи, камыши, и калмы­ки живут. Туда дунгане, пожалуй, не дойдут, там им делать нечего. Поживем месяц-друго.й, пока не станет спокойно. Золото у нас есть, калмыки бара­нов продавать будут, с голоду не умрем.

— Что ж, Орху — хорошее место, — сказал Мафу. — Я там был лет пять назад. К калмыцкому вану за лошадьми для амбаня1 ездил. А рядом с Орху — мертвый город, одни развалины. Только стены стоят. В случае чего, и там прятаться можно, никто не найдет.

 

КУДА БЕЖАТЬ?

 

На следующее утро Лю Пи и Мафу, спустившись к лавке на дно долины, застали там почти все население рудника, узнавшее от Чина о прибли­жении дунган. Рудокопы закупали муку, пшено, соль, гуамянь, табак, а также обувь, теплую одежду, котелки, чайники. За два часа лавочник расторго-

________________________

1Ван – начальник у калмыков и монголов. Амбань – по-китайски»большой начальник, губернатор»

144

 

вался и запер свою лавку. Мафу и Лю Пи успели получить все необходимое и, нагрузившись покупками, поднимались к своей фанзе, когда на­встречу им попался китаец, запыхавшийся от изне­можения.

Он крикнул, еле ворочая языком:

— Уходите скорее! Дунгане уже в Чий Чу! Спа­сайтесь, пока не поздно!

— А ты сам откуда, приятель?

— Из Чий Чу прибежал. Сегодня на рассвете дунгане захватили рудники. Я живу на самой окра­ине и чуть свет пошел на холмы за топливом, пото­му и уцелел. С холмов видел, как прискакали всад­ники, и побежал сюда предупредить вас. Дайте мне поесть, у меня ничего нет, ни денег, ни золота, все дунганам осталось.

— Ты спустись вниз к лавке,— сказал Лю Пи.— Там наши рудокопы собрались, расскажи им, а по­том вернись сюда, у нас обед поспеет.

Китаец кивнул головой и поплелся вниз.

— Нужно уходить скорее! — заявил Лю Пи.— Дунгане к вечеру будут здесь. К обеду они рас­правятся с Чий Чу, отдохнут и к нам на ночлег по­жалуют. В Чий Чу им долго оставаться нельзя, там ни воды, ни корма для лошадей нет. В лучшем слу­чае переночуют на речке Ангырты и завтра рано прискачут сюда.

— Мы пойдем вниз по долине Дарбуты, как ты сказал? — спросил Мафу.

— Нет, сначала уйдем в горы на запад, — отве­тил Лю Пи. — Дунгане, наверно, знают, что в этой стороне больше рудников нет. Они повернут отсюда или назад в долину Эмиль, или поедут вниз по Дар­буты до брода Чапкан-Джол, где вправо отделяется прямая дорога в Шихо. В Джаире, после того как они ограбят рудники, им делать нечего. С калмы­ками они не воюют, а только берут у них скот на мясо, если попадутся, но искать их по летовкам не станут. Поэтому мы уйдем на день-другой в горы, а потом выйдем на Дарбуты ниже Чапкан-Джола.

— 145 —

 

Мальчики принялись за изготовление обеда, а Лю Пи и Мафу начали собираться в путь. Прихо­дилось оставить все инструменты, ступку, подушки, цыновки, столик, большой котел, треногу. Все это спустили в шахту и сложили в дальнем углу, засы­пав камнем. В рудоносные корзины нагрузили за­пасы пищи, одежду, одеяла, чайник и чашки, золото. Наскоро пообедали в последний раз из большого котла. Чун не пришел, его, очевидно, накормили другие. Спустив котел в шахту, сбили две верхние ступени, так что шахта казалась давно заброшенной. С окна фанзы содрали бумагу, дверь сняли и сбро­сили в шахту, а на полу перед каном насыпали му­сор. Лю Пи не терял надежды, что можно будет вернуться на рудник, когда придет китайское войско и восстановит порядок.

Покончив с уборкой, наши рудокопы взвалили на себя корзины с имуществом, Мафу надел ружье, Лю Пи засунул за пояс топор, а мальчики воору­жились кухонными ножами. Спускаясь к реке, они видели, что почти у всех фанз суетятся люди, соби­раясь в дорогу. Более проворные шли уже через до­лину, направляясь в горы правого берега. Туда же повернули с речки и наши беглецы, но, поднявшись на первые холмы, Лю Пи не пошел на запад, как другие рудокопы, намеревавшиеся пробраться к реч­ке Богуты, к стойбищам калмыков, а повернул на юг. Миновали лужайку с дырявым камнем, с кото­рого Пао и Хун увидели волка, и шли дальше, то поднимаясь на холмы, то спускаясь в лабиринты сухих логов и ущелий в красном граните, подобных тем, которые мальчики видели при последней экс­курсии. К закату отшагали около тридцати ли и, поднявшись на более высокую вершину, чтобы обо­зреть местность, неожиданно увидели на севере часть долины Дарбуты с рудником, освещенным послед­ними лучами солнца.

— Смотрите, дунгане уже там, наши фанзы го­рят! — воскликнул Лю Пи.

Действительно, в разных местах высоко вверх поднимались тонкие столбы черного дыма. Глино-­

146

 

битные фанзы не могли дать обильную пищу огню: горели только стропила и камышевый настил крыши.

Bo-время мы убрались оттуда, — сказал Мафу. — Кто замешкался, тому конец пришел. Спа­сибо рудокопу из Чий Чу, который предупредил нас.

— Да, в Чий Чу дунгане, очевидно, нагрянули неожиданно и захватили всех, — заметил Лю Пи. — Пожалуй, попался и жирный лое с собранным у нас золотом. Его дунгане, наверно, убили. Они не щадят китайских чиновников.

— Ну, ему поделом! А вот беднягу Ли Ю, по­гонщика, и рудокопов мне жаль.

С той же вершины увидели впереди большую котловину, на окраине которой в одном месте яркая зелень выдавала присутствие воды.

— Это ключ Ак-Бастау, — сказал Лю Пи. — Здесь будем ночевать, вода хорошая и топливо найдется.

— Жаль, что у нас нет хотя бы ишачка! Здесь и корм для него имеется, — заявил Хун.

— Вы бы навьючили на него ваши корзины, а сами шли бы порожняком, нахалы, — засмеялся Мафу.

— Может быть, поймаем хуан-янга, — вздохнул Пао.

— Если поймаем, так лучше съедим его, а кор­зины придется, видно, нести самим все время, — за­метил Мафу.

— Вот когда минуем Чапкан-Джол, торопиться уже не будет надобности,— заявил Лю Пи. — Будем подвигаться только 20—30 ли в день в два приема, утром и вечером, а в обед отдыхать.

Разговаривая, спустились в котловину и распо­ложились на чистом месте вблизи заросли камыша и мелких кустов, окаймлявшей воду; она выбива­лась ключом в ямке среди глыб гранита и текла шагов двадцать, а затем исчезала в песке. Все с удовольствием сбросили с плеч корзины; маль­чики   побежали   собирать  сухие кусты, Лю Пи

147

 

достал чайник и походный котелок, купленный в лавке.

— Сегодня сварим гуамянь, — сказал он. — Лук, наверно, найдется здесь, и мы сбережем свой запас.

Чтобы набрать достаточно топлива на ночь, мальчикам пришлось совершить несколько экскур­сий в разные части котловины, так как кустов было немного. Они обратили внимание на то, что на дне котловины в разных местах торчали камни белого цвета, легко распадавшиеся на дресву, усеявшую все дно. Эти камни по форме напоминали разру­шающиеся памятники мусульманского кладбища, наклонившиеся в разные стороны перед падением. На склонах холмов, окружавших котловину, маль­чики заметили, что порода в верхней половине крас­ная, характерная для этой местности, а в нижней — белая, такая же, как на дне. Оно было кое-где изрыто довольно глубокими ямами, стенки ко­торых уже осыпались, так что ямы напоминали воронки.

— Я думаю, — сказал Хун, — что и здесь рудо­копы добывали золото, провеивая песок как пше­ницу.

У костра, пока варился ужин, они рассказали старшим о встрече с рудокопом, провеивавшим пе­сок для добычи золота на холмах возле Ван-Чжу-Ван-цзе, и о том, что здесь в котловине должно быть золото. Мафу им не поверил, но Лю Пи под­твердил, что он слышал об этом способе, который прежде применяли и в некоторых местах Джаира, где не было воды для промывки песка, но потом от­крыли жилы с золотом и нашли, что работать их выгоднее, чем провеивать песок.

— А почему здесь внизу все камни белые, а вверху красные?— спросил Пао и показал Лю Пи кусочки, собранные им на дне и на склонах.

Лю Пи осмотрел их и покачал головой.

— Не знаю, как называются эти камни. Знаю только, что ни на одном из рудников Джаира таких камней нет и что жилы с золотом в таких камнях не бывают.

148

 

КАК  ОБРАЗУЮТСЯ ЗОЛОТОНОСНЫЕ ЖИДЫ

 

Мы можем сообщить читателям, что мальчики сделали правильное наблюдение. Горы правого бе­рега Дарбуты представляют собой огромный массив красного гранита. Он поднялся в расплавленном виде из глубин земли и затвердел на некотором рас­стоянии от поверхности в толще земной коры. Bp время этого затвердевания расплавленная масса разделилась на слои несколько различного состава и дала с поверхности до некоторой глубины красный гранит, а глубже белый, которые различаются глав­ным образом по составу минерала полевого шпата, образующего главную часть этой породы и пред­ставляющего несколько видов.

Правильно было и замечание Лю Пи, что золо­тоносные жилы Джаира залегают в других породах, а не в граните. Они встречаются в так называемых осадочных породах — песчаниках и сланцах, обра­зовавшихся на дне моря из продуктов разрушения каких-то более древних пород, которые слагали сушу по соседству с морем. Эти породы разруша­лись процессами так называемого выветривания на поверхности земли. Образовавшиеся при этом ча­стицы песка и глины попадали в ручьи и реки и уно­сились ими в соседний морской бассейн, где отлага­лись слой за слоем, постепенно окрепли и преврати­лись в твердые породы — песчаники и сланцы. Но жилы кварца с золотом, заключенные в этих породах, образовались позже и имели другое происхо­ждение.

Золото и другие тяжелые металлы содержатся в большем или меньшем количестве в минеральных массах, залегающих в недрах земли, в расплавлен­ном состоянии и содержащих водяные пары и раз­личные газы. Когда эти массы поднимаются из недр, проникая в слои земной коры, близкие к поверхности, и начинают остывать и затвердевать, пары воды и газа, содержащие также соединения различных металлов в   газообразном   состоянии, постепенно

149

 

выделяются и устремляются вверх, где давление меньше. Эти выделения называют эманациями. Они проникают по трещине в толщи осадочных пород, которые лежат над расплавленной и осты­вающей массой, слагая поверхностные слои земной коры.

В трещинах отлагаются различные минералы, полученные из вынесенных парами и газами элемен­тов. Одни из них переходят непосредственно из газо­образного состояния в твердое, другие же попадают в растворенном виде в воду горячих источников, об­разующихся из паров воды, и постепенно оса­ждаются из раствора.

Так создаются жилы, заполняющие трещины и состоящие из кварца, который представляет собой кремнезем, бывший в горячей воде в растворенном состоянии, и из руды различных металлов, в том числе и золота. Эти жилы представляют один из ви­дов рудных месторождений, из которых человек до­бывает необходимые ему металлы.

Наиболее распространенными породами, внед­рившимися в земную кору из глубин, здесь затвер­девшими и называемыми изверженными, являются разновидности гранита. Они состоят главным обра­зом из кварца, разных полевых шпатов, черной слюды, а также (не всегда) роговой обманки и дру­гих более редких минералов. Поэтому с гранитами связано по своему происхождению и большинство рудных месторождений.

В Джаире с гранитом, образующим огромный, массив Кожур-Тай на правом берегу Дарбуты, с ко­торым познакомились Хун и Пао во время своих прогулок и теперь при бегстве с рудника, связаны золотоносные жилы Ван-Чжу-Ван-цзе. Они распо­ложены непосредственно возле его окраины, тогда как жилы Чий Чу, находящиеся гораздо дальше на восток, связаны с каким-то массивом гранита, зале­гающим на некоторой глубине под поверхностью долины у подножия гор Кату. Процессы выветри­вания и размыва атмосферными осадками, расчле-

150

 

няющие земную поверхность и создающие все разнообразие ее форм, еще не успели вскрыть этот гранит под долиной Чий Чу, тогда как гранит мас­сива Кожур-Тай, поднятый значительно выше, уже весь обнажен этими процессами от покрывавшей его прежде толщи осадочных пород и глубоко размыт.

Теперь мы можем объяснить читателю, почему в долине Чий Чу так много золотоносных жил, а в Ван-Чжу-Ван-цзе только одна.

Эманации, выделяющиеся из расплавленной и застывающей массы гранита, устремляются главным образом вверх и осаждаются в толще осадочных пород, образующей кровлю над плоской поверх­ностью массива изверженной породы. Гораздо мень­ше этих эманации проникает в ту часть осадочных пород, которые лежат над крутыми боками массива, уходящими вглубь. Рудник Ван-Чжу-Ван-цзе распо­ложен в породах над крутым боком массива Кожур-Тай. Толщи, когда-то залегавшие в его плоской кровле и содержавшие много золотоносных жил, давно уже начисто уничтожены процессами размыва вместе с этими жилами; уцелела только жила Ван-Чжу-Ван-цзе над его боком. В долине Чий Чу мас­сив остался еще на глубине, и сохранилась его кровля осадочных пород с ее многочисленными жи­лами.

Лю Пи сказал мальчикам, что в породе Кожур-Тая, т. е. в граните, который они показывали ему, золотоносных жил не бывает. Это неверно. Когда застывает массив изверженной породы, его поверх­ностные слои разбиваются трещинами вследствие сокращения объема при переходе из расплавлен­ного состояния в твердое. Эманации, продолжаю­щие выделяться из глубины массива, могут отлагать в этих трещинах различные минералы. Поэтому и в самом гранитном массиве могут образо­ваться рудные жилы, между прочим, и золото­носные. Лю Пи только не случалось видеть таких жил.

151

 

В ХОЛМАХ ИЗЪЕДЕННЫХ КАМНЕЙ

 

После ужина наши беглецы, утомленные хлопот­ливым днем и большим переходом, скоро улег­лись спать вокруг костра, который нужно было под­держивать из-за холода сентябрьской ночи, а также во избежание нападения волков. Поэтому одному по очереди приходилось бодрствовать.

Первым дежурил Пао. Он сидел возле костра и разгонял сон, разламывая кустики, собранные в котловине, на отдельные прутья, которые подкладывал в огонь. Было совершенно темно и тихо. Сла­бый свет то вспыхивавшего, то угасавшего костра освещал только спящих, закутанных в одеяла, бли­жайшие кустики, торчавшие из почвы глыбы гра­нита и заросли камышей у воды. Холмы краев кот­ловины чуть выступали горбами при вспышках огня. Ярко мерцали звезды на темном небе.

Тишину нарушало только потрескивание прутьев: и по временам всхрапывание Мафу. Изредка вдали завывал волк, и Пао, клевавший носом в дремоте, вздрагивал и поспешно подбрасывал прутик в огонь. Но присутствие старших и ружье, которое стояло на сошках позади Мафу, успокаивало мальчика, Он хотел было прибегнуть к счету, как в памят­ную ночь на холме возле Чий Чу, но оказалось, что вблизи костра не было камешков, а находился только грубый песок, на который распа­дался при выветривании белый гранит дна котло­вины.

Тогда Пао придумал откладывать в сторону пру­тик после каждой сотни. Но счет нередко преры­вался, и мальчик спал по нескольку минут с очерёд­ным прутиком в руке, а костер превращался в кучку тлеющих углей, подернутых пеплом. Но в конце концов набралось много отложенных прутиков, и Пао решил, что пора разбудить Лю Пи. Последний, спавший всегда очень чутко, сменил мальчика, который моментально заснул, свернувшись калачиком под одеялом.

152

 

Лю Пи сначала побродил взад и вперед вблизи костра, чтобы разогнать сон, а затем занялся разбо­ром провианта в своей корзине, пересчитал все го­ловки лука и чеснока, пучки сухой зелени, пере­ложил мешочки с гуамянью и пшеном и, наконец, долго и тщательно пересматривал золото, увязанное в нескольких тряпках, и выбрал из него кусочки кварца, попавшие при спешном толчении и промыв­ке на дне шахты.

Мафу, дежуривший после полуночи, провел время за чисткой ружья и пересмотром запаса пуль; потом починил расшатавшиеся сошки, укрепив их ремешками, а в конце концов заснул сидя и закрыв спину одеялом так крепко, что если бы волки были поблизости, они смогли бы незаметно напасть на рудокопов, так как костер совершенно погас. Хун, продрогший поэтому под своим одеялом, проснулся, увидел, что огня нет, Мафу спит, а восток уже побелел, и сообразил, что его очередь караулить не только давно началась, но близка к концу; он разжег костер и занялся приготовлением завтрака, оставив Мафу спящим в сидячем поло­жении с коварным намерением показать это Лю Пи.

Скоро звезды одна за другой стали меркнуть на посветлевшем небе, зарумянились легкие тучки, раз­бросанные веером на западе и предвещавшие ветре­ную погоду, и, наконец, над окраиной котловины блеснуло солнце и выкатилось красным шаром на гребень холмов, заливая теплыми лучами лагерь беглецов.

— Чай сварился, каша поспела, пора вста­вать! — провозгласил Хун, сдергивая одеяло с Пао.

Лю Пи приподнялся, протирая глаза, но Мафу продолжал спать.

— Посмотрите, как крепко караулит Мафу! — сказал Хун, помешивавший жидкую кашу в ко­телке.

— Здоров спать! — засмеялся Лю Пи, вылезая из-под одеяла.

153

 

— Он меня не разбудил, я сам проснулся, когда занялась заря и стало очень холодно, потому что огонь давно погас, — заявил Хун.

— Надежный караульный! Хорошо, что волки не бродили поблизости.

— А это что такое? — спросил Хун, указывая на нескольких крупных животных, которые спускались с холмов на северной окраине, направляясь, очевид­но, к источнику. — Не дунганские ли лошади? Дун­гане ночевали где-то по соседству!

— Сиди смирно! — прошептал Лю Пи. — Это куланы, дикие ослы. Может быть, они подойдут ближе. Какая досада, что Мафу спит, он мог бы подстрелить одного. Мясо у них жирное, вкусное.

Но куланы, очевидно, почуяли врагов, лагерь ко­торых был скрыт от них зарослями камышей у во­ды, остановились в сотне шагов от источника, под­няли головы и насторожили уши. Они были ростом с небольшую лошадь, желто-бурого цвета, с более светлой грудью, очень короткой черной гривой и ушами длиннее лошадиных.

Куланов называют дикими ослами, хотя они по­хожи на домашнего мула, т. е. помесь лошади и осла. Вдоль спины у них тянется черная полоса, как у ослов, и хвост жидкий, похожий на ослиный, но уши значительно короче, чем у осла, а рост и общий облик ближе к лошадиному. Куланы бродят боль­шими стадами в пустынных долинах Тибета, Цайдама и Западного Нань-Шаня, встречаются также, но реже, в Хамийской пустыне и Джунгарии. Вбли­зи Джаира они живут в рощах и зарослях по рекам Кийтын и Манас, откуда летом иногда забегают и на холмы Джаира, спасаясь от докучливых комаров и слепней, которых очень много в зарослях в теплое время.

— Эх, если бы мы могли поймать одного или двух, — вздохнул Хун. — Мы бы навьючили на них свои вещи и шли бы налегке.

Лю Пи подполз на четвереньках к Мафу и на­чал его расталкивать.

154

 

— Мафу, Мафу, — шептал он. — Очнись! Твое ружье заряжено, здесь близко стоят куланы!

Рудокоп хотел вскочить, но Лю Пи удержал его за плечо.

— Тише, тише, спугнешь.

Куланам, видимо, очень хотелось напиться и по­жевать зеленых камышей. Они стали опять под­ходить, но медленно, с перерывами, насторожив­шись.

Очнувшийся Мафу повернул ружье в их сторону, насыпал пороху на полку и присел за сошками. Сквозь вершины камышей ему были видны только головы куланов, представлявшие на таком расстоя­нии неверную цель для его ружья. Застывшие в од­ном положении Лю Пи и мальчики следили за движениями животных. Последние окончательно остановились шагах в шестидесяти; жеребец-вожак нюхал воздух, раздувая ноздри, и в нетерпении бил копытом по дресве.

— Ближе не подойдут, убегут, — прошептал Ма­фу и нажал собачку.

Грянул выстрел. Все вскочили и увидели, что куланы неслись галопом к холмам; еще несколько секунд, и они были уже на склоне; слышался скре­жет камня под ударами копыт и ржанье вожака.

Мафу побежал к тому месту, где они стояли, но мальчики опередили его. Внимательно осмотрев белую дресвяную почву, на которой кое-где видне­лись следы куланов, Мафу сказал с огорчением:

— Промахнулся, надо быть! Крови нигде не видно.

— Плохо целился, сон еще висел в глазах! — злорадно заявил Хун. — Ты ведь проспал и свою очередь и мою.

— Отчего же ты не разбудил меня раньше, нахал?

— Разбудил бы, если бы знал, что придут ку­ланы проведать нас. Остались мы теперь без мяса.

Вернулись в лагерь, где Лю Пи уже разлил кашу по чашкам; стали есть, обсуждая происше­ствия — крепкий сон рудокопа, отсутствие волков,

155

 

визит куланов. Мафу рассказал, что в песках к северу от Чучена, где он пас казенные табуны, жи­вут не только куланы, но и настоящие дикие ло­шади с короткими ушами, длинной гривой и гу­стым хвостом. Но охотиться на них очень трудно, они слишком осторожны, не дают подкрасться поближе.

Он говорил правду. В глубине песков Джунгарской пустыни водится дикая лошадь, открытая рус­ским путешественником Пржевальским и получив­шая его имя. Охотники изредка ловят ее. В некото­рых зоологических садах имеются экземпляры дикой лошади. Она среднего роста, чалой, внизу почти бе­лой масти; голова большая, рыжеватая, конец мор­ды белый; шерсть слегка волнистая, зимой довольно длинная; грива короткая, стоячая, темнобурого цвети; чолки нет. От кулана она отличается мень­шей длиной ушей, более волосистым хвостом и от­сутствием вдоль спины черной полосы, характер­ной для ослов. Живет небольшими табунами в 5—15 голов кобыл и молодняка во главе с вожаком-жеребцом.

После завтрака собрались в дальнейший путь по Кожур-Таю. Лю Пи осмотрел ямы на дне котло­вины, найденные мальчиками, и сказал, что в них, вероятно, добывали золотоносный песок.

— Только золота мало нашли, потому что скоро бросили. Ведь здесь десятка два ям нарыто, не больше, — заявил он. — Вот по речке Ангырты возле гор Кату таких ям много. Там, говорят, нахо­дили довольно много золота и песок промывали, вода близко. И все-таки оставили, когда нашли зо­лото в жилах Чий Чу.

До полудня шли по холмам Кожур-Тая. Местами холмы сближались, и путникам часто приходилось подниматься на седловины и спускаться в котло­вины. Везде был тот же красный гранит, утесы ко­торого часто имели прихотливые формы, напоминая то кучи толстых подушек, наложенных одна на дру­гую, то неуклюжие столбы из больших глыб, то полуразрушенные,. растрескавшиеся стенки. В глы-

156

 

бах часто виднелись малые и большие углубления в виде карманов, ниш и даже галерей, в которых ниши в глубине были соединены друг с другом, а спереди разделялись толстыми или тонкими стол­биками. Увидев в одном месте галерею больших ниш, Хун воскликнул:

— Вот бы ночевать здесь! Мы растянулись бы под этими навесами, впереди развели огонь; было бы тепло, а волки не могли бы напасть на нас сзади.

— Дядя, кто выдолбил эти ямы в камнях? — спросил Пао. — Неужели рудокопы искали в них золото?

— Не слыхал я, чтобы в этом красном камне родилось золото, — ответил Лю Пи. — Уже первые рудокопы, пришедшие на Ван-Чжу-Ван-цзе, нашли такие ямы в холмах за речкой Дарбуты и удивля­лись им.

— Калмыки, может быть, сделали их?

— Нет, калмыки никогда золотом не занима­лись.

— Может быть, это норы каких-нибудь зверей, лисиц или волков? — предположил Хун.

— Волки, лисицы, тарбаганы 1 роют норы в мяг­кой земле, — пояснил Мафу. — Камень — слишком твердый, когтями его не выскребешь. Хорошую кирку нужно, чтобы высечь такую нору.

— И укрыться зверь в ней не может, он весь на виду будет, — заметил Лю Пи. — Норы у лисиц и волков глубокие, размаха в два, не меньше.

— Я думаю, что бывают такие червяки, кото­рые грызут камень, — сказал Мафу. — Я видел чер­вяков, грызущих дерево, но только норки у них ма­ленькие.

— Эти червяки едят дерево, — возразил Лю Пи, — а камень какой червяк станет есть!

В одном месте внимание мальчиков привлекла ниша огромной величины в громадной глыбе гра­нита, составлявшей вершину плоского холма; на дне ее могли усесться несколько человек; в тонком

____________________

1Тарбаган - сурок

157

 

потолке ее уже была в одном месте довольно боль­шая дыра, через которую солнечные лучи падали на заднюю стенку. Это было так интересно, что путники поднялись на холм и вошли в нишу, вы­сота которой достигала роста человека.

— Вот бы сделать привал здесь! — воскликнул Хун.

— Да, почти что фанза, — заметил Мафу, — можно бы отдохнуть в тени, пока не спадет жара. Жаль только, воды у нас нет, чтобы сварить чай.

— Вода есть, — заявил Лю Пи. — Я налил на всякий случай нашу баклагу, потому что не знал, попадется ли еще ключ на холмах до вечера. На чай хватит.

— Как хорошо! Отдохнем, покушаем! — вос­кликнул Пао, сбрасывая корзину на дно ниши.

Его примеру последовали остальные. Старшие уселись выкурить трубочку, мальчики побежали собирать топливо. Скоро возле ниши в широкой трещине между глыбами гранита затрещал огонек, а котелок и чайник примостили над ним. Лю Пи достал муки и замесил крутое тесто для лапши. Хун нашел в соседней котловине несколько голо­вок дикого лука. В похлебку прибавили сушеного мяса, купленного на руднике. Пообедавши, развер­нули одеяла и улеглись в тени, чтобы поспать часа два-три.

Образование ниш в граните осталось загадкой для наших путешественников, но мы можем разъяс­нить ее читателю. Углубления подобного рода встре­чаются особенно часто в гранитах, но бывают и в других породах — не слишком твердых песчаниках. Они образуются не только в пустыне, где очень мно­гочисленны и характерны, но и в местностях с более влажным климатом, например, на западной окраине Алтая, в окрестностях Кисловодска на Кавказе, в Саксонской Швейцарии. На Алтае такие ниши на­блюдаются в гранитах, а в остальных указанных местах — в грубых песчаниках.

Ниши создаются процессами выветривания, глав­ным образом химического, но при этом существен-­

158

 

ную роль играет и работа ветра. В какой-нибудь трещине породы собирается вода после дождя, а зи­мой набивается снег, который днем на пригреве тает. Зимние морозы, а также весенние и осенние ночные заморозки превращают воду в лед. Вследствие уве­личения объема льда по сравнению с водой мало-помалу нарушается связь между отдельными зер­нами гранита и песчаника. Вода, всегда содержа­щая некоторое количество углекислоты, растворяет известковый цемент, соединяющий зерна песчаника, и действует на полевые шпаты гранита, превращая их в глину.

Так постепенно гранит и песчаник разрушаются по стенкам трещины и превращаются в дресву, выдуваемую порывами ветра. Трещина расширяется, образуется впадина, в которой воды и снега накоп­ляется больше, и процессы механического (разъеди­нение зерен давлением льда и колебаниями темпе­ратуры) и химического (воздействие воды) выветри­вания действуют сильнее. Впадина постепенно, точно язва, расширяется вглубь, в бока и особенно вверх, где влага в тени держится дольше и где удалению отделившихся друг от друга зерен помогает сила тя­жести; они падают на дно впадины, откуда их вы­метает ветер.

Так эти впадины превращаются в большие и ма­лые ниши. Соседние ниши вследствие разрушения боковых стенок в глубине соединяются, и получается галерея из нескольких ниш, разделенных у поверх­ности скалы более или менее толстыми столбика­ми, которые разрушаются медленнее. Величина ниш ограничена в граните горизонтальными или пологими трещинами между глыбами, а в песчани­ках — плоскостями наслоения; в толстых пластах и глыбах образуются большие ниши, в тонких — маленькие.

Огромные ниши, подобные той, в которой наши рудокопы нашли место для отдыха, встречаются редко — в особенно крупных цельных глыбах гра­нита или в очень толстых пластах песчаника (возле Кисловодска). Процесс разъедания потолка ниши

159

 

в отдельно лежащей глыбе и в слое, образую­щем поверхность склона, может дойти до того, что в нем появляется отверстие. Постепенно оно расши­ряется, разъедается весь потолок, и ниша превра­щается в подобие кресла, ручки которого с тече­нием времени понижаются. Этот процесс может уничтожить целый холм гранита или песчаника, от которого в конце концов останутся только днища самых нижних ниш с остатками ручек и спи­нок кресел в виде бугорков и грядок. Такие остатки автор видел возле колодцев Мин-шуй в Хамийской пустыне на месте одних холмов гра­нита, тогда как другие еще представляли собой ниши разной величины в разных стадиях разъ­едания.

 

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ДОЛИИЕ ДАРБУТЫ

 

Рудокопы хорошо отдохнули в тени ниши в граните и часа в три пополудни продолжали путь по холмам Кожур-Тая, которые имели такой же ха­рактер, как и встреченные ими раньше. Но через десяток ли путники вышли на окраину массива. Справа от них продолжались красные холмы, а слева появились черные, состоявшие из осадочных пород песчаников и сланцев той же громадной свиты1, которая выступала вокруг рудников Ван-Чжу-Ван-цзе и Чий Чу. Как и в окрестностях Чий Чу, эти холмы были плоские, округленные, усыпанные щеб­нем, почерневшим от загара, и напоминали огром­ные опрокинутые чугунные котлы. Мальчики сразу обратили внимание на это, и Хун воскликнул:

— Мы не пришли ли по ошибке на холмы Чий Чу и не наткнемся ли на дунган?

— Не бойся, парень! — успокоил его Лю Пи. — Я дорогу знаю. Место похоже на Чий Чу, но далеко от наших рудников. Вот там, — он показал на северо-­

__________________________

1Свита – род пластов, или жил

160

 

восток, — видишь вдали горы Кату? А Чий Чу возле них. Действительно, на горизонте тянулась зубчатая гряда гор, в которой нетрудно было узнать хорошо знакомый Кату, а впереди них все пространство было заполнено черными холмами и грядами, похо­жими на морские волны.

— Среди этих черных холмов, недалеко от нас, лежит долина речки Дарбуты, — прибавил Лю Пи.— А от нее до Чий Чу почти день пути.

Немного дальше, на окраине Кожур-Тая, путники заметили холм очень странного вида. Он весь со­стоял из наваленных одна на другую черных глыб, большей частью правильной шарообразной формы. На некоторых из них можно было видеть, что по­верхностный слой породы в один-два сантиметра толщиной был разбит трещинами. Куски его разной величины отделились от остальной массы, причем некоторые уже отвалились и лежали на земле.

— Эти камни, — словно яйца, с которых лупится скорлупа, — воскликнул Хун.

— Кто наворотил эти шары друг на друга? Уж не калмыки ли? — спросил Мафу.

Действительно, встреченная рудокопами куча на­поминала сооружения, называемые «обо», которые монголы-ламаисты 1 воздвигают на перевалах и вер­шинах гор в честь небесных духов. Каждый проез­жий считает долгом сделать свое приношение духам в виде камня, подобранного поблизости и положен­ного на кучу, которая таким образом с течением вре­мени все увеличивается. Если нет камня, можно воткнуть палку или привязать к торчащим в куче палкам лоскуток, оторванный от одежды, или пучок волос, вырванный из гривы или хвоста коня. Но только это обо состояло из глыб, которых человек не смог бы поднять.

— Это место называется Шайтан-Обо, — пояс­нил Лю Пи. — Калмыки думают, что злой дух на­воротил здесь камни, поэтому они такие черные. Тут поблизости есть маленький ключ.

_______________________

1 Ламаизм — разновидность буддизма, религиозного уче­ния, распространенного в Азии.

 161 

 

— Где же? Не мешает напиться. Может быть, взять воды для ночлега? — спросил Мафу.

— Ночевать мы будем на речке Дарбуты, — сказал Лю Пи. — А напиться можно, до речки еще не близко.

Он направился к другому холму обычного вида, у подножия которого между глыбами гранита в ма­ленькой впадине стояла вода. Ее трудно было за­метить со стороны, так как вода небольшого ключа быстро уходила в дресву и возле нее росло только несколько пучков зеленой травы. Напившись, маль­чики побежали к черному холму, вскарабкались по его шарам на вершину и уселись на венчавшей его глыбе.

— Эй вы, ребята! — воскликнул Лю Пи, заме­тивший это. — Слезайте долой. Калмыки говорят, нельзя лазить на Шайтан-Обо, злой дух рассердится и сделает человеку какую-нибудь пакость.

— И здесь злые духи шалят! — усмехнулся Мафу. — Везде они тебе мешают.

Мальчики уже спускались. Хун, вскочивший при спуске на один из шаров, вывел его из равновесия, и шар покатился по склону. Хун не удержался и полетел назад вверх ногами.

— Вот видишь! — воскликнул Лю Пи. — Хо­рошо, что он упал назад, а не вперед; шар раздавил бы его в лепешку.

Пао помог Хуну, завязшему со своей корзиной между глыбами, подняться. Мальчик изрядно ушибся, но подходя к старшим, смеялся.

— Калмыцкий шайтан хотел тебя задавить и оставить на своем  обо, — сказал Мафу улыбаясь.

— И не успел, я слишком проворный! — ответил Хун.

Холм Шайтан-Обо может служить примером вы­ветривания гранита другого характера, значительно отличающегося от красного гранита, слагающего главную массу Кожур-Тая; в нем больше темных минералов — черной слюды и роговой обманки, а полевые шпаты иного состава. При выветривании он распадается на крупные глыбы без образования

162

 

ниш, причем глыбы округляются благодаря про­цессу шелушения.

В зависимости от большего содержания темных минералов поверхность этого гранита нагревается сильнее, чем красного, так как светлые тела преиму­щественно отражают лучи солнца, а темные погло­щают их. Поэтому поверхностный слой темного гранита подвергается более сильным колебаниям температуры и, наконец, отслаивается, отделяется трещиной от глубже лежащего слоя, начинает ше­лушиться.

Отделившийся слой при колебаниях температуры разбивается поперечными трещинками на куски (скорлупы), которые порывами ветра и силой тяже­сти сбрасываются на землю. Раньше всего выветри­ваются выдающиеся части глыбы — углы и ребра, чем обусловлено образование шаров; под влиянием шелушения они мало-помалу, очень медленно, умень­шаются в объеме.

Обилием темных минералов в этом граните объясняется и развитие в нем оплошного пустын­ного загара, так называемого лака пустыни; он со­стоит главным образом из окислов железа и мар­ганца и особенно густо развивается на твердых, тем­ных и мелкозернистых породах, богатых этими элементами. На светлых породах, где таких мине­ралов мало, загар развивается отдельными светло-бурыми и матовыми пятнами; это не блестящий лак, как на темных породах, а светлобурый и матовый. Железо и марганец, повидимому, извлекаются вла­гой (роса, дождь, тающий снег) в виде солей из глубины породы и на поверхности превращаются в окиси благодаря сильному нагреванию лучами солнца. На красном граните Кожур-Тая, бедном тем­ными минералами, загар светлобурый, пятнами, а на темном граните Шайтан-Обо, богатом этими мине­ралами, он сплошной и черный.

Солнце клонилось уже к закату, когда наши пут­ники подошли по окраине Кожур-Тая к тому месту, где Лю Пи хотел повернуть на реку Дарбуты. Здесь пролегала большая дорога из Чий Чу в Шихо, пере-­

163

 

секавшая речку на броде Чапкан-Джол и уходившая затем по окраине Кожур-Тая на юг через последние гряды Джаира. На этой дороге можно было неожи­данно встретиться с отрядом дунган, пробиравшимся после разграбления рудников обратно к оази­сам подножия Тянь-Шаня. Поэтому Лю Пи не по­шел по ней, а свернул в черные холмы на восток. Пройдя по ним около одной ли, путники увидели перед собой долину реки с ее рощами, зарос­лями кустов и камышей, полянами, поросшими пучками чия, круто спустились, подошли к реке и прежде всего утолили жажду чистой, холодной водой.

— Чапкан-Джол совсем близко, — сказал Лю Пи. — Вы подождите здесь, а я пойду к броду, по­смотрю, все ли спокойно.

Сбросив свою корзину, он осторожно пробрался по рощам и зарослям к броду, где большая дорога пересекала реку по широкой прогалине; со стороны Чий Чу она выходила из широкого лога в горах, а к Кожур-Таю поднималась по короткому скали­стому ущелью. На краю прогалины Лю Пи остано­вился и прислушался. Голоса, стук копыт, звяканье стремян приближающегося по дороге отряда можно было услышать издалека. Но все было тихо; чуть журчала вода по камням, шелестели камыши и листья деревьев. Солнце уже скрылось за берего­выми холмами.

Вернувшись к своим спутникам, Лю Пи повел их скорым шагом, чтобы миновать опасное место. И тут у брода они увидели страшную картину. Возле ку­стов лежал ничком человек, уткнувшийся головой и руками в воду; его синяя ватная кофта была изо­рвана и покрыта пятнами крови, черная косичка, словно змея, извивалась в струях пробегавшей воды. Мафу оттащил труп и повернул его лицом вверх. На лбу оказалась длинная рана, нанесенная саблей, омытая водой и бескровная. Мафу осмотрел одежду мертвеца, снял с него туфли и засунул их в свою корзину. Лю Пи укоризненно покачал головой и сказал:

164

 

— Напрасно взял у мертвого. Это приносит не­счастье.

— Делать нечего, — объяснил  Мафу. — Мои туфли износились, через два-три дня придется бро­сить, а других у меня нет.

— Кто это, дядя, дунганин или китаец? — спро­сил Пао.

— Рудокоп из Чий Чу, наверно. Дунгане на­гнали его здесь, прикончили и отняли золото, если у него было.

— Тише! — воскликнул Мафу. — Кто-то едет по дороге.

Все замолкли и прислушались. Со стороны хол­мов левого берега доносились стук копыт, позвякиванье стремян и голоса людей.

— Скорее в кусты! — скомандовал Лю Пи.

Все четверо побежали к зарослям за бродом и притаились среди камышей. Едва они успели спрятаться, как из ущелья выехал к речке отряд вооруженных дунган в синих, белых и черных коф­тах, серых войлочных шапках, с ружьями или копьями за плечами. Тяжело хлопая крыльями, взлетели орлы, уже усевшиеся возле мертвеца у брода, а лошади передних всадников захрапели и попятились. Послышались возгласы, удары нагаек, и отряд, не обратив внимания на мерт­вого, заехал в воду и остановился поить лошадей. Хун, подползший ближе, насчитал около сорока человек.

— На Манас идут, — шепнул Лю Пи. — С руд­никами покончили, теперь новой поживы ищут...

Напоив лошадей, всадники рысью поехали дальше и скрылись.

— Нужно уходить отсюда скорее! — сказал Лю Пи. — От этих скрылись — другим в руки попа­демся.

Двинулись дальше по тропе, бежавшей по опуш­кам рощ или по зарослям чия, иногда поднимав­шейся на нижнюю часть склона долины, если рощи подступали к самому подножию. Но не успели пут­ники отойти и сотни шагов от мертвеца, как в

165

 

густых кустах возле тропы услышали какой-то шо­рох; вершины кустов колебались, словно кто-то возился среди них. Оставив свою ношу, Мафу по­лез в чащу, и тотчас же оттуда раздался его голос:

— Идите сюда скорее с топором и с ножами, тут крупная дичь, которую нам послало само небо!

 

ПОКИНУТЫЙ ЛОЕ

 

Лю Пи и мальчики, оставив корзины на тропе, пробрались через колючие кусты шиповника и бар­бариса и увидели ишака, навьюченного вещами. Животное приветствовало людей оглушительным ревом.

— Тише ты! — крикнул Мафу и ударил ишака по морде.

Животное рванулось назад, но тотчас же оста­новилось: сбившийся на бок вьюк его крепко за­стрял в колючей чаще. Кроме того, от спутанных передних ног животного шла веревка к кусту у тропы. Чтобы освободить ишака, пришлось выру­бить несколько кустов и обрубить ряд веток, вцепив­шихся своими шипами во вьюк. Ишака вывели на тропу. Лю Пи и Мафу принялись развязывать вьюк, чтобы поправить его. Возле кустов, где запу­тался ишак, они нашли сверток с одеялом и ватной кофтой.

— Я думаю, — заявил Мафу, — что хозяин этих вещей лежит вон там у брода и мы можем смело воспользоваться находкой.

— Ишак понесет и наши вещи. Теперь нам легче будет итти, — воскликнул Пао.

Лю Пи покачал головой.

— Мертвец у брода был простой рабочий, судя по его одежде, — сказал он. — А эти вещи слишком хорошие для рудокопа. Смотрите, какие это краси­вые бамбуковые корзины. Их делают в Южном Ки­тае, и сюда их мог привезти только какой-нибудь чиновник или купец.

166

 

— Куда же он девался? Зачем бросил своего ишака? Нужно открыть корзины и посмотреть, что в них.

— Это мы сделаем вечером. А теперь надо ско­рее уходить отсюда, это опасное место.

Поправив вьюк и прибавив к нему самые тяже­лые вещи из своих корзин, беглецы пошли дальше, не переставая перебрасываться догадками о хозяине ишака и его судьбе. К сумеркам отшагали не­сколько ли от брода. Лю Пи успокоился и решил выбрать место для ночлега. Впереди виднелась большая роща у самой реки  в стороне от тропы.

— Смотри-ка, тут свежие следы еще двух иша­ков, — воскликнул Мафу, указывая на мягкую пыль­ную почву прогалины перед рощей.

— Пожалуй, мы скоро найдем хозяина ишака и вещей, — заметил Лю Пи.

Словно подтверждая это, ишак, которого вел Мафу, вдруг остановился, поднял хвост и разра­зился протяжным ревом, на который из глубины рощи тотчас же ответил другой ишак.

Мафу на всякий случай начал снимать ружье, отпустив повод. Почувствовав свободу, животное двинулось вперед и помчалось рысью через заросли к роще. Мафу, Лю Пи и мальчики побежали за ним, но не могли догнать. Когда они вошли в рощу с ружьем и топором наготове, ишак стоял уже возле двух других, привязанных к дереву, и все трое че­сали друг другу холки, словно обмениваясь привет­ствиями. Тут же из-за дерева выглядывал китаец, который при виде детей смело вышел навстречу при­шельцам.

— Это наш лое! — воскликнул Лю Пи. — Доб­рый вечер, лое. Вот мы твоего ишака нашли и при­гнали.

Надзиратель, радостно протягивая рудокопам обе руки, воскликнул:

— Где вы поймали моего ишака? И не видели ли моего работника? Он рано утром угнал ишака с ве­щами и скрылся. Я ждал его весь день, да так и не дождался.

167

 

— Не его ли это туфли, лое? — спросил Мафу, вынимая из корзины обувь, которую он снял с мертвого китайца у брода.

— Ну, конечно! Я отдал ему на дорогу пару своих туфель, потому что его изорвались, а новых в лавке уже не было. Вот по этому узору можно узнать, что их делали не в Синьцзяне, а в Кан­тоне, — сказал лое, указывая на белый цветок, вы­шитый на синей ткани туфли.

— Твой работник лежит мертвый у брода Чап­кан-Джол. Я снял эти туфли с его ног, потому что мои худые, — сообщил Мафу. — Его, очевидно, убили дунгане.

— А ишака мы нашли недалеко от брода, он запутался в колючих  кустах, — прибавил Лю Пи.

— Несчастный! — воскликнул надзиратель. — Справедливая судьба жестоко покарала его за кражу и за то, что он бросил меня, старика, одного в пустыне. Он надеялся, что меня съедят волки и никто не будет преследовать его за кражу. Вот он сделался жертвой дунган, а мне судьба послала вас. Куда вы пробираетесь?

— Вниз по Дарбуты, — ответил Лю Пи.

— Поедем дальше вместе, — предложил надзи­ратель. — Вы можете облегчить свою ношу, перепо­жив все тяжелое на моих ишаков, а зато будете помогать мне вьючить и пасти их.

— Хорошо, лое, — ответил Мафу.

— Ты справедливый человек, и мы тебя не оста­вим в беде, — прибавил Лю Пи.

Пришельцы сняли свои корзины, развьючили ишака и подошли к разложенному костру, на ко­тором уже варился ужин. Мальчики набрали топ­лива на всю ночь.

Надзиратель был горожанин, неопытный в путе­шествиях, и не мог преследовать беглеца по его следам. Очутившись один в дикой местности, без ружья, не зная дорог и с запасом еды только не­дели на две, он пришел в отчаяние. Весь день лое ждал своего работника, надеялся, что тот вернется, что он пошел только искать сбежавшего ишака, ко­-

168

 

торый, вероятно, побежал в свое стойло на руднике. Но когда солнце зашло, а работник все еще не по­являлся, лое догадался в чем дело и решился пере­ночевать в одиночестве. Ишаки за день достаточно наелись. Он привязал их к дереву и начал готовить себе ужин.

— Я представляю себе, как погиб мой работ­ник, — сказал надзиратель. — Он скоро дошел до брода, привязал ишака поблизости и вышел на пере­кресток посмотреть, нет ли дунган. Может быть, он сам еще не решил, куда бежать, назад ли на рудник, или на Манас, или в Чий Чу, чтобы скрыться с золотом, которое спрятано в моей кор­зине на ишаке; это золото я взял с собой, чтобы сдать в казну в ближайшем городе. А у брода он сразу наткнулся на дунган. Они приняли его за ру­докопа, бежавшего из Чий Чу, и прикончили, чтобы отнять золото, бывшее при нем, которое он добром отдать не захотел. Но просто чудом спасся мой ишак с вещами, оставшийся в кустах.

Надзиратель также принял участие в ночном дежурстве, так что на каждого пришлось меньше двух часов, и все могли выспаться. Ночь прошла спокойно, волков не было слышно. В горах на юге прошла гроза, но в долине шел небольшой дождик, от которого беглецы укрылись под деревьями.

На следующий день продолжали путь. Лое ехал на одном ишаке, а на двух других были навьючены вещи. Рудокопы шли с почти пустыми корзинами, что очень облегчало путешествие. Долина повер­нула на восток и стала более открытой. Хотя справа все время тянулись довольно высокие скалистые горы с дикими ущельями, но слева поднима­лась только плоская терраса. Взобравшись на нее, можно было видеть, что долину с этой стороны окайм­ляет широкая полоса каменистой пустыни, за кото­рой на горизонте тянулись зубчатой стеной горы Кату. В долине попрежнему чередовались рощи, чащи кустов и зарослей, но воды в речке стало меньше, и русло местами скрывалось среди высоких камышей.

169

 

Во время обеденного привала Мафу застрелил в зарослях молодого кабана, мирно дремавшего в яме с водой. Это была приятная прибавка к про­визии путников, так как позволяла разнообразить пшенную кашу салом и мясом.

Еще два дня подвигались, не торопясь, вниз по долине, которая оставалась безлюдной; встречав­шиеся кое-где киргизские зимовки еще были пусты. Речка местами совершенно исчезала, оставляя сухое русло, потом опять появлялась. Рощи тополей встре­чались реже, появились большие, искривленные ку­сты тамариска. На правом берегу продолжалась та же скалистая цепь, на левом — каменистая пустыня, но в двух местах внесли разнообразие группы пест­рых скалистых холмов с лабиринтом ложбин. Эти холмы, расположенные в самой долине Дарбуты не­далеко друг от друга, называются Чокмак-Тас и Найза-Тас.

Ночевали в роще возле Чокмак-Таса, и маль­чики имели возможность осмотреть его. В центре группы возвышался черный холм в виде конуса с такими гладкими боками, что Хун и Пао после не­скольких попыток вскарабкаться на вершину дол­жны были отказаться от этого. Вокруг него среди извилистых рытвин и ложбин поднимались утесы самых разнообразных форм и различного цве­та — бурого, желтого, зеленого и красного. Одни напоминали яйцо, поставленное на тупой конец; другие представляли собой столбы из одной или нескольких глыб, наложенных друг на друга; третьи имели вид каменных грибов различной величины. Из кустов, росших по ложбинам, то и дело вы­скакивали зайцы, которых мальчики безуспешно пытались поймать или хотя бы убить брошенным камнем.

Вернувшись в лагерь, они были в таком возбуж­дении от виденного, что Лю Пи и Мафу пошли осмотреть холмы, а надзиратель принялся масте­рить лук из прута тальника с тетивой из кишок кабана и стрелами из твердых прутьев джигды. Он кончил работу, в которой мальчики приняли

170

 

живое участие, уже при свете костра. Лю Пи и Мафу также были заинтересованы холмами; первый вы­сказал предположение, что в них должно быть зо­лото, второй — что гладкий конус состоит из железа. Он принес кусок очень тяжелой черной руды, которую удалось отковырнуть ножом на склоне конуса.

На рассвете надзиратель повел Хуна и Пао к холмам, чтобы показать им охоту на зайцев, ко­торые вышли на лужайки в долине, где кормились зеленой травой и молодыми побегами тальника. Надзирателю удалось подстрелить двух, а Хуну — остроносую утку из небольшой стаи, плававшей в речке; зайцы были слишком проворны для не­опытного стрелка. Когда охотники принесли свою добычу в лагерь и Мафу похвалил их, Пао спро­сил его:

— Почему ты сам не стреляешь зайцев своим ружьем? Их так много.

— Видишь ли, нахал, у меня зарядов мало, и их жаль тратить на такую мелкую дичь; если моя пуля попадет в зайца — она его разорвет на куски, есть нечего будет. Другое дело — кабан, хуан-янг, кулан.

Это была правда. Но Мафу не прибавил, что он умеет стрелять только в неподвижную цель.

В этот день беглецы около полудня дошли до глубокого ущелья Тар, где речка Дарбуты вреза­лась в большой гранитный массив. Но перед ним они миновали перекресток второй большой дороги, которая вела с рудников Дагун и Цзагун, самых восточных в Джаире, на Манас. Здесь путники на­ткнулись на жуткую картину: на площадке, среди кустов, клочья ваты, лохмотья одежды, рваные баш­маки и соломенные сандалии валялись вперемежку с человеческими костями и черепами. В одном ме­сте почва была усыпана крупинками золота. Оче­видно, у кого-нибудь из беглецов в одежде было зашито золото, оставшееся незамеченным настиг­шими их дунганами, а когда волки растерзали его труп, оно просыпалось на землю.

171

 

— Соберите это золото, мальчики, — сказал над­зиратель. — На Манасе мы, наверно, найдем семью кого-нибудь из погибших рудокопов и отдадим ей золото.

Пока Хун и Пао осторожно сгребали желтые крупинки вместе с пылью, Мафу, внимательно осматривавший площадку, нагнулся и поднял что-то с земли. Это было серебряное кольцо-печатка с крас­ным камнем, на котором были выгравированы ки­тайские иероглифы.

— Похоже, что это кольцо надзирателя с Чий Чу, — сказал Лю Пи. — У него было точно такое же на большом пальце левой руки.

Подошел надзиратель, заинтересованный наход­кой, осмотрел кольцо и спросил:

— А как звали вашего лое на Чий Чу?

— Чжун Ю ванг, кажется, — ответил Лю Пи.

— Да, здесь написано «Чжун Ю ванг», — ска­зал лое. — Очевидно, несчастный погиб, и все зо­лото, которое он вез с собой, казенное и собствен­ное, попало в руки дунган.

Покинув площадку, караван вскоре вступил в ущелье Тар. Врезываясь в твердый гранит, до­лина Дарбуты сразу сужалась; с обеих сторон кру­тыми уступами поднимались розовые утесы впере­межку с осыпями щебня и дресвы. В русле, сухом выше ущелья, появилась вода, и речка быстро текла по гальке, окаймленной узкой полосой тополей и редкими кустами. Утесы часто подступали к самой воде, и каравану приходилось брести прямо по речке.

Ущелье, круто повернув вправо, кончилось. Пут­ники опять вышли в широкую долину, которая тя­нулась до горизонта между отвесными обрывами справа и пологими откосами террасы той же пу­стыни слева. Местность стала здесь более открытой, рощи тополей почти исчезли, и русло речки, боль­шею частью сухое, окаймлялось только густыми ку­стами, а по остальному пространству широкого дна долины сравнительно редко встречались большие кусты и корявые деревья тамариска, между кото­-

172

 

рыми извивалась дорога. Местность была совер­шенно безлюдна. В изобилии попадались только зайцы, за которыми молодые охотники гонялись усердно и не без успеха.

Два дня шли по этому коридору, укрываясь на ночь и в полдень среди кустов вблизи русла там, где в нем появлялась вода. Волков ночью не было слышно; они, очевидно, ушли на пиршество к рудникам; ишаков можно было отпустить пастись и на ночь, спутав им только ноги. Из-за этого чуть не случилась катастрофа. Хун во время своего дежурства услышал в русле, в котором вода была только в большой впадине под берегом, ка­кую-то возню и топот. При свете луны он увидел, что один ишак лежит на земле и мотает головой, а другие беспокойно топчутся вблизи. Оказалось, что животное увязло до брюха. Чтобы спасти ишака, пришлось срубить несколько кустов, перекрыть ими трясину и вытаскивать его с помощью веревок и кольев.

Если бы Хун не обратил внимания на топот и хрип ишаков, не покинувших своего товарища в беде, путники утром были бы удивлены бесследным исчез­новением одного из своих длинноухих, так как тря­сина совершенно засосала бы его. За свою бдитель­ность Хун получил от надзирателя хороший монголь­ский нож в ножнах с кольцом, который можно было носить на поясе.

Еще день шли по речке, долина которой стано­вилась все более бесплодной. Кусты и деревья росли только вдоль русла, образуя чащи там, где появля­лась вода; вне этой узкой полосы широкое дно долины почти лишено было растительности; по пра­вому берегу тянулись уже более низкие горы. На­конец, речка вышла из Джаира и повернула, уже в виде безводного русла, вдоль его подножия на юг.

Караван пошел на восток через ровную пустыню, усыпанную почерневшим щебнем и протянувшуюся на двенадцать километров до берега реки Дям. Эту реку, окаймленную большими рощами, можно было

173

 

увидеть, только подъехав совсем близко, так как её долина врезалась в пустыню метров на сорок-пятьдесят.

Переночевав в том месте, где река прорывается через конец низкого кряжа Кара-Арат, караван по­шел вниз по ее долине, которая окончилась в кот­ловине Орху, составлявшей ближайшую цель путе­шествия. Здесь река делилась на два русла: одно шло на север, к озеру Улусту-нор, другое — на юг, к озеру Айрик-нор.

 

МЕРТВЫЙ ГОРОД ОРХУ

 

Котловина Орху между озерами, длиной в 20 и шириной в 3—5 километров, представляла собой большие и малые рощи тополей и заросли кустов, рассеянные среди обширных полян, поросших тра­вой и бурьяном. Разбросанные по ней зимовки кал­мыков, очевидно, были еще пусты, так как нигде не замечалось признаков жизни: ни юрт, ни пасущихся животных. С запада котловину окаймляли такие же обрывы, как и долину реки Дям, из розово-желтых песчаников и глин; с востока к ней примыкала обширная площадь «Мертвого города».

Так как дунгане могли пожаловать в Орху или с запада — из Джаира, или с севера — вниз по Дяму, то путники нашли более удобным для себя остановиться на восточной окраине, поближе к Мертвому городу, чтобы при первой же тревоге укрыться среди развалин. Поэтому они пошли на восток к холмам, на которых уже виднелись подни­мавшиеся ярусами стены, башни различной формы, острые шпицы, купола, занимавшие огромную площадь, сплошь покрывая столовую гору вдали и спускаясь с нее по холмам и логам к кот­ловине.

Путники с любопытством разглядывали эти раз­валины, среди которых не видно было ни клочка зелени, ни признаков жизни.

174

 

Путники   с   любопытством   разглядывали   эти  развалины, среди которых не видно было ни клочка зелени, ни при­знаков жизни

 

— Кто жил здесь? Давно ли город покинут жителями? Почему это случилось? — опрашивали мальчики надзирателя.

— Вот придут калмыки на свои зимовки, — отве­тил он. — Они, наверно, знают больше, чем я. В ки­тайской истории я ничего не читал об этом городе, вероятно, потому, что он существовал гораздо раньше того времени, когда власть Китая распро­странилась на эту страну.

Недалеко от окраины Мертвого города, в не­большой роще старых тополей, путешественники наткнулись на признаки зимовки в виде изгороди для мелкого скота и кучи кизяка; тут же был и ко­лодец.

— Здесь мы и станем, — сказал Лю Пи. — Есть вода, есть топливо, есть корм для ишаков, больше нам ничего не нужно.

Пока взрослые развьючивали ишаков, мальчики, захватив котелки и веревку, подошли к колодцу. Он оказался глубиною около четырех метров, и на дне его стояла вода. Зачерпнув ее котелком, мальчики захотели напиться, но после первого же глотка Пао выплюнул воду.

Понесли котелок с водой взрослым. Попробовав ее, надзиратель сказал:

— Ишаки, может быть, будут ее пить. Но у лю­дей от нее живот заболит, а чай будет совсем не­вкусный.

— Вода в колодцах загнивает, — заметил Ма­фу, — если ее долго не черпают. Тут зимовка, и с весны, когда калмыки ушли, никто водой не поль­зовался. Вот она и стала вонючей и соленой. Нужно ее вычерпать, колодец вычистить, и тогда пойдет хо­рошая вода.

В тени тополей было прохладно, и в ожидании обеда все расположились на земле вблизи костра. Ишаки дремали, опустив головы, терпеливо ожидая, чтобы их пустили на пастбище.

После обеда все направились к колодцу, воору­жившись котелками, веревкой и маленьким засту­пом, бывшим у надзирателя.  Пригнали и ишаков,

176

 

чтобы напоить их перед чисткой, но вода им тоже не понравилась, и они выпили только по котелку. Мафу разделся догола и по веревке спустился в ко­лодец; он наполнял котелки, а Лю Пи и мальчики вытаскивали их наверх и выливали. Скоро вода стала мутной, а потом пошла жидкая, черная грязь, пахнувшая тухлыми яйцами. Ее вытащили котелков двадцать. В глубине оказалась маленькая деревянная колода для водопоя, которую калмыки на лето спустили в колодец, чтобы она не рассох­лась. Мафу тщательно обскреб лопатой стенки и дно колодца и заявил, что работа кончена. Когда его вытащили, он был вымазан грязью с ног до головы и походил на негра; мальчики смеялись, глядя на него. Обмыться было нечем, но Мафу посидел на солнце, и грязь, высыхая, отваливалась корочками с тела.

Когда опять набралась вода, ее попробовали; она была уже гораздо лучше, и ишаки напились вволю. По совету Мафу ее снова вычерпали до дна.

— Теперь пойдет совсем хорошая, — заявил рудокоп.

В этих занятиях время прошло до вечера. Над­зиратель, бродивший по окрестностям в поисках другого колодца на случай, если первый не удастся очистить, вернулся с известием, что в соседней роще живут старый калмык с женой, которые карау­лят маленькую пашню с ячменем, оберегая ее от кабанов, зайцев и фазанов. Калмыки ничего не знают о дунганах, за лето не видели ни одного человека, но через неделю ждут возвращения своих. Старики понемногу молотят снопы и намолотили уже два мешка зерна. Это известие обрадовало наших путников, так как они надеялись купить ячменя или муки, а по приходе калмыков иметь мясо и молоко. Поэтому путешественники не поскупились на пшено, бывшее уже на исходе, для вечерней каши.

Утром отправились в гости к калмыкам. Старики жили в маленькой юрте, насквозь продымленной и настолько ветхой, что кошмы стен и крыши во мно-

 177

 

гих местах просвечивали. Гости застали их за мо­лотьбой. Разложив несколько снопов на маленьком токе, калмыки, сидя на корточках, били колосья гибкими прутьями, часто прерывая работу, чтобы подремать на пригреве. По соседству паслась на веревке коза — единственный скот старой четы, скудно снабжавший их молоком, которое с чаем и цзамбой (поджаренной ячменной мукой) составляло всю пищу отшельников. Юрта стояла на окраине небольшой пашни, кое-как вскопанной и засеянной. Вокруг нее стеной высился сильно разросшийся бурьян, а за ним виднелась большая роща, над которой, словно уединенный форт, поднималась сто­ловая гора из тех же желто-розовых слоистых по­род, что и обрывы вокруг котловины.

Старики обрадовались неожиданным гостям (ведь целое лето они провели только вдвоем со своей ко­зой и собакой), повели их в юрту и попотчевали жи­деньким чаем с молоком. Лое отдарил их несколь­кими кусочками сахара-леденца, а Лю Пи — гор­сточкой табака, чем несказанно обрадовал калмыка, давно уже курившего какие-то сушеные листья. Вечером, когда солнце село и сумерки опустились на котловину, старик и старуха пришли к новым поселенцам с ответным визитом. Они явились к ужи­ну и разделили скромную еду путников, которая показалась им роскошной. Когда котел с кашей усту­пил место чайнику и все закурили трубки, старый калмык, по просьбе лое, рассказал о Мертвом городе.

— Давно, давно, может быть, тысячу лет тому назад или больше — кто их считал, эти годы, кто записывал! — в этом городе жили люди, и вера у них была иная. Так я слышал от стариков, когда был еще маленьким. Уйгурами, что ли, звали этот народ. И были они подвластны большому хану, который жил где-то под Алтаем, а здесь в городе управлял маленький хан. Жил он со своими близ­кими и разными начальниками на большой горе, что стоит на дальнем краю города, а под горой жили его подвластные и солдаты.

178

 

Здесь, внизу, земля ценная, и вся эта котловина, где теперь только тополи и кусты растут и наш скот пасется, в те времена была возделана; от края и до края тянулись поля и сады. Поэтому и по­строили город рядом, в пустыне, чтобы не зани­мать место, годное для посева. Большой город был тогда. И теперь его пешком за день не обойдешь, пожалуй, дня два или три ходить будешь. Жите­лей в нем было много, но жилось им нехорошо. От зари до зари они трудились на полях и в са­дах, а жены их ткали дома ковры и шелка с утра до вечера. Весь урожай и всю работу они сдавали хану, а от него получали только скудное пропита­ние. Они же носили на себе в ханскую крепость воду из реки, доставляли топливо с Дарбуты и из гор, пасли ханский скот и лошадей вокруг озер Айрик и Улусту, где были луга и камыши, а сами не смели держать даже козу, никогда не видели ни молока, ни мяса. Надзиратели и солдаты дер­жали их в повиновении и подгоняли на работе.

Хлеб, сушеные плоды, ковры и шелка хан от­правлял на верблюдах к большому хану и получал от него разные товары, драгоценности для своих жен, оружие для солдат. Так и жили многие годы; такой порядок был и у предков хана.

Но однажды случилась беда. В горах, откуда течет река Дям, в конце лета, когда урожай с по­лей и садов еще не был собран, выпало много снега, а потом стало опять тепло, и он сразу растаял. Пришла большая вода и затопила всю долину, за­несла поля песком и камнем, повалила деревья. Почти весь урожай пропал, и людям грозил голод.

И вот надумал хан: чтобы прокормить только здоровых рабочих людей, — всех лишних уничто­жить; стариков и старух перебить, молодых жен­щин и девушек продать в рабство соседям, а на выручку купить хлеба для оставшихся и для сдачи большому хану.

Стали солдаты забирать женщин и детей в кре­пость, чтобы отправлять их караванами, стали при­калывать стариков и старух.  И по всему  городу

179

 

пошел плач, и люди потеряли голову. Смирные земледельцы взбунтовались, вооружились лопатами, мотыгами и, защищая своих близких, перебили над­зирателей, солдат и осадили ханскую крепость. А в крепости воды своей нет, только приносная из реки, которую наливали в большие сосуды.

Когда вода кончилась, хан увидел, что дело плохо. Собрал оставшихся солдат, навьючил драгоценности на верблюдов, поджег все запасы хлеба в складах и ночью, прорвавшись через осаду, ушел со своими женами на Алтай к большому хану. Ра­бы разгромили крепость, но хлеба не нашли, и зи­мой в городе начался голод: кто умер, кто бежал. А то, говорят еще, большая буря случилась, и жилища всех оставшихся в городе людей песком за­сыпало, и все они, обессиленные голодом, погибли. Так рассказывают люди, правда ли, нет ли — не знаю.

Старик замолчал и смотрел на огонь, словно ви­дел перед собою картину гибели города. Молчали и слушатели, подавленные его рассказом о собы­тиях, похожих на то, что было теперь: восставшие осаждали и грабили города, опустошали страну, и людям грозил голод...

Потрескивали сучья тополей в костре, бросая красноватый свет на смуглые задумчивые лица, на шероховатые стволы тополей, на трех дремавших ишаков, равнодушных к людским тревогам. Во мраке ночи тихо шелестели листья. По временам кричала сплюшка.

— Так с тех пор уже много веков пустует этот город, — заговорил опять калмык, очнувшись от раздумья. — Долго пустовала и долина, заросла ро­щами, кустами, не оставалось и следа прежних по­лей и садов. А потом с великим Чингиз-ханом при­шли наши предки и поселились здесь — место для наших зимовок хорошее, теплое. Только воды в реке стало меньше. Прежде, говорят, по всей долине текла вода канавками по пашням и садам, а теперь с половины лета и в самой речке только ямы с во­дой остаются...

180

 

— А вы свой хлеб разве не поливаете? — спро­сил Лю Пи.

— Весной два раза полили, — ответил кал­мык. — Весной вода из речки сюда доходит. А по­том хлеб уже растет кое-как и без полива.

— А волков здесь много водится? — полюбо­пытствовал Хун.

— Водятся, мальчик, водятся. Где волков нет? Где хуан-янг, там и волк, они друг друга стерегут. Живут они в городе, в развалинах прячутся, а по ночам и сюда забегают. Мы свою козу и собаку ночью в юрте держим, а то бы их давно съели. И вы за ишаками посматривайте, ночью привязывайте возле себя.

Калмыки поднялись и стали прощаться.

— Тихо теперь здесь, совсем тихо, — сказал ста­рик, удаляясь. — А вот скоро наши придут, тогда шумно и весело будет.

Но рассказ старика о Мертвом городе это лишь легенда, передаваемая у калмыков из рода в род с разными прибавлениями. В действительности в нем нет развалин зданий, построенных руками человека, и никто никогда здесь не жил. Все разно­образие форм Мертвого города — замки, башни, стены, улицы и переулки, шпицы, столбы, памят­ники, часовни, гробницы — создано природными си­лами: выветриванием и размывом.

Весь город сложен из мягких песчаников, пере­слаивающихся с песчаными глинами зеленоватых, розовых и желтоватых цветов, которые легко раз­мываются водой и развеиваются ветром. В этих мяг­ких породах много твердых конкреций, т. е. стяже­ний, богатых известью, извлеченной грунтовой водой из пород и сосредоточенной вокруг определенных центров, которые стягивали к себе растворы. Эти конкреции имеют очень разнообразную форму и ве­личину; одни из них представляют собой шары, по­хожие на пушечные ядра, другие яйце- или клубне­видны, третьи состоят из многих клубней, спаянных друг с другом. Благодаря своей твердости они вы­ступают при  выветривании  окружающей породы,

181

 

образуя карнизы, вершины шпицев, столбы и т. д. Шаровидные конкреции, выдающиеся в стенах, очень напоминают старинные пушечные ядра, за­стрявшие при бомбардировке. В этих породах иногда встречаются также прожилки белого прозрачного гипса, которые выпадают из выветривающихся об­рывов, дробятся на куски и создают иллюзию осколков оконного стекла.

Эти песчаники и глины залегают толщей в не­сколько сот метров. Они образовались очень давно, несколько миллионов лет тому назад, в виде осад­ков на дне огромного озера. Вот почему в глинах иногда попадаются отпечатки пресноводных рако­вин и окатанные косточки земноводных животных. Возможно, что многие конкреции в песчаниках включают остатки организмов, населявших озеро: раковины, косточки, даже скелеты, которые и вы­звали стяжение к ним растворов, содержавших из­весть; внутри конкреций вообще нередко находят такие остатки.

Это озеро давно уже исчезло, и толщу его осад­ков постепенно размывали дожди, врезали в нее сеть рытвин, логов и оврагов, расчленившую осадки на крупные и мелкие части. В настоящий период климат Джунгарии очень сухой, дожди редки; но расчленению толщи, образованию новых башен, стен, столбов и прочих форм помогают ветры, дую­щие здесь часто и достигающие силы бурь. Они сду­вают со стен песчинки и пылинки, отделившиеся от пластов благодаря процессам выветривания, о кото­рых мы говорили, описывая образование ниш в гра­ните. Этим рыхлым материалом засыпаны все улицы и переулки Мертвого города, и нога вязнет в нем до щиколотки.

Мертвый город Орху — замечательный пример созданных силами природы красивых форм. Он по­ражает их разнообразием и сходством с человече­скими сооружениями. Автор, открывший это место во время геологических исследований, так и назвал его «эоловым городом», т. е. городом, созданным эоловыми, воздушными силами.

182

 

КАЛМЫКИ ПРИШЛИ

 

В ожидании прихода калмыков с баранами бегле­цам пришлось добывать пищу охотой, чтобы рас­тянуть небольшие остатки муки и пшена на более продолжительное время. Мальчики бродили с лу­ком и стрелами в рощах и зарослях, и им почти каждый день удавалось добыть неосторожного зайца или зазевавшегося фазана; но на пять человек это было немного. Мафу берег свои заряды для более крупной дичи, но она не выходила в котло­вину. Мальчики уговорили его сходить с ними в Мертвый город, где можно было встретить антилоп.

От рощи с колодцем, где стояли беглецы, Мерт­вый город был отделен довольно широкой полосой камышей, занимавшей впадину, которую весной за­топляла вода из реки, вздутой таянием снега в го­рах. За ней сразу начинались плоские холмы с рых­лой почвой, в которую глубоко погружались ноги. Вскоре показались и первые развалины — полураз­рушенные башни, одни низкие и широкие, дру­гие высокие и узкие, и многочисленные стены глино­битных фанз, разбросанные то густо, то редко среди голых площадей с той же рыхлой почвой. Местами попадались впадины-солончаки с зеленею­щими кустиками солянок, тамариска и хармыка.1 В одном месте путешественники заметили группу облупившихся памятников, похожих на надмогиль­ные, напоминавших лежащих львов, саркофаги и урны. Потом началась широкая улица, окаймленная довольно высокими стенами больших зданий, чередовавшихся с башнями. Местами в изобилии валялись осколки какого-то твердого вещества, то бесцветного и прозрачного, то мутнобелого. Трудно

____________________

1Хармык – куст с очень длинными, но тонкими ветвями, мелкими листочками и сладко-солеными ягодами, которые любят верблюды. Хармык растет на плоских кучах песка, покрывая их своими стелющимися ветвями.

183

 

поверить, что все это создано природой, а не чело­веком.

— Я думаю, — сказал Мафу, подняв и рассмат­ривая какой-то осколок, — что это стекло.

— А что такое стекло? — спросили мальчики, ни­когда не видевшие стекла, неизвестного в глуши Китая.

— Это твердая и совсем прозрачная бумага, ко­торую умеют делать ян-гуйцзе.1 Ее вставляют в окна, и тогда в комнатах светло и тепло. Такую бумагу нельзя проткнуть пальцем или кончиком языка, как нашу, и сквозь нее все видно.

Хун и Пао взяли по куску стекла, чтобы показать Лю Пи.

Охотники пошли дальше, а город все время тя­нулся справа и слева, то поднимаясь на холмы, то опускаясь в широкие долины. Местами расстилались большие пустыри, представлявшие голую пустыню, песчаную или усыпанную галькой, или солончаки с кустиками и буграми наносного песка. Башни разнообразных форм чередовались со стенами, не­большими зданиями, похожими на часовни, огром­ными изваяниями каких-то чудовищных животных, острыми шпицами и обелисками. Все это было раз­рушено, обвалилось, облупилось. Мальчики, никогда не видевшие такого большого города, с удивлением разглядывали сооружения.

Наконец, дошли до обширной голой и ровной площади, за которой поднималась «крепость ха­на» — высокая, со множеством выступов, карнизов, башен, спускавшихся ярусами сверху донизу. Кре­пость с этой стороны казалась неприступной твер­дыней.

— Хан, видно, боялся своих рабов, — сказал Хун, — и построил свой дворец совсем отдельно.

Голая площадь у подножия вся была усеяна осколками камня разных цветов — зеленого, крас­ного, белого, желтого, — гладкими наощупь и бле­стевшими под лучами солнца. Мальчикам они по-

__________________

1 Ян-гуйцзе — «заморские черти», как в Китае часто называли европейцев.

184

 

нравились, и они стали набирать целые горсти этих осколков.

— Это, верно, кусочки ханской посуды, которую перебили рабы, когда грабили крепость, — сказал Пао. На всем пути по городу охотники не встретили ни одного живого существа, если не считать несколь­ких ящериц и жуков на солончаке. Все было мертво и пусто; могильная тишина царила среди этих бес­численных сооружений.

На обратном пути с одного из холмов Мафу по­казал детям видневшиеся впереди вершины деревьев оазиса. На спуске они наткнулись на свои же следы и пошли по ним. На повороте Мафу заметил впе­реди трех антилоп, медленно переходивших через ши­рокую улицу, направляясь на север. Он остановил своих спутников, повел их обходом наперерез жи­вотным в соседнюю улицу, где все трое притаились за песчаным бугром, увенчанным жидкими кустами. Рудокоп приготовил ружье, нацелившись через ку­сты. Немного погодя из промежутка между здания­ми вышли уже пять антилоп и стали пересекать улицу, уверенные в своей безопасности, так как ле­том, когда калмыки были в горах, никто, кроме вол­ков, не тревожил животных. Они были в полусотне шагов от охотников и остановились полизать соль на солончаковой площадке. Неожиданно грянул вы­стрел. Одна из антилоп пошатнулась, отскочила в сторону и упала; остальные стремглав, большими прыжками, понеслись дальше и скрылись среди раз­валин.

Мафу и дети побежали к добыче. Животное еще дышало, лежа на боку и раскинув ноги; на рыхлой почве виднелось пятно крови.   

Удалив, хотя и с сожалением, желудок, кишки и брюшину антилопы, которые ведь тоже представ­ляли пищу, Мафу взвалил тушу на плечо. Хотя ноша была тяжела и рудокоп обливался потом, но перспектива нескольких вкусных обедов и ужинов заставляла его бодро шагать вперед. К роще пришли уже в сумерки и обрадовали Лю Пи и надзирателя неожиданной прибавкой к ужину.

185

 

Прошло несколько спокойных и теплых осенних дней. Однажды под вечер Лю Пи, поивший ишаков у колодца, от которого видно было устье долины Дяма, заметил, что там появились какие-то люди.

«Уж не дунгане ли?» — с тревогой подумал он.

Скоро можно было различить верблюдов с вью­ками, крупный и мелкий скот. На конях с обеих сторон гарцовали всадники с копьями.

— Это калмыки идут на зимовку, — сказал Ма­фу, влезший на дерево, чтобы лучше видеть.

Выйдя в котловину, караваны стали распадаться; одни уходили налево, другие направо, распределяясь по своим угодьям. К роще, где жили пришельцы, направились только два верблюда. На одном из них была навьючена юрта, на другом сидели две жен­щины с маленькими детьми. Старуха, ехавшая вер­хом на корове, гнала несколько голов рогатого ско­та и десятка три овец и коз. Мужчины и подростки скакали по сторонам, оберегая табунок лошадей. Заметив у рощи людей, наездники остановили свой караван, поскакали вперед и, не доезжая рощи, при­готовили копья и окликнули:

— Что за люди? Кто занял нашу зимовку? Переговоры продолжались минут пять, в течение которых калмыки все выспросили, рассмотрели и, признав пришельцев неопасными, решились подъ­ехать; они соскочили с коней и подошли.

— Амур сайн бейна! 1—сказал старший.

— Амур сайн, амур сайн! — ответил Мафу. Калмыки тотчас же присоединились к костру беглецов, достали трубки и завели разговор о гроз­ных событиях последнего времени.

— Мы опасаемвя, что дунгане заглянут и сю­да,— сказал один, имевший на своей черной круг­лой шляпе с загнутыми вверх полями и красной кистью медную шишку, указывавшую его звание маленького чиновника. — С Джаира все кочевники ушли на Куйтун, подальше от войны. Наши летовки — на горах Уркашара, и мы решили вернуться сначала сюда и выждать.

_____________________

1Монгольское приветствие

186

 

Скоро можно было различить верблюдов с вьюками

 

— И разузнать, где дунгане и куда еще соби­раются итти, — прибавил второй.

— Завтра пошлем разведку в Чумпацзы и на Кобук, — сказал третий. — После разграбления рудни­ков, как сказывают люди, дунгане разделились. Одна часть ушла на Кобук, другая на Манас гра­бить китайцев, а третья осталась в Чумпацзы.

— Совсем разорили весь край, — продолжал первый. — Пожалуй, ни одной китайской заимки не осталось, весь народ разбежался, два города со­жгли.

— Худо будет теперь, хлеба не стало, а сеять некому; придется и нам эту зиму жить без хлеба, как жили наши деды, пока китайцы не пришли сюда.

— А кому мы будем продавать шерсть, шкуры, баранов, лошадей?

— Вот дунгане лишнее отберут, и тогда прода­вать нечего будет, — успокоил калмыков Мафу.

— Пусть попробуют! Мы им накладем! — гро­зился младший калмык.

Пока мужчины разговаривали, женщины раз­вьючили верблюдов и начали ставить юрту на окраине рощи: монгол не любит жить в тени, ему нужно солнце и простор. Раздвинули и поставили кругом решетчатые бока, водрузили верхний конус и привязали его жерди к решетке; покрыли войло­ком бока и крышу. Меньше чем в полчаса юрта была готова. Женщины развели в ней огонь и стали варить чай; тогда и беседовавшие мужчины отпра­вились к себе.

Эта ночь была не так спокойна, как прошлые. Отовсюду доносились лай собак, мычание и блеяние скота, рев верблюдов, людские голоса, песни. Кот­ловина ожила.

Прошло еще два дня, в течение которых бегле­цы постоянно принимали гостей-калмыков, при­езжавших с разных сторон поговорить, сообщить и узнать новости. Надзиратель сторговал у них жир­ного барана, чтобы отплатить рудокопам, которые

188

 

до сих пор снабжали его мясом из охотничьей добычи.

К вечеру вернулись разведчики, посланные в Чумпацзы, и принесли весть о том, что дунгане со­бираются итти в Орху; у них кончился запас скота, взятого на заимках, и они рассчитывают поживиться у калмыков. Разведчики подкрались к самому ла­герю дунган и подслушали их разговоры. Отряд со­стоит из сотни с лишним всадников.

Эта весть немедленно разнеслась по котловине. Взад и вперед скакали калмыки, собирались кучками и совещались. Молодежь была настроена воинствен­но и хотела отбить непрошенных гостей оружием, но старшие решили откочевать на юг в пески за озером Айрик в надежде, что туда дунгане не решатся итти и, не найдя в Орху никакой поживы, уйдут на Манас. Тогда можно будет вернуться на зимовки.

Беглецы вечером тоже обсуждали, как им быть, — итти ли с калмыками или укрыться в Мерт­вом городе.

— Здравствуйте, приятели, кушали — не куша­ли? — раздалось вдруг приветствие, и из темноты к огню подошли какие-то незнакомые люди.

Мафу бросился к ружью, Лю Пи и лое вско­чили, рассматривая с недоверием пришельцев, ко­торые были вооружены вилами, топорами и дуби­нами.

— Не бойтесь, приятели, мы не дунгане! — успокоил рудокопов один из пришельцев. — Мы бег­лецы из Кобука, нас двенадцать человек с женами и детьми. Мы едва спаслись от дунган, два дня шли через пустыню. Пустите нас ночевать здесь, дайте воды, мы с утра не пили, не ели.

— Положите ваше оружие на землю и тогда подходите, — разрешил Лю Пи.

Пришельцы исполнили приказ и ушли назад в темноту. Вскоре они вернулись с целым караваном из десяти ишаков, на которых был навьючен разный скарб, сидели женщины и дети. С ними были коро­ва, две козы, две собаки.

189

 

— Вот мы теперь здесь все свои, китайцы, — за­явил один из них.

— Располагайтесь в роще, места всем хватит, и вода близко, — пригласил Лю Пи.

— Только знайте, что завтра к полудню сюда придут дунгане из Чумпацзы, и мы сами уйдем от­сюда,— предупредил Мафу.

— Завтра — что судьба даст, а сейчас нам нуж­но поесть и отдохнуть.

Выбрав место по соседству, пришельцы развью­чились; мальчик показал им колодец. Наши беглецы помогли им начерпать воды, уделили топлива из своего запаса.

Запылал второй костер, забурлили котлы и чай­ники, усталые люди разлеглись вокруг них. Некото­рые мужчины подсели к рудокопам и сообщили, что на Кобук дунгане нагрянули неожиданно. Они при­шли по подгорной дороге из Дурбульджина, всего только полсотни конных. Китайцев на Кобуке живет больше сотни мужчин, но заимки очень разброса­ны — в пяти, в десяти ли одна от другой, и в каж­дой людей немного. Дунгане и начали грабить их по очереди.

— Наши заимки на краю пустыни, в низовьях речки, и мы успели спастись. Увидели дым, услы­шали выстрелы, крики, догадались, наскоро собра­лись и ушли, — рассказывал один.

— Мало кто спасся с Кобука, — прибавил дру­гой, — разве ушли на ту сторону или на солончаки в низовьях. А мы никого не видели.

— Мы шли сюда два дня, надеясь, что найдем здесь воду, корм и калмыков. Ночевали без воды в пустыне, топлива нехватило, ночью у нас волки задавили одного ишака, — сказал третий. — А куда итти теперь, куда бежать дальше?

Эта ночь была беспокойна. У пришельцев пла­кали маленькие дети, по всему оазису лаяли и выли собаки, словно предчувствуя надвигающуюся беду, мычали коровы, блеяли овцы, ревели верблюды, перекликались люди. Тревога охватила зимовки мир­ных кочевников.

190

 

В МЕРТВОМ ГОРОДЕ

 

Калмыки с утра стали собираться к перекочевке на юг, и мимо рощи один за другим потянулись обитатели северной части оазиса со всем своим скарбом и скотом, женами и детьми. Мерно пока­чиваясь, проходили верблюды, поднимая пыль с бурьяна, бежали лошади, тесной гурьбой семенили овцы и козы, взад и вперед скакали верховые. На высоком уступе между низовьем реки Дям и котло­виной, с которого видна была и пустыня на западе, и долина реки, и спуск с гор Кара-Арат, был вы­ставлен дозор; завидев издали дунган, он должен был подать весть всем замешкавшимся и подгонять отсталых.

Рассчитывая на это, рудокопы и китайцы, кото­рым уходить в развалины было недалеко, не торо­пились с отъездом, чтобы дать своим животным время подкормиться поплотнее перед предстоящим постом, а сами собирали дрова, нарезали камыш, женщины варили обед. Мафу с утра ушел в Мерт­вый город, чтобы выбрать подходящее укромное место для убежища.

Перед полуднем снялись и ушли калмыки, стояв­шие у рощи. У рудокопов и китайцев все было го­тово, камыш и топливо связаны в вязанки, все фляги наполнены водой, животные напоены досыта, люди пообедали. Мафу вернулся с известием, что нашел хорошее убежище.

Вскоре после обеда дозорные на уступе замахали и стали поспешно спускаться. Тотчас же тронулся в путь и караван наших беглецов. Мафу повел его сначала по полосе камышей вдоль оазиса, а потом повернул его в выходившее из города сухое русло, густо усыпанное мелкой галькой, на которой живот­ные не оставляли следов, могущих привести дунган к убежищу. Только пройдя два или три ли вглубь города, караван повернул в сторону, пересек не­сколько улиц с развалинами и подошел к месту,

191

 

выбранному Мафу. Это был кривой тупик между вы­сокими стенами, защищавшими от ветра и солнца. Выход из него на большую улицу почти загоражи­вали развалины башни, оставившей узкий проход, который легко было оборонять от врагов и обере­гать от волков. В тупике хватало места и для людей и для животных.

Беглецы одобрили выбор и расположились в но­вом убежище; следы, которые вели к нему через улицу, по рыхлой почве, тщательно затерли. Был отдан строгий приказ не шуметь и не разводить огня до наступления ночи, так как первый день казался наиболее опасным. Дунгане, не найдя никого в Орху, могли послать разъезды по окрестностям для по­исков. Шум или дым привлекли бы их внимание. Поэтому, выставив двух караульных у входа, все легли спать в тени; сытые животные также дремали, опустив головы.

До сумерек время прошло в полной тишине, ка­раульные слышали несколько выстрелов, донесшихся из оазиса: дунгане, вероятно, охотились на какую-нибудь дичь или отбившийся у калмыков скот. Когда стемнело, развели огонь и стали варить ужин и чай. Костер бросал красные отблески на голые глинистые стены, из которых местами выдавались какие-то странные выступы, то шарообразные, словно ядра, засевшие при стрельбе, то напоминав­шие головы фантастических животных, то казав­шиеся костями замурованных людей. У подножия расположились кобукские китайцы; женщины, рас­стегнувшись, кормили младенцев; дети постарше чинно сидели, устремив черные глазки в огонь. Ближе к выходу ишаки тесной группой жевали ка­мыш, и над их серыми спинами выдавалась черная спина коровы. Рядом, свернувшись клубком, спали собаки. Кучками лежали вещи, вязанки камыша и дров.

Ночь прошла спокойно. У входа сменялись ка­раульные, оберегавшие лагерь от волков; звери выли по-соседству и подходили совсем близко; их отгоняли  палкой  и  головнями  из костра. Когда

192

 

солнце поднялось над «крепостью хана», виднев­шейся на востоке позади ближайших холмов, один из кобукских китайцев спросил Лю Пи:

— Не пора ли послать разведчика в Орху? Он заодно принес бы нам воды. Дунгане, наверно, уже ушли.

— Ты очень торопишься, — вмешался Мафу. — Объехать и осмотреть всю котловину они вчера не могли. Наверно, останутся еще денек и будут ры­скать. Да и коням отдохнуть нужно.

— У нас воды нехватит до вечера, — настаивал китаец, — дети очень много пьют.

— Тише, тише! — заговорил подбежавший ка­раульный. — По улице в нашу сторону едут два всадника.

— Далеко? — спросил Мафу.

— Чуть видны.

— Всем притаиться, ни звука! — скомандовал лое. — Авось не заметят, проедут мимо.

— Что делать? — послышались встревоженные голоса.

— А если случайно заглянут?

— Тогда нужно покончить с ними! — заявил Мафу, — иначе они ускачут и приведут всю шайку. Двое с вилами пусть спрячутся возле башни, я при­готовлю ружье, еще двое с топорами должны быть наготове. Женщин и детей — совсем назад, вглубь, ишаков — впереди них, чтобы не мешали нам. Ло­шадей не бить — они нам пригодятся. Людей на вилы — и долой с коня!

— Рысью едут, уже не так далеко, — сообщил караульный, — с ружьями.

— За хуан-янгами поехали. Ну, все по ме­стам! — скомандовал Мафу.

Женщины и дети скучились в глубине тупика; впереди них поставили ишаков и корову, очистив у входа всю площадь для бойцов. Мафу установил на сошки ружье, направив его на вход на высоту груди всадника, насыпал на полку свежего пороха и присел рядом. Два китайца с вилами и два с то­порами притаились за развалинами башни, осталь-

 193

 

ные немного поодаль, кто с дубинкой, кто с засту­пом, Лю Пи со своим топором. Караульному велели отползти вглубь, как только всадники подъедут со­всем близко.

В тревожном ожидании проходили минуты. Вот уже послышались голоса, и караульный прошмыг­нул мимо засады вглубь. Все притаились, с бью­щимся сердцем устремив глаза на вход. Но всад­ники проехали мимо, не заглянув в тупик. Опас­ность миновала. Однако за охотниками, искавшими антилоп, могли последовать разведчики, осматри­вающие город в надежде, что в нем калмыки по­прятались вместе со скотом. Поэтому караул у вхо­да в тупик был оставлен, а беглецам лое запретил разводить огонь и шуметь.

Проходили часы, солнце поднялось высоко, и между голыми стенами стало душно. Дети плакали и просили воды, чтобы запить сухой хлеб, которым пообедали. Им пришлось отдать последнюю. Около полудня оба всадника рысью проехали обратно. Ка­раульный, выглянувший вслед им, заметил, что у одного за седлом привязана антилопа. Услышав это, Мафу, томившийся от безделья, воскликнул:

— Пойду-ка и я на охоту. Мясо у нас кончи­лось.

— Смотри, на разъезд дунган наткнешься! — сказал Лю Пи.

— В жару они не поедут, отдыхают теперь. А если встречу одного-двух — я с ними справлюсь. Только надо бы взять ишака, тащить хуан-янга на своих плечах тяжело, придется оставить волкам часть мяса.

Один из кобукских китайцев предложил Мафу своего ишака.

— Только ты сам иди со мной, — заявил рудо­коп. — Когда я стану скрадывать хуан-янга, ишака кто-нибудь должен держать, иначе он убежит. При­вязать его здесь в городе не к чему, по улицам ча­сто даже маленького кустика нет.

Китаец Си вооружился топором, Мафу взял ру­жье, и оба отправились по той же улице, по которой

194

 

вернулись дунгане. Они бродили часа два по пустынному городу, останавливаясь на перекрест­ках.

Наконец, Мафу заметил в тени круглой башни группу отдыхавших антилоп. При виде людей они вскочили, но остались на месте. Мафу велел Си спрятаться за ишаком и не двигаться, чтобы не пу­гать дичь, не привлекать ее внимание, а сам отполз назад, повернул в боковую улицу и подобрался к той же башне с другой стороны против ветра на верный выстрел. Антилопы все еще стояли, разгля­дывая ишака, дремавшего с опущенной головой. Мафу примостился позади остатков стены, направил ружье через отверстие в ней и выстрелил. Одна ан­тилопа рухнула, другие скрылись, проскакав мимо ишака.

В этот раз не пришлось свежевать дичь и остав­лять что-нибудь. Антилопу взвалили целиком на ишака и кратчайшим путем пошли к лагерю. Неда­леко от места охоты они вышли на широкую пло­щадь. По ней тянулись грядки низких холмов, цвет которых на общем желтом фоне пустыни резко бро­сался в глаза. Склоны холмов были усыпаны кусоч­ками черного камня, а по гребню тянулась сплош­ная полоса такого же камня, который уходил жилой вглубь. Таких жил здесь встречалось много, одни в ладонь, другие больше локтя 1 в толщину.

— Это похоже на земляной уголь, — сказал Си, осмотрев кусочки камня. — В Темиртаме, возле Джаира, наши китайцы добывают такой уголь в шахтах.

— Если это уголь, он должен гореть, — сообра­зил Мафу. — Нам в убежище топливе нужно, дрова кончаются, а это место близко от нас. Я наберу на пробу.

Рудокоп наломал из жилы целую кучу черного камня, оказавшегося очень хрупким и легким, завер­нул его в кофту и взвалил на плечо.

Солнце уже склонилось к закату, когда путники добрались до убежища. Их долгое отсутствие начало

____________________

1Локоть — старинная линейная мера, около 0,5 метра.

195

 

тревожить беглецов, хотя поблизости все было спокойно. Изредка слышны были отдаленные вы­стрелы в котловине, доказывающие, что дунгане еще не ушли; один выстрел, раздавшийся среди раз­валин, напугал Лю Пи. В убежище чувствовался недостаток воды, которой животным не давали. Ко­рова от жажды мычала, и это тревожило китайцев: она могла выдать врагам убежище.

— Если покажутся опять дунгане поблизости, придется ее зарезать, — решил Лю Пи.

Спустился вечер. Красное, без лучей, солнце скрылось в пыльной дали, и ночью или на утро мож­но было ждать бури.

— Если задует хый-фын вечером, мы ночью пой­дем к колодцу за водой, — заявил Лю Пи. — Дун­гане будут спать, завернувшись с головой, и ничего не услышат.

Стемнело. Зажгли костер и, когда он разгорелся, наложили в него куски черного камня. Он скоро начал плавиться и горел огромным, сильно коптив­шим пламенем. Часов в десять вечера поднялся ве­тер. Стоявшая низко ущербная луна почти скры­лась за пыльной завесой. Стены убежища защищали беглецов от бури, но над их головами в воздухе проносились тучи пыли, сыпавшейся и в тупик. Ве­тер так стонал, выл, плакал на все лады среди ба­шен и стен, что всем стало жутко.

— Ну-ка, ребята, собирайтесь за водой! — ска­зал Лю Пи. — Я возьму с собой только Пао, Хуна и одного из кобукских. Мальчикам легче подползти к колодцу и набрать воды в фляги.

 

ХУН В ПЛЕНУ

 

Скоро три мальчика и Лю Пи, вооружившийся на всякий случай ружьем, пустились в путь с кор­зинами за плечами. Они пересекли улицу, вышли на сухое русло, где было легче итти, чем по рыхлой почве в развалинах, и направились к оазису, борясь

196

 

на каждем шагу с бурей, которая налетала поры­вами и засыпала глаза пылью.

Луна скрылась в тучах, было совершенно темно, и Лю Пи, шедший впереди, едва различал серую почву русла. Часто приходилось останавливаться и поворачиваться спиной к ветру, чтобы передох­нуть и прочистить глаза, нос и рот. Поэтому путь до котловины занял целый час. Наконец, добра­лись до камышей и остановились, чтобы прислу­шаться. В котловине нигде не было видно огней, только ветер гудел в рощах, покрывая все другие звуки.

По окраине камышей осторожно прошли до зна­комой рощи с колодцем и здесь, присев в камыше­вых зарослях, послали Хуна на разведку. Глаза при­выкли уже к темноте, да и пыли в котловине было гораздо меньше; поэтому в серой мгле удавалось различать очертания деревьев. Хун медленно по­полз к колодцу и вернулся с сообщением, что в роще нет никого, но дальше, среди котловины, виден ма­ленький огонек, а возле него сидят люди и стоят лошади.

Хун и Пао спокойно пошли к колодцу с двумя флягами, котелком и веревкой. Они проворно стали черпать воду и наливать ее в фляги. Когда первая наполнилась, Пао понес ее в камыши, а Хун налил вторую; она была полна, когда Пао вернулся с тре­тьей, пустой. Так были налиты все четыре фляги, причем последнюю нес сам Хун. Но, сдав ее сидев­шим в камышах, он спохватился, что забыл взять котелок и веревку. Пришлось итти еше раз. На об­ратном пути он немного сбился, взяв вправо по роще, и вдруг почувствовал, что его кто-то схватил за ногу и грубый голос крикнул:

— Эге, попался, вор! Ты чего тут шатаешься ночью?

Хун стал вырываться, но его держали крепко, и тот же голос крикнул:

— Эй, вы, сони, засветите огонь, я поймал чужого, разведчика или вора.

197

 

Немедленно с земли поднялось несколько тем­ных силуэтов, послышался скрежет стали о кремень, загорелся трут и вспыхнул огонек в заготовленной кучке мелкого хвороста. При свете его Хун увидел, что попал в дунганский караул, расположившийся на окраине котловины. Тут было человек десять, но из-за бури они все лежали, укрывшись с головой, и караулили не очень усердно. Дунгане разгляды­вали Хуна с любопытством.

— Ты откуда, мальчик? — спросил державший его за ногу.

— Я калмык, — догадался ответить Хун.

— Куда ушли калмыки?

— Далеко, в пески Кобэ, от вас бежали.

— А ты почему остался?

— Меня забыли, я ходил по рощам, заблудился, а все в это время ушли.

— Отчего ты не пошел вслед своим? Дорогу, не­бось, знаешь?

— Я видел, как вы приехали, испугался и спря­тался в камыши. Сутки высидел, не евши, не пивши и вот пошел к колодцу за водой. Видишь, котелок и веревка у меня.

— А не хотел, кстати, обокрасть нас? — засме­ялся державший Хуна.

— Отпустите меня, добрые люди, я хочу пить, очень хочу, — просил Хун.

— Врет он, негодяй, — вмешался другой дунга­нин. — Сразу видно, что врет. Говорит, гулял по рощам. А откуда у него котелок и веревка? Что он, с ними все время гулял, что ли? Такой запасливый! Нет, он украл их у наших.

— Ничего я не украл! — возмутился Хун.

— Если это твои вещи, то, значит, тебя не за­были, как ты рассказываешь. Твои родные спрята­лись где-нибудь поблизости в холмах и послали тебя к колодцу за водой, вот что.

— Пожалуй, это так, — согласился первый.

— Его отпускать нельзя, — продолжал второй.— Мы от него узнаем, где спрятались калмыки со своими стадами.

198

 

— Ничего я не знаю! Ничего не могу сказать. Они ушли, меня забыли, — твердил Хун.

— Ну, завтра мы тебя настегаем нагайками хо­рошенько, тогда ты вспомнишь, откуда пришел. Всю шкуру спустим с тебя, а узнаем!

— Нужно связать ему руки и ноги, чтобы не удрал в темноте. Давай-ка веревку!

— Вот он сам и веревку держит для себя! — засмеялся кто-то.

Хун сделал отчаянную попытку вырваться, но его быстро свалили на землю, связали ноги, а руки туго притянули к спине. Хун подумал было позвать на помощь Лю Пи с ружьем, но сообразил, что дунган много; схватка приведет только к гибели рудокопа и других мальчиков и к открытию убе­жища. Он решил выждать удобный случай к бег­ству, пользуясь бурей, темнотой и сном дунган. Так как похолодало, а Хун был босой и в летних шта­нах и куртке, то дунганин, легший возле него, при­крыл его краем своего ватного халата.

Хун лежал с открытыми глазами и ломал себе голову, как ему освободиться. Дунгане курили труб­ки и разговаривали.

— Отчего вы так поздно вернулись с охоты? — спросил чей-то голос.

— Очень далеко заехали, — ответил другой. — Я подкрался к хуан-янгам, подстрелил одного. Мы погнались за ним, гнали, гнали по следам. Так и не догнали.

— А Янг и Чжан до сих пор не вернулись с охо­ты, — сказал другой, — наверно заблудились.

Дунгане поговорили еще немного, но постепенно сон одолел их; огонек догорел и погас, в роще стало темно.

Лю Пи и оба мальчика, сидевшие в камышах в ожидании возвращения Хуна шагах в тридцати от дунган, слышали шум, голоса, увидели огонек и лю­дей и догадались, что бедный мальчик попал в руки врагов. Лю Пи взялся было за ружье, но стрелять он умел плохо и понял, что стычка кончится не в его пользу.

199

 

«Хун — мальчик ловкий, он сам улизнет, ночь еще длинна», — подумал он и, взвалив себе на спину вторую корзину, назначенную для Хуна, поспешно ретировался со своими спутниками подальше в ка­мыши, опасаясь, как бы дунгане не вздумали поша­рить вокруг своей стоянки после поимки ночного гостя. Помедлив еще немного и видя, что огонь продолжает гореть и люди бодрствуют, он решил итти в убежище и посоветоваться с Мафу, как осво­бодить пленника.

Обратный путь оказался не легче. Ветер повер­нул и дул не в спину, а в бок, попрежнему засыпая глаза песком и пылью, сдуваемыми с развалин; дорога шла в гору, а за плечами был довольно большой груз. Наконец, прошагав вверх по руслу, вышли на улицу и увидели прямо против себя среди серой мглы темную массу, над которой висел крас­новатый отблеск: это костер в убежище освещал пыль, наполнявшую воздух. Тотчас же их окликнули караульные.

Свежая вода оживила всех. Сейчас же налили чайники и поставили на огонь. Но когда Лю Пи рассказал, что эта вода стоила свободы Хуну, лица у всех вытянулись, и многие подумали, что маль­чик едва ли вернется. Особенно огорчился лое, успевший полюбить бойкого и смышленого под­ростка.

— Нужно освободить его до утра, — сказал он. — Нас тут девять мужчин, мы имеем три ружья, три топора, двое вил, две сабли. Если мы перед рассветом нападем на сонных десять дунган, — их человек десять только, говоришь ты, — мы их можем одолеть.

— Но по-соседству их гораздо больше, и осталь­ные прибегут на помощь. Без шума ведь дело не обойдется. Нет, лое, твое предложение не годится, мы только зря погибнем, а его не спасем, — заявил Лю Пи.

— Если Хун не вернется через час, — сказал Мафу, — я пойду прямо  к ним,  выдам  себя за

200

 

одного из них. В темноте они не разберут. Высмотрю где Хун, и мы вместе удерем, когда они опять за­снут.

Чайники вскипели. Мафу напился чаю и подкре­пился еще шашлыком. Полночь, вероятно, уже ми­новала, но так как звезд не было видно, то опре­делить время никто не мог. Хун не являлся. Мафу взял ружье и отправился. Лю Пи проводил его до русла и сообщил сколько шагов насчитал Пао до камышей.

— Да пошлет тебе небо удачу! — пожелал он ему при расставании.

Хый-фын завывал попрежнему, и его порывы чуть не валили с ног. Мафу надвинул шапку на глаза, и шел ощупью по руслу, считая шаги, по вре­менам останавливаясь и поворачиваясь спиной к ветру, чтобы отдышаться. Но вот под ногами зашуршали камыши: рудокоп осмотрелся и увидел впереди рощу, чуть выделявшуюся в серой мгле. Он пошел прямо к ней и, достигнув первых деревьев, начал кричать вперемежку с дунганскими ругатель­ствами.

— Где вы тут попрятались, шайтан бы вас взял, заснули что ли, караульные!

Вскоре из темноты  послышался сонный голос:

— Эй, кто там идет? — и одновременно Мафу услышал поблизости испуганный храп лошадей, а в нескольких шагах дальше споткнулся о чье-то тело и выругался еще раз.

— На самой дороге лег, другого места не на­шел!

Потревоженный тоже выругался и сонным голо­сом спросил:

— Это кто, Чжан и Янг? С добычей? Где так долго пропадали?

— Заблудились в этих проклятых развалинах, очень далеко заехали, песок глубокий, кони пристали. Янг еще идет, его конь совсем замо­тался.

— Добыли что-нибудь по крайней мере? — спро­сил другой голос.

201

 

— Одного хуан-янга привез.

— Хорошо, завтра шашлык будет.

— Недурно бы сейчас, да ветер не даст жарить. Во время этого разговора Мафу присел вблизи собеседника, достал трубку, высек огонь, закурил и при слабых вспышках табака старался рассмотреть расположение спавших людей и узнать, где сидит Хун.

— А мы тут калмычонка поймали, — продолжал дунганин, зевнув. — Завтра будем его сечь, чтобы он сказал, где спрятались калмыки.

— Вот как! — сказал Мафу. — Я днем в разва­линах тоже наткнулся на одного, хотел подстре­лить, да он успел спрятаться. Не этот ли самый? Где он?

— Он лежит возле десятника связанный. Завтра увидишь.

Хун, все время не спавший, сразу узнал голос Мафу, но не верил своим ушам. На всякий случай, чтобы показать, где он лежит, он сказал громко и жалобно:

— Добрые люди, дайте поесть, я уже больше суток голодаю!

Дунганин фыркнул, а Мафу проговорил:

— Подожди до утра, мальчик! Мы тебя так накормим нагайками, что ты станешь совсем крас­ный. 1

Теперь Хун не сомневался, что Мафу пришел за ним, и успокоился.

Мафу громко зевнул и сказал:

— Поспать нужно, очень я устал. Полночь, на­верно, миновала.

— Спи, спи! — проворчал дунганин. — В такую погоду никто не станет тревожить нас.

Рудокоп осторожно шагнул через несколько спя­щих и опустился возле Хуна. Рядом десятник храпел глубоко и равномерно. Мафу растянулся на земле, и тотчас же его рука стала ощупывать мальчика, чтобы найти узлы его пут. Медленно и осторожно

____________________

1 По-китайски красный — «хун».

202

 

­они были развязаны, руки и ноги распутаны. Покон­чив с этим, он притянул к себе голову Хуна и шеп­нул ему на ухо:

— Полежи смирно, пока руки и ноги не отойдут, у нас времени много. Пусть все опять заснут.

Кровь, приливавшая теперь в онемевшие, туго стянутые члены Хуна, сильно колола тело, и маль­чик закусил губы, чтобы не стонать. Только через полчаса боль утихла, и он почувствовал, что может владеть своими руками и ногами. Он ждал теперь дальнейших указаний от Мафу — и вдруг услышал над самым своим ухом хорошо знакомый ему храп рудокопа.

«Ой, ой, Мафу заснул», — подумал Хун в ужасе. Он знал по опыту, что разбудить уснувшего рудо­копа очень трудно.

«Что же делать? — тревожился мальчик. — Если я начну его тормошить, он станет громко ругаться сквозь сон, как всегда, и разбудит других. А не трогать — он проспит до утра, и мы оба пропали».

Он нашел руку Мафу и стал ее гладить, щеко­тать, но это не помогало. Рудокоп спал богатырским сном.

Чтобы самому не заснуть, Хун, вспомнив ночь на холмах вдвоем с Пао, начал считать до пятиде­сяти и опять до пятидесяти, загибая каждый раз по одному пальцу. Он не знал, что однообразный счет — одно из средств от бессонницы. А он доста­точно намаялся за последние часы, молодость взяла свое, и Хун, загнув только пять пальцев, крепко заснул.

Прошел час, другой, третий. Буря бушевала по-прежнему, но в роще между стволами толстых топо­лей чувствовалась не так сильно. То громче при сильных порывах, то слабее шумели их вершины; сухие ветки и полузасохшие листья по време­нам срывались и падали на спящих, укрывшихся с головой от пыли, которую мело по земле. Бли­зился уже рассвет; серая мгла ночи стала чуть светлее.

203

 

ОГНЕННЫЙ СМЕРЧ

 

И вот Хуну приснилось, что он опять в шахте, стоит возле Мафу, который долбит жилу и ру­гается. Из-под кайлы сыплются огромные искры, брызжут кусочки кварца, словно град. Вот отско­чила огромная глыба и катится прямо на его ноги. Хун вскрикнул от ужаса, чувствуя, что не может сдвинуться с места... и проснулся. Он поднял го­лову, в недоумении оглянулся... и вспомнил, что с ним произошло.

«Я тоже заснул, — подумал он, — хорошо, что еще темно. Но теперь нужно будить Мафу».

Он стал щекотать руку рудокопа, потом полез к его лицу и хотел зажать ему нос: давно испытан­ное крайнее средство. В это время его ухо, лежав­шее на земле, уловило глухой гул, словно топот многих скачущих лошадей.

«Что это? — подумал мальчик. — Новая шайка едет сюда, или кони дунган сорвались и удрали?»

Топот усиливался, и вдруг, несмотря на гул ветра в листве, воздух задрожал от протяжного многоголосого рева. Вслед за ним послышались ди­кие крики и беспорядочные выстрелы.

— Эй, эй, на коней, хой-хой, на коней, живее, на нас напали! — раздался окрик возле Хуна.

В роще началась суматоха. Сонные люди вскаки­вали, толкая друг друга, наступая на лежащих. Хун приподнялся. С него сдернули халат: это десятник одевался, ругаясь. На соседнем лугу уже шел бой; на расположившуюся там часть главного отряда дунган наскочила какая-то конница, рубила и колола сонных, застигнутых врасплох людей. Дикие крики, ржание и храп лошадей покрывали голоса бури. Кто-то ткнул сапогом Мафу и крикнул:

— Поднимайся же, соня, шайтан ленивый, ско­рее на коня!

Мафу, наконец, проснулся и приподнялся, дико озираясь кругом.

204

 

— Мафу, очнись, нам спасаться надо! На дун­ган кто-то напал, они все побежали к коням, очнись же, очнись! — говорил Хун, теребя его за одежду.

Рудокоп сразу пришел в себя, вскочил, схватил за руку Хуна, в другую руку ружье и побежал к камышам.

— Эй, куда тебя понесло? Кони направо! — раз­дался чей-то голос.

Но беглецы, перебежав через рощу, кинулись в камыши и притаились среди них.

Калмыки через разведчиков узнали, что дунган всего около полусотни, и решили напасть и перебить их. Сотня всадников, вооруженных копьями, саблями, ружьями, тихо подъехала к лагерю дунган и, как только стало светать, атаковала их конным строем, быстро окружив и отделив от привязанных вблизи коней. Дунгане отчаянно защищались, но половина сразу же выбыла из строя, а остальные, сомкнувшись в кучу, отбивались от нападающих. В это время человек десять дунган, ночевав­ших в роще, подоспели на лошадях на помощь, и битва стала ожесточеннее. Теперь падали и кал­мыки.

Но бой скоро решился не в пользу дунган, и уцелевшие пустились в бегство, кто пешком, кто на коне, преследуемые калмыками. Уйти удалось очень немногим, скрывшимся в соседней роще. Один пеший беглец нырнул в камыши вблизи того места, где спрятались Мафу и Хун. В преследовав­шем его всаднике они узнали калмыка и поняли в чем дело. Калмык у них на глазах заколол дун­ганина.

В это время на севере, совсем близко и в не­скольких местах сразу, появились огненные языки. Дунгане, чтобы остановить преследование и ото­мстить калмыкам, зажгли траву и бурьян. Почти вся растительность уже посохла, даже листья на де­ревьях свернулись от жары. Огонь, раздуваемый бурей, понесся ураганом на юг по котловине.

Началась паника. Спешившиеся калмыки, кото­рые на поляне приканчивали раненых дунган и со­-

205

 

бирали оружие, вскочили на коней, подняли своих раненых и, окружив дунганских лошадей, помча­лись в карьер на юг, подгоняемые огнем. По зарос­лям бурьяна лились потоки пламени, клубы черного дыма извивались в воздухе, снопами летели искры, горящие ветки. Огненные шары падали на землю и зажигали бурьян; впереди общей линии огня то тут, то там сразу вспыхивало пламя.

Огонь охватил и рощу. Языки его, пожирая ли­ству, взбегали по тополям до вершины, и в не­сколько минут вся роща представляла собой гигант­ский факел. Красные бичи извивались среди клубов дыма и снопов искр. Треск и вой пламени покрывал гул ветра. Потом огонь, спалив листву, падал, остав­ляя позади оголенные, дымящиеся скелеты деревьев, на которых в разных местах тлели и сыпали искры сухие сучья и ветки. Воздух, наполненный пылью и дымом, прорезался в разных направлениях красно­ватыми снопами света и точно сам раскалился и пылал.

Мафу и Хун сразу поняли, что не миновать огня и полузасохшим камышам, в которых они укрылись. Они бросились бегом к окраине Мертвого города, взобрались на ближайший холм и здесь присели, переводя дух и наблюдая ужасную картину степного пожара. Беглецы ушли во-время; едва они взобра­лись на холм, как загорелись камыши, и меньше чем через две минуты вся полоса, отделявшая рощу от города, представляла собой огненную реку; жар чувствовался даже на холме. Роща, где они про­вели тревожную ночь, также пылала. Еще минут пять — и все пожарище передвинулось стеной на юг, оставляя после себя голые, черные, дымящиеся площади, где в разных местах догорали толстые кусты и валежник. От того мгновения, когда Хун услышал топот лошадей, до момента, когда пожа­рище пронеслось на юг, прошло менее получаса. Стало уже совершенно светло, и буря начала ослабевать.

— Пропали все калмыцкие зимовки, — сказал Мафу, следя за удалявшейся стеной огня. — Теперь

206

 

…едва они взобрались  на холм,  как загорелись  камыши

 

До весны, когда пойдет свежая трава, калмыкам здесь не жить, корма даже для козы не осталось.

— Нам тоже здесь не жить: у нас ведь ишаки, — прибавил Хун.

— Да, придется уходить куда-нибудь. Но сего­дня мы можем спокойно пригнать сюда своих жи­вотных на водопой.

Огонь был уже далеко на юге, когда Хун и Мафу спустилсь с холма и направились вглубь города. В убежище они застали всех в сильной тревоге. Долгое отсутствие Мафу обеспокоило беглецов; по­том они услышали стрельбу, увидели страшный огонь и дым над котловиной и не могли понять, что там случилось.

Отдохнув, Мафу вместе с Лю Пи и всеми взро­слыми кобукскими китайцами погнали животных на водопой. Когда они были уже на половине пути, позади них вдруг послышались топот и ржание.

— Дунгане! — закричал Си и бросился в сто­рону, а за ним и остальные китайцы, чтобы укрыться в развалинах.

Мафу остался у ишаков. Он только-что успел приготовить ружье, как из-за поворота показалась лошадь без всадника. Она весело заржала и, под­бежав к Мафу, остановилась.

— Эй, вы, трусы! Вернитесь назад! — крикнул Мафу, смеясь.

Один за другим беглецы стали выходить из-за развалины.

— Это дунганская лошадь! — сказал Лю Пи. — Она нам пригодится.

Миновали камыши, представлявшие теперь чер­ную впадину с остатками стеблей, с которых ветер сдувал пепел; уныло стояли тополи, голые, обгоре­лые. Куда ни глянь, кругом все было черно и мерт­во, а вдали, на юге, еще поднимались клубы дыма.

В роще валялись разные вещи, оставленные дун­ганами в суматохе: кисеты, мешочки с мукой и про­сом, несколько шапок. Пока поили животных, Ма­фу, Лю Пи и Си сходили к месту боя. Здесь ле­жали трупы дунган в обгорелой одежде с обожжен-

208

 

ными волосами и почерневшими лицами; валялись сабли, ружья, пороховницы, мешочки с пулями, сло­манные копья калмыков, котелки, чайники. Черной массой высилась мертвая лошадь с опаленной шер­стью; между сморщенными губами ее зловеще ска­лились белые зубы. Среди мертвых находились два калмыка, которых их соотечественники, очевидно, не успели подобрать из-за надвинувшегося пожара. При виде лошади Си просиял:

— Вот и мясо, на несколько дней хватит!

— Только нужно его теперь же забрать, иначе волки нам мало что оставят, — предупредил Лю Пи.

Вообще поживы было много. На месте, где но­чевали дунгане, лежали мешки с мукой и просом; они обгорели сверху и лопнули; желтые и белые струйки сползли на землю.

Беглецы привели животных и собрали все, что могло пригодиться, сняв с мертвых одежду и обувь. Для муки и проса нужны были новые мешки взамен сгоревших, и их делали из штанов дунган; такой двойной мешок прекрасно ложился на спину ишака.

Вскоре весь караван был нагружен такими вью­ками. Мертвую лошадь разрубили на части и также навьючили. Взяли ружья, сабли, пороховницы, мешки с пулями, трубки, кисеты с табаком, котелки, чайники. Не трогали только трупы калмыков, чтобы не оскорбить их соотечественников, которые могли приехать на место боя.

Тяжело нагруженный караван вернулся в убе­жище лишь к обеду. До вечера все были заняты пересмотром и дележом собранного имущества, а женщины — очисткой муки и проса, загрязненных золой и обгоревшей тканью.

Вечером решали, что делать дальше. Кобукские китайцы не хотели удаляться от своего местожи­тельства, надеясь, что дунгане скоро уйдут с Кобука и они смогут вернуться в свои фанзы и к своим полям. Они решили перекочевать в север­ную часть котловины, ближе к озеру Улусту, остав­шуюся по ту сторону пожара и уцелевшую; там был

 209

 

и корм для животных и вода. Но рудокопам это не улыбалось. Лю Пи хотел пробраться к своей семье в Манас, надзиратель мечтал об Урумчи, где он мог сдать казенное золото, а Мафу желал попасть в город, где можно было бы продать золото, купить домик и жениться. Поэтому на следующий день беглецы, сдружившиеся за несколько дней, пере­житых вместе среди тревог и опасностей, раздели­лись; кобукцы пошли на север, рудокопы — на юг. У последних теперь, кроме трех ишаков, была ло­шадь, на которой они ехали по очереди; все взрос­лые получили ружья, Хун — пистолет, а Пао — саблю. В случае нападения нескольких человек ка­раван не был уже беззащитен. Пополнились также запасы табака, соли, муки и крупы.

Целый день караван шел по пожарищу, уничто­жившему зеленый оазис Орху; почерневшие остатки рощ чередовались с выгоревшими дотла полянами и зарослями кустов, представлявшими теперь чер­ную щетину. Сильно пахло гарью; каждый порыв ветра вздымал и крутил в воздухе столбы пепла, обуглившихся стеблей и листьев. Кое-где дымились, догорая, стволы сухих или упавших деревьев. Ме­стами попадались трупы опаленных полевых мышей, мелких птиц, ворон, а также фазанов и зайцев, кото­рых набрали больше десятка.

К вечеру через ворота — суженную котловину Орху — вышли к озеру Айрик-Нор; пожар прекра­тился, не доходя до озера, за недостатком горючего, так как дно котловине представляло собой солончак с редкими кустами тамариска и вязкой почвой. Этот солончак окаймлял озеро, отделяясь от него широ­кой полосой зеленых камышей. Манили к себе зер­кало воды и зеленый корм, но подступиться к ним оказалось невозможным. Мафу поехал было вперед, но через сотню шагов его лошадь начала вязнуть, и ему пришлось слезть, чтобы животное могло вы­браться из вязкой грязи солончака.

Остановились возле сухого русла Дяма, где еще сохранились от огня отдельные площадки камыша. Чтобы добыть воду, начали копать яму в русле.

210

 

Мафу и Лю Пи чередовались в этой работе, пока мальчики бродили по окрестности, собирая скудное топливо, а лое караулил животных. Внезапно послы­шался топот, и десяток вооруженных калмыков окру­жили лагерь.

— Сдавайтесь, разбойники! — крикнул предводи­тель, размахивая саблей. — Вы сожгли наши зи­мовки, и мы должны отвести вас к нашему хану; он расправится с вами как следует.

— Амур сайн бейна! — произнес Мафу, вылезая из ямы, монгольское приветствие. — Разве не видите, что мы не разбойники, а китайцы, и сами от дунган спасаемся? Мы стояли в Орху вместе с вами, когда пришли дунгане, а потом спрятались в Мертвом городе.

— Верно, это рудокопы, — воскликнул один из калмыков, узнавший Мафу.

Калмыки подъехали ближе, спешились и подсели к беглецам. Завязалась беседа.

— Там, на месте боя, двое ваших лежат, — ска­зал лое, — вы их похороните?

— Зачем? — удивился предводитель калмыков.— Мы своих мертвецов не хороним, как вы, а выносим их в степь и оставляем лежать. Таков у нас обычай. Душе не нужна мертвая оболочка, пусть тело ест, кто хочет. Душа сейчас же после смерти человека переходит в новорожденного младенца. Только свя­тых людей, лам, хоронят, чтобы их оболочку не осквернили звери.

— Нельзя ли к озеру подойти, чтобы воды взять? — спросил Лю Пи.

Калмыки засмеялись.

— Видно, вы степи не знаете! В этом озере вода теперь соленая, даже верблюд пить не станет. Только весной, когда в Дяме течет много воды, а из озера она стекает дальше в Телли-Нор, ее можно пить, — ответил один.

— Воду в русле вы найдете, — сказал предводи­тель. — До пояса опуститесь, вода ключом пойдет.

Калмыки, наговорившись, вскочили на коней и умчались на запад, огибая грязный солончак.

211

 

ОТШЕЛЬНИК ЧЕРНЫХ ХОЛМОВ

Оставив впадину озера, беглецы шли два дня по пустыне, среди которой попадались небольшие оазисы в низких местах или вокруг ключей. На второй день, миновав полосу рощ и зарослей, они подошли к берегу большого озера Айран-куль, в которое впадает река Манас. Это озеро было прес­ное, и в нем водилось много мелкой рыбы. Густые камыши покрывали его берега и заходили далеко в мелкую воду, образуя зеленые полуострова и даже острова, не доступные для человека, но служившие убежищем бесчисленным стаям водяной птицы при ее перелетах на юг. Повсюду плавали, крякая на разные лады, различные породы уток, гоготали гуси, носились стаи куликов, турухтанов, чибисов, дупе­лей, бекасов, оглашая воздух своими криками. После безмолвия пустыни богатая жизнь на берегах озера поражала беглецов.

— Вот начался наш Манасский край, — сказал Лю Пи. — Теперь воды, корма и топлива всегда будет много. Только бы нам не напороться невзна­чай на какую-нибудь шайку! Ночью уже не придется разводить огонь, на него худой человек как раз и набежит.

— Как же без огня? — спросил лое. — Волки могут съесть наших животных. Тут, говорят, даже тигры водятся.

На ночь устроились на берегу маленького залива, на чистом месте среди камышей. Хуну снились тигры, и он вскрикивал и просил дать ему ружье. Но все было спокойно.

Следующий день шли то вдоль окраины камы­шей, то по глинистым площадям с мелкими кустами, то поднимались на пустынную террасу, окаймлявшую низину реки, если камыши подступали к ее подно­жию. С террасы видно было с одной стороны зеле­ное, море камышей, среди которого скрывалось русло реки, с другой — невысокие и голые горы южной

212

 

цепи Джаира. К вечеру Лю Пи, ехавший впереди, свернул в сторону этих гор.

— Куда ты повел нас? — поинтересовался лое.— Нам пора бы свернуть ближе к реке для ночлега.

— На реке есть только одно чистое место, Где можно ночевать, — ответил Лю Пи. — Это брод Тас-Уткель. Он лежит на большой дороге с рудни­ков на Манас. Другого брода вблизи нет, и все дороги к нему сходятся. Поэтому ночевать возле него опасно.

Миновав ряд оврагов, врезанных в террасу, кара­ван спустился в широкую, плоскую долину, которую с реки не было видно. Среди нее тянулись длинной цепью странные плоские холмы, местами совсем черные, местами желтые, местами зеленые от мелких кустов и камыша. С севера долину окаймляли от­косы террасы, голые, усыпанные галькой. Лю Пи проехал между двумя из этих холмов к откосу и привел караван к маленькой фанзе, затерявшейся среди кустов.

— Вот здесь будем ночевать, — заявил он.

— А где же вода? — спросил Мафу.

— Вот там на холме, — засмеялся Лю Пи, ука­зывая на вершину ближайшего холма.

— Если бы я не знал, что ты добрый человек, — сказал лое, — я бы подумал, что ты издеваешься над нами.

— А вот пойдем наверх, сами увидите, — сказал Лю Пи.

Животных привязали к кустам на чистой пло­щадке у фанзы, и все взобрались на холм. Его склон поднимался неровными уступами из какого-то матово-черного камня, которые словно образовали лестницу среди желтой глины, тянувшейся рядом в виде откоса. Не доходя вершины холма, Лю Пи свернул с лестницы в сторону, но мальчики, не отстававшие от него, не последовали его примеру. Вдруг Хун, а за ним и Пао, вскрикнули — к одной из ступеней они оба прилипли.

— Ой, это какой-то черный клей! — сказал по­дошедший к ним Мафу.

213

 

Подхватив Хуна, а затем и Пао, подмышки, он и лое отодрали их ноги от липкой ступени и стали с любопытством рассматривать ее, трогая пальцами черную массу. Лю Пи стоял уже на вершине и хо­хотал.

— Идите же сюда! — крикнул он. — Здесь тоже есть на что посмотреть!

Поднявшись на плоскую вершину холма, все чет­веро подошли к Лю Пи, который стоял на краю небольшого бассейна, наполненного водой; на ее поверхности плавали пленки какой-то черной густой жидкости.

— Вот вам и вода! — сказал Лю Пи.

— Неужели такую воду можно пить? — удивился Пао.

Мафу привыкший во время своей скитальческой жизни пить воду гораздо более противного вида, нагнулся, осторожно зачерпнул пригоршню, ста­раясь, чтобы в нее не попала черная жидкость, под­нес ко рту и хлебнул.

— Пахнет дегтем, но не соленая, пить можно, — сказал он.

В это время на неглубоком дне бассейна забур­лило, и на поверхность воды поднялся ряд пузырей, которые лопнули, а на месте их осталась тонкая черная пленка.

— Но скажи же, Лю Пи, что это такое? — спро­сил надзиратель.

— Это каменное масло, которое идет из земли вместе с водой, — ответил рудокоп. — К нему маль­чики и прилипли; но когда оно загустеет, то де­лается твердым, как камень. Весь этот холм состоит из него и из песка, который принесен ветром.

— Весь этот холм из масла! — воскликнул Хун с изумлением.

— Да, целиком, как и другие холмы, которые вы видите по обе стороны. Все они выросли здесь в течение многих тысяч лет. Каждый раз, когда со дна ямы идут пузыри, они выносят немного мас­ла. Оно накопляется здесь в воде, потом стекает

214

 

через край, течет вниз и мало-помалу густеет и твердеет.

— Это масло вроде дегтя? — спросил Мафу.

— Да, им мажут оси у телег, сбрую, даже раны на спинах у лошадей и ишаков. Его привозили и на рудники, чтобы смазывать ось мельницы.

— Вот оно что! — воскликнул надзиратель. — А я думал, что лавочник привозил мне деготь. Но кто же собирает его здесь?

— Прежде здесь летом всегда жил китаец, кото­рый каждый день ходил по холмам, собирал ложкой в ведро масло, набежавшее за сутки, и сливал его в бочку у фанзы. Раз или два в месяц приезжал лавочник с рудников или из Дурбульджина и увозил масло.

— Если оно вроде дегтя, то должно гореть? — спросил Мафу.

— Да, оно горит, — ответил Лю Пи. — И этот черный камень тоже хорошо горит.

— А не был ли тот земляной воск, который я нашел в Мертвом городе, тоже из каменного масла? — догадался Мафу.1

— Может быть, — ответил Лю Пи. — Но только там ни воды, ни жидкого масла ты не видел, а воск лежал жилой в земле, словно кварц с золо­том.

Путники принесли флягу, котелок, чайник, чашку, наполнили их водой и спустились с холма.

Расположились недалеко от фанзы, возле кото­рой, действительно, стояла большая бочка с камен­ным маслом. Мальчики обмакнули в него сухие прутья, которые они набрали, и положили их в ко­стер. Масло прекрасно горело, но давало сильную копоть, поэтому рудокопы решили употреблять его только для ночного костра, но не для варки пищи.

__________________

1Рудокоп высказал верную мысль: в мертвом городе он видел жилы асфальта, а здесь путешественники встретили выходы густой нефти, которая на воздухе постепенно твердеет и превращается в кир, т.е. тот же асфальт, но несколько другого вида.

215

 

Фанза казалась нежилой; дверь в нее была по­луоткрыта. Возвращаясь с охапкой кустов, Пао за­глянул внутрь и тотчас закричал:

— Ой, в фанзе мертвый человек!

На крошечном кане в глубине фанзы лежал китаец, прикрытый рваным халатом. Но когда Мафу и Лю Пи подошли к нему, он открыл глаза и заше­велил губами. Он был страшно худ, кожа да кости, глаза ввалились, сморщенные губы потрескались.

Лю Пи наклонился к нему и с трудом расслышал хриплый шопот:

— Воды, воды!

Принесли чашку воды и, приподняв несчастного, дали ему напиться.

— Дайте мне поесть, — прошептал китаец. — Я две недели уж ничего не ел...

— Скоро поспеет пшенная каша, — сказал Лю Пи, — мы принесем тебе, потерпи немного.

Оставив больного в фанзе, все вернулись к огню.

— Это, наверно, и есть сборщик масла, — сказал Лю Пи.

Больного опять напоили и кормили несколько раз небольшими порциями; в промежутках между прие­мами пищи он крепко спал. Лагерь перенесли на ночь к дверям фанзы, и дежурный продолжал время от времени давать ему воду или жидкую пищу. Ночью горело несколько костров из каменного масла.

К утру больной настолько окреп, что мог уже встать и разделить завтрак путников. Он рассказал им следующее:

— Я тут живу уже с весны, собираю масло. Каждые полмесяца за ним приезжали и привозили мне муки, пшена. Но уже больше месяца никто не приезжает. У меня еда кончилась, но я думал, вот-вот приедут, каждый день ждал; пил только воду. Потом начал слабеть, перестал собирать масло, все лежал и два раза в день выходил попить во­ды. Но и это стало трудно, едва ноги дви­гались. Вчера я уже совсем не мог встать, думал,

216

 

что умру. А за маслом так никто и не при­езжал.

— Теперь масло долго никому не понадобится, и тебе здесь делать нечего, — заметил лое.

— Мы возьмем тебя с собою, — сказал Лю Пи. — Мы пробираемся в Манас, а там какая-нибудь работа найдется.

Чунг (так звали китайца) поклонился Лю Пи до земли и сказал:

— Пойду с вами, куда хотите, только дайте мне еще день отдохнуть.

Рудокопы согласились остаться на день; хотя корм был небогатый, а вода имела плохой вкус, зато уединенность места позволяла дать отдых жи­вотным и людям, не опасаясь нападения врагов.

Рудокопы обошли все холмы, на вершинах кото­рых выделялось каменное масло. Их было семь, и на каждом они нашли яму с водой и пленкой жидкого масла. Несколько дальше на восток выси­лись еще три холма, и на одном из них, по указа­нию Чунга, нашли яму с более чистой водой, которой он пользовался, пока мог ходить.

Холмы, которые посетили наши путешественники у южного подножия Джаира, представляли собой месторождение нефти. Она поднималась здесь вме­сте с водой и газом по трещинам из более глубоких слоев, где залегала в большом количестве, заполняя все промежутки между зернами рыхлых песчаников. На воздухе нефть теряет свои наиболее летучие составные части, окисляется, густеет и, наконец, твердеет, превращается в кир. Так в течение многих веков из маленьких струек нефти, вытекавших на поверхность земли, выросли большие холмы, в кото­рых к густевшей нефти примешивались наносимые ветрами песок и пыль.

Нефть образуется в мелких морях и морских лагунах (заливах) из водорослей и планктона, т. е. очень мелких морских растений и животных, пла­вающих в поверхностных слоях воды. Отмирая, они накопляются большими массами на дне водоемов, где их перекрывают песок и ил, выносимые реками

217

 

в море. Подобно тому как на суше в болотах из мхов, отмерших кустов, упавших деревьев постепенно образуется торф, а позже (когда болото затопляется морем или озером, которые покрывают торф слоями песка и ила) из него получаются пласты каменного угля, так и на дне морей из накоплений морских растений и животных со временем образуется нефть. Ее всегда сопровождает соленая вода, пропитываю­щая песок и ил, а также газы, выделяющиеся при образовании нефти. Эти газы своим давлением вы­талкивают нефть и воду на поверхность, если имеются трещины, проникающие сверху до нефте­носных слоев.

Жилы твердого асфальта, которые путешествен­ники видели в Мертвом городе, также образовались очень давно из густой нефти, поднимавшейся по трещинам на поверхность и постепенно заполнявшей их. Вероятно, и над этими трещинами прежде возвышались холмы из кира с выходами нефти, воды и газа. Но когда трещины совершенно заполни­лись, выходы были закрыты, рост холмов прекра­тился, а самые холмы уничтожены процессами вы­ветривания и размыва. Остались только жилы асфальта, заполняющие трещины. В Мертвом горо­де таких жил около двенадцати, и они хорошо видны благодаря черному цвету асфальта, выделяю­щемуся среди желтых и розоватых песчаников и глин. Некоторые из них имеют около метра тол­щины, другие только 10—30 сантиметров. Песча­ники, пересекаемые этими жилами, пропитались нефтью во время ее выделения, отвердели («закированы», как говорят) и лучше сопротивляются выветриванию. Поэтому они и образуют гряды холмов, на гребнях которых выходят жилы асфальта.

Таким образом, пустынный хребет Джаир богат не только золотом, но и нефтью, а также углем, залегающим пластами у его северного подножия.

На следующий день отправились дальше. Мафу уступил Чунгу свою лошадь, а сам шел пешком. Пришлось вернуться несколько километров назад

218

 

к броду через Манас, который оказался нешироким, но довольно глубоким, так что вещи перевозили на лошади, чтобы не подмочить вьюки.

За рекой началась местность другого характера: чередовались рощи тополей и джигды, заросли кустов, песчаные бугры, поросшие тамариском, и поляны; попадались сухие русла, заросшие камы­шом, весной затопляемые рекой. Чтобы не наткнуться невзначай на дунган, приняли меры предосторож­ности: Лю Пи и Мафу шли шагах в пятистах впе­реди каравана. Под вечер вдруг послышался топот. Тревога, впрочем, оказалась напрасной, так как пробежало только несколько лошадей, повидимому, одичавших.

На ночлег свернули с большой дороги в сторону реки, которая была заметна издали по кайме высо­ких деревьев. Остановились в роще, отделенной от воды полосой камышей. Уже смеркалось, и потому прежде всего занялись сбором топлива на ночь. Потом рудокопы стали развьючивать животных, мальчики разводили огонь, а Чунг с чайником и ко­телком пошел к реке за водой. Едва он успел скрыться в камышах, как оттуда раздался отчаян­ный крик, затем сильный плеск... и все стихло.

Бросив животных, побежали к реке. Через ка­мыши шла узкая тропа, которая делала изгиб и затем, расширившись, упиралась в воду. Река, еще освещенная отсветом неба, быстро катилась, шевеля камыши, росшие в воде. Темной стеной стояли деревья и кусты противоположного берега. По одну сторону тропы в камышах лежал на боку котелок, по другую — чайник, а Чунг исчез бесследно. Берег не был обрывист, и, даже споткнувшись и упав в воду, легко было удержаться за камыши.

— Чунг, Чунг, Чунг, где ты? — закричал Мафу во все горло.

Все трое стояли в полном недоумении. На при­зыв никто не отзывался. Оглянувшись кругом, Лю Пи заметил, что слева, не доходя берега, в стене камыша чернела брешь, узкий темный коридор между высокими стеблями.

219

 

Мафу, наломав сухих стеблей, высек огонь, за­жег их и при свете огня стал рассматривать следы на тропе. Почти у воды, на влажной почве все уви­дели отпечаток лапы, величиной с небольшую та­релку, глубоко вдавшийся в ил. След был совер­шенно свежий, так как из ила еще выступала каплями и скоплялась в углублении вода.

Все трое поняли без слов, что случилось с не­счастным, и с ужасом смотрели на зловещий след, пока не догорел пучок стеблей. Потом, подобрав посуду и набрав воды, они вернулись к месту стоянки, где в сгустившихся сумерках под сводом деревьев уже горел костер. Мальчики встретили их вопросом:

— Где же Чунг? Что случилось?

— Тигр унес Чунга, — ответил Лю Пи.

— Так идем скорее спасать его! — воскликнул Хун.

— Пока мы найдем зверя ночью в камышах — от человека мало что останется, — сказал Мафу с досадой.

— Неужели ничего нельзя сделать? — сказал Хун со слезами в голосе.

Пао смотрел на взрослых глазами, расширен­ными от ужаса.

— Ночью и без собаки ничего нельзя сделать. Даже если бы тигр унес тебя, я бы не пошел отби­вать. Вот завтра мы его попробуем выследить, он будет сытый и сонный.

— Бедный, бедный Чунг! И зачем только мы взяли его с собой? Там в своей фанзе он был бы жив, — сказал Пао.

— Спасли его от голода, чтобы отдать на ужин тигру, — прибавил Хун.

— Но ведь нам нужно напоить животных на ночь, — заявил Хун.

— Как же быть?

— Мы пойдем с огнем, тогда он не тронет, — ответил Мафу.

Печальный и молчаливый ужин был в этот вечер у рудокопов. Даже Мафу лишился своего хорошего

220

 

аппетита. Взоры всех невольно обращались к злове­щей стене камышей у реки; так и казалось, что вот-вот раздвинутся сухие стебли и появится страш­ная морда людоеда. При каждом шорохе от упав­шей с дерева сухой ветки или от порыва ветерка в вершинах мальчики вздрагивали. Ночь была теп­лая, небо заволокло, по временам накрапывал дождь, и капли стучали по подсыхавшей листве тополей. Костер бросал красные отблески на толстые стволы, обступавшие площадку, а в промежутках между ними стеной стоял мрак, жуткий и непрони­цаемый.

После ужина все пятеро, вооружившись факе­лами, повели животных к реке. Мальчики с трепетом всматривались в темный коридор в камышах, по которому тигр унес злополучного отшельника.

Нарезали камыша, развели два костра с разных сторон, привязали животных к деревьям и сами улег­лись в промежутке между огнями, а с двух других сторон протянули веревки и повесили на них седла, потники, тряпки, ветки, чтобы эти необычные для безлюдных мест предметы пугали ночных хищников. Мальчиков избавили от дежурства, опасаясь, что они поднимут ложную тревогу из-за пустяков и пе­репугают всех. Ночь, однако, прошла спокойно. Кричала сплюшка, чуть слышно журчала река, шелестели камыши, изредка накрапывал дождь. Лошади и ишаки с хрустом жевали корм; по време­нам лошадь переставала есть и, навострив уши, вслушивалась в ночные звуки, а затем, вздохнув, продолжала жевать.

 

В ОСАДНОМ ПОЛОЖЕНИИ

 

Когда совсем рассвело, Лю Пи, Мафу и Хун, упросивший старших взять его с собою, отпра­вились выслеживать тигра. Они пошли по тропе в камышах, по которой зверь унес Чунга. Вскоре нашли один башмак отшельника, потом другой.

221

 

Тропа извивалась по камышам вдоль реки и, нако­нец, отклонилась в сторону, где начались густые колючие кусты барбариса, шиповника, боярышника, джигды. Здесь между стенай камыша и большой развесистой джигдой было укромное убежище, в котором тигр ужинал: валялись окровавленные лохмотья синей бязи, клочья ваты, обглоданные и изгрызанные кости; в нескольких местах почва была темнобурая, напитавшаяся кровью. Но самого зверя не нашли: на рассвете он, вероятно, унес остатки своего пиршества в более отдаленное место.

Искать его без собаки по чащам и зарослям было безнадежно, тем более что он мог переплыть на другой берег, где за узкой полосой деревьев рас­стилались огромные камыши с озерами и болотами. Пришлось вернуться назад ни с чем, к большому огорчению Хуна.

Еще три дня шли наши беглецы по такой же местности. Опасаясь тигров, они не решались пускать животных на ночь пастись; поэтому приходилось останавливаться днем на более долгое время, чтобы лошадь и ишаки успели покормиться. На второй день стали попадаться отдельные фанзы, а вокруг них возделанные и уже сжатые участки полей. Но людей не было, жилища пустовали, некоторые но­сили следы разрушения. Очевидно, здесь прошли дунгане, и земледельцы бежали при их приближе­нии. Местами попадались свежеобглоданные скелеты лошадей и быков, а также клочья одежды и кости людей. Вблизи фанз бродили одичавшие собаки и кошки, прятавшиеся при приближении каравана. Они, вероятно, наравне с волками питались падалью и трупами своих бывших хозяев.

Беглецы останавливались на ночлег в брошенных фанзах, выбирая те, которые стояли подальше от большой дороги. Осень вступала уже в свои права, перепадали дожди, ночи стали сырые и холодные, и под крышей было теплее и суше, тем более что вблизи фанз находились остатки соломы для живот­ных и запасы топлива, а огонек в фанзе не мог быть

222

 

виден с большой дороги и привлечь незванных гостей. Все заимки (фермы) этой местности имели вид небольших крепостей. Двор был огорожен гли­нобитной стеной метра в четыре вышины с креп­кими воротами, а жилая фанза и навесы или хлевы для скота всегда располагались внутри двора, где находился и колодец. Заперев на ночь ворота, можно было спать спокойно, не боясь не­ожиданного нападения двуногих или четвероногих хищников.

Вдоль реки, как и ранее, тянулись рощи, камыши, заросли кустов. Подальше от нее растительность редела; там начиналась сухая степь с колючкой, полынью, чием и отдельными рощами тополей или купами кустов. Опасаясь встречи с тигром, Мафу боялся бродить по зарослям вблизи реки и предпочитал ходить на охоту по степи; здесь попа­дались только зайцы, фазаны, тогда как в ка­мышах можно было подстрелить и кабана. Но зайцы и фазаны были слишком проворны для крем­невого ружья, и Мафу часто возвращался с пу­стыми руками. Между тем запасы муки и крупы таяли.

На третий день остановились пораньше в бро­шенной фанзе, недалеко от дороги, чтобы посвятить больше времени охоте. Мафу отправился с Хуном на восток к видневшимся в этой стороне большим пескам. На окраине их они заметили антилоп; им удалось подкрасться на выстрел и уложить одну. На обратном пути пришлось пересечь сухое русло, за­росшее камышами; пробираясь через них, Мафу, шедший впереди с тяжелой ношей, вдруг вос­кликнул:

— Ой, меня кто-то укусил в ногу!

— Змея, змея! — воскликнул Хун, заметивший, как небольшая змея, на которую рудокоп, очевидно, наступил, обвилась вокруг ноги.

Прежде чем он успел выхватить нож из-за пояса, змея скрылась в камыше. До фанзы было уже не­далеко, и охотники поспешили домой, чтобы прижечь рану. Но это не помогло, и к ночи вся икра покрас-­

223

 

нела и распухла. К утру у больного начался силь­ный жар и озноб, Мафу метался и бредил, нога распухла и походила на бревно. Пришлось отложить отъезд. Лое и Лю Пи очень встревожились, так как не знали, чем и как помочь товарищу.

Бред и жар продолжались несколько дней, Мафу ничего не ел и просил только воды, часто лежал без сознания. Фанза была недалеко от большой дороги, и пришлось принять меры предосторожности. С утра Лю Пи и один из мальчиков выгоняли лошадь и ишаков на пастбище, подальше от дороги, и пасли их до обеда. Лое сидел при больном, а оставшийся мальчик должен был сторожить, сидя на ограде заимки, с которой дорога видна была в обе стороны, чтобы предупредить о приближении подозрительных людей.

На случай такого посещения постарались при­дать фанзе нежилой вид; передняя комната оста­валась пустой, с открытой дверью; жили в задней комнате, имевшей вход только из-под навеса для скотины и служившей владельцу фермы для хране­ния зерна и орудий. Она была полутемная, с ма­леньким окошечком под крышей, служившим и для выхода дыма при варке пищи. Больной лежал на земле, на подстилке из соломы. Дверь в комнату была прочная и запиралась на засов изнутри. К обеду возвращались пастухи и уже оставались дома, а лое с другим мальчиком отправлялись на пастбище до сумерек. Это делалось для того, чтобы в случае наезда дунган в хлеву не было животных и ферма казалась брошенной. В сумерки пригоняли скотину, запирали ворота и сами укрывались в ком­натке. Так проходили дни.

Через неделю Мафу пришел в себя, жар прекра­тился, опухоль опала, но больной был еще слишком слаб для путешествия. В это утро караулил Хун, и незадолго до полудня он заметил на большой дороге отряд вооруженных всадников, человек десять. Убе­дившись, что они свернули к фанзе, он кубарем ска­тился с ограды и предупредил лое и Мафу. Они заперли дверь и притаились. Всадники заехали во

224

 

двор и спешились. Двое заглянули в переднюю фанзу, затем в хлев.

— Никого нет, — сказал один.

— А сегодня люди были здесь, — ответил дру­гой, — брали воду из колодца, в колоде налито, земля мокрая.

— Нет, фанза пуста, кан покрыт пылью и хо­лодный. Здесь давно никто не живет, — ответил первый.

— А кто брал воду?

— Заезжали наши с дороги поить лошадей, как мы.

Мафу и лое на всякий случай приготовили ружья, опасаясь, что дунгане начнут ломиться в убежище. Слышен был скрип журавля, плеск воды; двое до­ставали воду, остальные зашли в фанзу, расположи­лись на кане, курили и болтали.

— А не остаться ли нам здесь ночевать? — по­слышался вопрос. — Вода хорошая, кан исправный, дрова на дворе есть.

— Я бы не прочь, ответил другой. — Да что ска­жет старший?

— Вот было бы несчастье, — шепнул лое Хуну,— скоро обед, вернутся наши пастухи со скотиной и попадут в лапы разбойников.

Все трое с трепетом ждали решения вопроса, подумывая, как бы предупредить товарищей. Мафу посмотрел на окошечко под крышей, соображая, сможет ли Хун вылезть через него, проползти по крыше до ограды, чтобы выйти навстречу пастухам. Заметить его могли бы только тогда, когда он стал бы перелезать через ограду. Риск большой, но дру­гого исхода не было.

В это время в фанзу вошел старший и сказал:

— Ну, покурили! Пора на коней.

— А вот тут думают, не лучше ли переночевать здесь? — послышался голос.

— В полдень стать на ночлег! — рассердился старший. — Впереди тоже фанзы найдутся.

— Ну что же, ехать, так ехать!

Разговор прекратился. Через несколько минут

 225

 

послышался топот коней, и все стихло. Осторожно приоткрыв дверь, Хун выглянул — на дворе никого не было. Он сейчас же взобрался на свой наблюда­тельный пост и увидел удаляющийся отряд.

Через четверть часа явились пастухи, к счастью, в этот день немного запоздавшие. Им сейчас же рассказали, какой опасности они избежали.

— Мы узнали, — сказал лое, — что дунгане от­ступают перед китайским войском и калмыками.

— Поэтому и сегодня, и завтра может повто­риться наезд к нам, — заметил Мафу, — и пастухи должны, возвращаясь домой, посылать разведчи­ка вперед, чтобы убедиться, что никого нет во дворе.

— Теперь нам нельзя итти дальше на юг, пока дунгане не пойдут обратно, — заявил лое. — Не лучше ли перекочевать на несколько дней к пескам подальше от дороги?

— Там нет воды, — сказал Мафу.

— Вчера я заметил у самых песков еще одну заимку, — заявил Лю Пи. — В ней, может быть, есть колодец.

— Это было бы хорошо. Пусть Хун сегодня осмотрит ее, и, если там есть вода и ограда в исправ­ности, мы можем завтра перекочевать, — предложил Мафу.

Наскоро пообедав, лое и Хун угнали животных, а Пао полез на наблюдательный пост. Через полчаса он прибежал с известием, что снова видны дунгане, человек пять-шесть. Опять беглецам пришлось запе­реться в убежище.

Пришельцы заехали во двор, остановились у ко­лодца и стали поить лошадей. Один из них, в по­исках какой-нибудь поживы, зашел под навес и уви­дел запертую дверь. Он попробовал открыть ее, — она не поддалась.

— Эй, — крикнул он остальным, — тут какой-нибудь склад запертый, должно быть, хлеб или хоть солома осталась.

— Ну, посмотри, — ответили ему. — Нашим ко­ням пригодится.

226

 

Укрывшиеся, услышав это, сначала растерялись, но Лю Пи быстро смекнул, что сделать.

— Заткнем скорее окно, чтобы стало темно, а потом откроем засов и спрячемся за дверь. Он войдет и увидит, что здесь пусто.

Пао схватил одно из одеял. Лю Пи подсадил его к окну, — ив фанзе сразу стало темно. Затем все трое спрятались в углу за дверью и осторожно отодвинули засов. Дунганин в это время, не найдя дверной ручки, налег плечом, чтобы высадить дверь. Она сразу поддалась, и он кубарем покатился на пол.

— У, чорт! — выругался он, поднимаясь, — я ду­мал, она заперта. Темно!

— И ничего нет, кроме пучка старой соломы, — прибавил он, пошарив в глубине и наткнувшись на солому, на которой раньше лежал Мафу.

Он сгреб ее в охапку и вышел на двор.

— Только это нашел? — раздался возглас у ко­лодца. — Стоило стараться!

— Если бы было больше, мы бы, пожалуй, оста­лись ночевать, — сказал другой.

Притаившись за дверью, рудокопы опять слы­шали разговор о наступлении китайских войск, о неудачных для дунган стычках с ними.

— Нам нужно убегать на Кобук, тогда солдаты не пойдут через пустыню, — сказал один из приезжих.

Тревожное ожидание кончилось, дунгане вско­чили на коней и ускакали.

Немного погодя прибежал запыхавшийся Хун.

— Я осмотрел заимку у песков, — заявил он, — она совсем исправна и колодец есть. Лое гово­рит, что можно было бы сейчас перекочевать, если хотите.

— Конечно! — обрадовался Лю Пи. — Сейчас опять были дунгане, а к ночи, наверно, приедут еще и уже останутся на ночлег.

Через четверть часа все четверо покинули заимку, спасавшую их целую неделю от осенних холодов и дождей и давшую Мафу  возможность

227

 

перенести болезнь. Теперь он шел, опираясь на Лю Пи, а мальчики гнали навьюченных ишаков. Пришлось пройти пять-шесть ли по полянам, рощам и кустам, которые совершенно скрывали новое убе­жище, отделяя его от большой дороги. По пути захватили лое, пасшего остальных животных, и Мафу мог взобраться на лошадь, так как уже устал.

Ферма на окраине песков имела обычный вид, но только двор и фанза были небольших размеров. В одном углу двора находилась отдельная загородка, внутри которой земля была густо усыпана овечьим пометом. Владелец фермы, очевидно, занимался раз­ведением баранов. Фанза оказалась тесной, но уют­ной. Провалявшись целую неделю на холодной земле, беглецы обрадовались исправному кану, ко­торый на ночь можно было топить овечьим поме­том, дающим сильный жар и мало дыма. Для жи­вотных нашелся крытый навес в углу между фан­зой и оградой. Ворота из ивовых прутьев с целой стеной колючих ветвей на гребне (очевидно, для защиты от волков) оказались достаточно проч­ными. Ночь великолепно провели на теплом кане.

Теперь не приходилось отгонять животных по­дальше на пастбище: они находили корм по сосед­ству, а с дороги их не могли заметить. Среди бли­жайших песчаных холмов повсюду во впадинах росли мелкая трава, песчаный овсец, верблюжья колючка, которыми лакомились ишаки.

— Вот только охотиться несколько дней нель­зя, — заявил Мафу. — С большой дороги могут услы­шать выстрелы и приехать к нам.

— У мальчиков есть луки и стрелы, — напомнил лое. — Они могут вспомнить свою удачную охоту в Дарбуты.

— Лук и стрелы остались на той заимке, я со­всем забыл о них, — сказал Хун.

— Завтра утром мы сбегаем туда и принесем их, — предложил Пао.

 

ПОДЗЕМНЫЙ СКЛАД

 

Рано утром мальчики побежали на первую за­имку за своим охотничьим вооружением. Когда ограда была уже в виду, из ворот выехал большой отряд всадников, очевидно, ночевавших там. Хун и Пао быстро нырнули в кусты и выждали некото­рое время, потом осторожно подкрались к воротам и заглянули во двор. Но внутри не было никого. Ночлежники оставили ясные следы своего пребыва­ния: обе двери в фанзу и чулан исчезли, очевидно, изрубленные на дрова. В чулане на полу еще тлела куча углей, показывая, что ночевали и здесь.

— Хорошо, что мы вчера ушли отсюда, — сказал Пао. — Они бы нас всех убили.

Едва успел Пао сказать это, как послышались топот, звяканье стремян, и в воротах появилось несколько всадников. Мальчики стояли в фанзе у дверей и едва успели отскочить в сторону.

— Вот мы и попались, — прошептал Пао в ужасе.

Хун окинул взглядом фанзу, ища места, чтобы укрыться. Взор его упал на черневшее топочное отверстие под каном.

— Лезь скорее туда, а я за тобой! Пао полез в топку, Хун вслед за ним.

Было так тесно, что лезли боком, кроме того, дунгане ночью топили, и топка еще не совсем остыла.

— Ой, я задыхаюсь, — пищал Пао, забравшийся за поворот дымового хода, головой вперед.

— Тсс... — прошептал Хун, поджавший ноги в самой топке.

В фанзу вошли два человека и уселись на краю кана; ноги одного из них приходились вблизи головы Хуна.

— Дай-ка табаку, — послышался голос, — поку­рим, здесь спокойно. Сегодня очень ветрено, и из трубки выдувает.

229

 

— На, бери! А тут, видно, кто-то ночевал, кан еще теплый.

— Наши, должно быть; у колодца и на дворе много конского помета.

Вошел третий и тоже присел покурить.

— Мой конь совсем устал, — заявил он. — Не знаю, дотянет ли до вечера. А нового раздобыть нельзя, все китайцы скрылись.

— В этом самом дворе, — сказал первый, — я двух китайцев прикончил и хотел бросить в колодец, да старший запретил: может быть, и нам еще вода понадобится, сказал.

— А теперь нам головы рубят, и наше дело проиграно, должно быть.

— Кто знает? Вот подойдут наши из Кульджи, опять будем наступать. Китайских войск, говорят, немного.

— Эй, эй, на коней! — раздался окрик со двора. Дунгане вышли, послышалась возня у колодца, топот. Потом все затихло. Хун вылез из топки и вы­глянул на двор.

— Пао, вылезай, уехали!

Но Пао не откликался.

— Скорее, Пао! Заснул ты там, что ли!

Не получая ответа, Хун полез в топку, схватил ноги Пао и с трудом вытащил его на пол фанзы; мальчик, весь перепачканный, лежал без движения. Хун начал поднимать его за руки, щекотать подо­швы, дуть в лицо, дергать за уши — ничего не помо­гало.

— Что такое? Он задохся, что ли, в топке? Вот беда! — проговорил растерявшийся мальчик.

Он повторил свои попытки привести Пао в чув­ство, и опять без успеха. Тогда он схватил Пао на руки и потащил к колодцу. В колоде было много воды, и Хун начал поливать целыми пригоршнями лицо и голову мальчика. Через некоторое время тот глубоко вздохнул, открыл глаза и пробор­мотал:

— Что ты со мной делаешь? Я весь мокрый.

230

 

— Ну, очнулся! Ты в топке начал умирать. Вста­вай, нам нужно бежать отсюда, не то опять придется лезть под кан.

Когда Пао совсем пришел в себя, Хун побежал в хлев, достал запрятанные под ясли лук и стрелы и вернулся. Пао встал с трудом, и Хуну пришлось вести его под руку.

Дотащившись до нового убежища, мальчики рас­сказали о своем приключении и подслушанных раз­говорах дунган. Лое объяснил им, что в глубине топки, наверно, остался угар, от которого Пао и по­терял сознание.

Весть о близости китайских войск, подслушанная мальчиками, заставила снова поднять вопрос о про­должении путешествия на юг.

— Я хорошо знаю наших солдат, — сказал Лю Пи. — Они не так жестоки, как дунгане, но по­пасться им в руки тоже не хорошо: своих же китай­цев грабят, отнимают лошадей, берут муку, хлеб, требуют табаку, денег.

— Хорошие защитники! — возмутился Пао.

— А ты забыл нашу пословицу; из хорошего железа не делают гвоздей, из хороших людей не делают солдат, — сказал лое.1

— Наш солдат — полунищий, полуголодный, лен­тяй, который на войне норовит удрать из боя, а в мирное время почти ничего не делает. Я тоже думаю, что нам с войском лучше не встречаться. Они отнимут у нас лошадь и ишаков, а если по­роются в вещах и найдут золото, так, пожалуй, убьют или в тюрьму отведут, скажут, что мы украли его на рудниках.

К вечеру мальчики принесли зайца, которого подстерегли в котловине среди песков, спрятавшись на гребне бархана и выждав в течение получаса, пока зверек не вышел из кустов на чистое место. После антилопы, добытой Мафу перед болезнью и   давно   съеденной,   беглецы   уже   не   видели

___________________

1Эта пословица характеризовала солдат императорского Китая, которые вербовались из бездельников, лентяев и разных неудачников.

231

 

мяса, и шашлык из зайца с приправой из дикого лука, собранного в песках, показался им очень вкусным.

После ужина Лю Пи вышел проведать животных и дать им немного корма. Ночь была темная и бур­ная; тяжелые тучи неслись по небу, накрапывал дождь, но изредка на несколько секунд показыва­лась молодая луна. В один из таких просветов Лю Пи, возвращавшийся уже к фанзе, заметил в одном из углов двора что-то темное, притаив­шееся.

— Уж не волк ли забрался сюда? — подумал он и, выхватив толстый сук из кучи топлива, напра­вился к подозрительному углу. Но едва он сделал несколько шагов, как темная масса выпрямилась, с проворством кошки полезла прямо на огра­ду и исчезла за ней прежде чем Лю Пи успел под­бежать.

— Как будто это был человек! — проворчал рудокоп. — Но как же мог он влезть на гладкую высокую стену?

Вернувшись в фанзу, он рассказал о виденном.

— Какой-нибудь бездомный китаец, беглец вроде нас, забрался во двор, — предположил лое. — На­деялся на ночлег. Ты в это время вышел во двор, вот ему и пришлось спрятаться.

— Или дунганин, отставший от своих и потеряв­ший коня, — заявил Мафу.

Утром осмотрели тот угол двора, где Лю Пи видел подозрительную тень. В ограде оказались не­большие выемки, по которым при известной ловкости можно было влезть наверх, что Пао и Хун проде­лали немедленно. На противоположной стороне снаружи также были подобные же выемки.

Этот угол отделялся от двора загородкой из жердочек, и на земле густо лежал овечий помет. На нем Мафу заметил следы человека. В одном месте помет, очевидно, разгребали. Под ним оказа­лась рыхлая почва. Попробовали покопать, и на не­большой глубине обнаружили деревянную площадку, закрывавшую   вход   в   подземелье   с   какими-то

232

 

мешками. Спустили на веревке Хуна. Подземелье имело форму кувшина с узким горлом; в нем были сложены лопаты, кетмени, топоры, грабли, несколько мешков с просом, два мешка с мукой, какой-то мяг­кий узел, корзина с луком и запертый замочком сундучок.

— Все это принадлежит хозяину фермы, — ска­зал лое. — Он спрятал свои запасы от дунган, а сам бежал с семьей и, если жив, вернется. Верно, он и приходил сюда проведать, цело ли его добро.

— Возьмем из склада немного муки и пшена, а хозяину положим золото по хорошей цене за эти припасы, — предложил Лю Пи.

Лое подсчитал, сколько должны стоить припасы по ценам лавочников на рудниках, затем пошел в фанзу отвешивать золото. Хуну бросили мешки, и он наполнил их мукой и пшеном. Лое принес зо­лото, завязанное в тряпочку, которую Хун привязал к замочку сундучка. Затем мешки и мальчика выта­щили из подземелья, закрыли дверь и тщательно засыпали ее землей и пометом.

 

ПАО И ХУН В ПЕСКАХ

 

Через несколько дней мальчики, тщетно потратив утро на преследование зайцев и фазанов по за­рослям вблизи фермы, после обеда отправились в пески, так как лое, пасший там ишаков, сказал им, что видел много зайцев. Но они не давали застать себя врасплох. При приближении охотников заяц, сидевший где-нибудь под кустиком, неожиданно вы­скакивал и, прежде чем мальчики успевали пустить стрелу, перемахивал через песчаный холм в следую­щую котловину, где повторялась та же история. Иногда зайцы выскакивали по два и по три, разбе­гаясь в разные стороны. Охотники разгорячились при виде такого обилия дичи и, поднимаясь с холма на холм, пересекая котловины, отошли далеко от фермы, потеряв ориентацию.

233

 

Наконец, Хуну удалось пустить стрелу в зайца, присевшего из любопытства на гребне холма.

— Вот у нас и ужин! — воскликнул мальчик с торжеством, поднимая добычу за уши.

Он забросил зайца на плечо, и оба охотника дви­нулись в путь, но через несколько шагов останови­лись в нерешительности.

— Куда нам нужно итти? — спросил Пао. — Со всех сторон одни и те же песчаные холмики.

— Нужно итти на запад, — ответил Хун.— Пески тянутся на восток от нашего жилища, утром солнце восходит из-за них.

— А где запад? Солнца уже не видно. Действительно,    солнце,    светившее   довольно ярко в начале охоты, исчезло в какой-то серой мгле.

Мальчики взбежали на вершину холма и стали осматриваться. В этот день воздух с утра был уже пыльный, и теперь даль совсем скрылась. Потонули в пыли и темные рощи Манаса, которые должны были быть видны на горизонте; исчез, конечно, и вы­сокий хребет Тянь-Шаня, видимый вдали только после дождей, очищавших воздух. Вблизи со всех сторон поднимались однообразные желтые пес­чаные холмы, на гребне которых только кое-где тем­нели пучок травы или кустик. Котловины с более густой растительностью остались позади, скрытые холмами.

— Ничего не видно, кроме песка, Хун! — вос­кликнул с отчаянием Пао. — Мы опять заблудились, как тогда на охоте возле Чий Чу.

У Хуна тоже защемило сердце при виде унылой песчаной пустыни, но он храбрился и сказал, смеясь:

— Помнишь, как лое рассказывал нам, что если человек заблудится, то стоит только поймать палоч­ника — знаешь, это странное  тоненькое насекомое, похожее на веточку или соломинку, — и он лапкой покажет, куда нужно итти. Они должны тут во­диться, я на-днях видел одного. Поищем тут внизу, где растет трава.

234

 

Мальчики сбежали в котловину, где им удалось поймать палочника, желтого, как стебель чия, на котором он сидел. Осторожно держа его в руке, они поднялись опять на вершину холма, и здесь Хун приоткрыл руку. Готовясь к прыжку, насеко­мое повернулось и подняло передние лапки в одну сторону.

— Вот туда надо итти! — воскликнул Хун и по­смотрел вдаль.

А там, сквозь мглу, чуть было видно на не­большой высоте над горизонтом какое-то светлое пятно.

— Видишь, видишь, там солнце! Палочник пока­зал верно. Мы спасены!

Выпустив насекомое, мальчики пустились в путь скорым шагом; им приходилось то спускаться в кот­ловины, то подниматься на холмы, и после долгой беготни за зайцами это вскоре утомило их. Пробе­жав с полчаса, они остановились для отдыха на одном из холмов и уселись лицом к путеводному светлому пятну. Хун был занят разглядыванием своего зайца, но Пао смотрел на пятно и обратил внимание на то, что оно стало светлее и как будто стояло выше, чем раньше.

— Слушай, Хун! — воскликнул он с тревогой. — Мне кажется, что это солнце не заходит, а подни­мается. Между тем теперь не утро, а вечер.

— Какой вздор! — рассердился Хун. — Тебе это только показалось.

Он вскочил и побежал дальше, Пао за ним. Но теперь и Хун стал следить за светлым пятном и через четверть часа убедился, что оно, действительно, поднимается выше. Он еще не верил себе и продол­жал итти, хотя медленно и с остановками.

Прошло четверть часа, и из-за серой завесы выплыл тусклый ущербный лик луны.

— Хун, — воскликнул Пао, — теперь ты видишь? Это не солнце, а луна, и твой глупый палочник только спутал нас.

— Вижу, — ответил Хун сердито, — но теперь я и сам знаю, куда нам нужно итти.

235

 

Он круто повернул и пошел назад, почти побе­жал, так что Пао едва поспевал за ним.

Пока мальчики шли на восток, поднявшийся ве­тер дул им в спину, теперь же он дул в лицо и бы­стро усиливался: начинался хый-фын. На высоте холмов против него было уже трудно итти, и маль­чики останавливались в каждой котловине, чтобы передохнуть.

Уйдя на восток, они перебрались в совершенно бесплодную песчаную пустыню, где не только на холмах, но и в котловинах не было никакой расти­тельности. Холмы превратились в настоящие бар­ханы — песчаные волны с пологим наветренным и крутым подветренным склоном, на последнем песок был совершенно рыхлый и осыпался под ногами, пока они с трудом поднимались вверх.

Когда они шли на восток, то поднимались по пологим наветренным склонам, на которых песок был уплотнен, так что ноги почти не оставляли сле­дов, а катиться вниз по крутым подветренным склонам вместе с теплым песком им доставляло даже удовольствие. Теперь же, с трудом карабкаясь вверх по этим рыхлым откосам, они встречались на гребне и пологом склоне с напором бури, кото­рая несла мелкий песок, засыпая глаза, рот и уши. Губы быстро обсохли, на зубах скрипели песчинки, глаза начинали болеть. С острого гребня барханов ветер срывал струйки песка; барханы задымились, мгла стала желтой и сумерки начали сгущаться. Повернувшись на одной из остановок спиной к ветру, путники заметили, что исчезла в желтой мгле и луна.

Чем дальше, тем медленнее шли они. Каждый подъем на крутой склон бархана продолжался минут пять, а на гребне они отвоевывали каждый шаг, нагнувшись вперед и борясь с ветром. Быстро тем­нело, а старые следы уже совершенно замело.

— Нет, мы не дойдем сегодня до фермы! — заявил, наконец, Хун, остановившись в котлови­не. — Мы еще не дошли до места, где поймали этого проклятого палочника.  Видишь, нигде нет

236

 

...барханы задымились, мгла стала желтой и сумерки начали сгущаться

 

ни кустов, ни травы. Только промучились даром все это время.

— Что же нам делать? — прошептал Пао, еле ворочая языком.

— Дождемся утра, отдохнем.

— Но мы замерзнем, ветер холодный, а топлива нет. И я страшно хочу пить.

— Зароемся в песок, он еще теплый, и будем спать.

— А волки?

— В такую бурю волки не станут рыскать, да и не найдут нас, если мы зароемся.

Мальчики быстро зарылись в песок на дне кот­ловины, где ветер налетал только порывами сбоку. Они легли рядом, лицом в сторону ветра, надвинув свои войлочные шапочки на глаза, а на грудь по­верх песка положили зайца, который защищал их лица от песчинок и давал возможность свободно дышать. От ходьбы они сильно согрелись, песок был еще совсем теплый, только давил им ноги и живот, где они нагромоздили его кучей. Пао быстро заснул. Хун сначала боролся со сном, но усталость взяла свое. В песке было тепло и мягко, ветер как будто ослабевал. Стало совершенно темно, и Хун тоже заснул.

 

ПОСЛЕДНИЕ ШАГИ

 

Нa ферме в этот вечер тоже было приключение. Когда солнце скрылось во мгле, Лю Пи сразу понял, что будет хый-фын, и пошел искать лое, пас­шего животных по соседству. Мафу проводил боль­шую часть дня на кане, поправляясь после болезни. Загнав животных под навес, Лю Пи занялся приго­товлением ужина, пока еще не стемнело, так как освещать фанзу им было нечем, кроме огня, горев­шего под каном.

— Что-то наши ребята замешкались, — заметил Лю Пи, поставив котелок на огонь и принявшись за

238

 

приготовление теста для лапши. — Надо бы сходить на вершину холма, посмотреть, не идут ли. Скоро хый-фын налетит.

Лое пошел на разведку и взобрался на ближай­ший высокий холм, чтобы обозреть окрестности. Мальчиков он не увидел, но сам в синей курме хорошо выделялся на желтом фоне песков. Соби­раясь спуститься, он вдруг заметил двух всадников, ехавших по направлению к ферме. На них нетрудно было различить дунганские шапки и ружья за спиной.

Лое стремглав помчался вниз и едва успел за­крыть ворота и заложить их толстой жердью, слу­жившей прочным запором, как подъехали всадники. Их головы виднелись над стеной колючки, которая венчала плетень ворот. Лое успел присесть у ограды и не был виден дунганам.

— Эй, ты, китайская морда! — закричал один из них. — Открывай сейчас ворота!

Мафу и Лю Пи в это время находились в фанзе, дверь которой была открыта и обращена прямо к воротам.

— Ну, скорее, черепашьи яйца, поворачивайтесь, встречайте гостей! — сердились всадники.

Мафу приготовил ружье, поставил его на сошки в глубине фанзы и насыпал свежего пороху на полку.

— Если они начнут ломиться, я буду стрелять, — заявил он.

— А если их много? — спросил Лю Пи.

— Поди, скажи им, что у нас нет ни корма, ни воды, а вот возле дороги другая ферма, где все ночуют.