ЖУРНАЛ "ВРЕМЯ И МЫ"
(№6, 1976)

 

 

Журнал литературы и общественных проблем "Время и мы, №6" (апрель 1976; PDF 2,3 mb) — прислал Давид Титиевский

Содержание:

ПРОЗА

Борис Хазанов*
"Час короля" ... 3

Михаил Шульман
"Реб Нухем" ... 72
"Командарм у параши" ... 87

ПОЭЗИЯ

Анри Волохонский
"Трели бакалавра" ... 99

Илья Рубин
"Горечь памяти" ... 103

ФИЛОСОФИЯ И ПУБЛИЦИСТИКА

Андрэ Львов
"Искусство, наука и игра" ... 108

Александр Воронель*
"Время размышлять" ... 125

РЕЛИГИЯ

Рабби Адин Штейнзальц
"Грех и искупление" ... 131

Мартин Бубер
"Путь человека" ... 136

КРИТИКА

Аркадий Белинков*
"Проглоченная флейта" ... 152

ИЗ ПРОШЛОГО

Фаина Баазова
"Прокажённые" ... 173

Коротко об авторах ... 212

Digest of the sixth issue of "VREMIA I Ml" ("Time and We") ... 215
----------------
* Произведения этого автора см. в нашей библиотеке

      Фрагмент из рассказа М. Шульмана

      Сорок седьмая камера ожидала выписки продуктов из тюремного ларька.
      Мы были лишены права на посылки из дома. Никаких передач. Никаких свиданий. Никакой переписки. И никаких подушек, матрацев, одеял, бумаги, карандашей... Ничего. Лишь раз в месяц родным разрешали делать микроскопические денежные переводы на лицевые счета арестованных. У некоторых деньги были изъяты во время обысков при аресте. И они попадали на лицевые счета. Что и говорить, порядочек образцовейший!
      Кое у кого вовсе не было денег. Не оказалось при аресте, не было ни родных, ни семьи, а от иных отказались любимые женушки, не дожидаясь окончания следствия. Ну, и еще иногородние, не москвичи.
      Благою Попову следователь сообщил, что от него отказалась на второй день после ареста жена — Рика Куусинен. Но Благой не дрогнул. Держался в Бутырской тюрьме с не меньшим достоинством, чем в Моабитской, в 1933 году, по обвинению в поджоге рейхстага вместе с Георгием Димитровым и Таневым. И здесь, в Бутырке, следователь не раз говорил Благою Попову с угрозой:
      — Это тебе не Лейпцигский процесс. Не Моабит, где вы жили словно на курорте, здесь ты у меня заговоришь, скотина...
      С разрешения начальства мы создали "Комбед", то есть Комитет помощи бедноте. Трогательная забота о людях, не имевших денег. Как же, гуманность все-таки.
      Люди денежные, прозванные "капиталистами", при выписке продуктов из ларька выделяли для неимущих десять процентов.
      В такие дни оживлялись наши камерные мальчишки. Их было человек пятнадцать. Кто бы мог прислать им деньги, когда папы и мамы на их глазах были арестованы как враги народа? 12, 13 и 14-летних "преступников" на допросы не вызывали, а время от времени забирали для отправки — как мы потом установили — в детские колонии, а на их места сразу же поступали новенькие мальчики, начисто растерянные. Их появление камера встречала пасмурным молчанием. У большинства были дома дети, и кто знает, что там с ними?
      Новый арестованный Бутягин произвел на всех неприятное впечатление.
      Мальчишки разглядывали Бутягина с любопытством и восторгом. "Командарм, — ого-го, сам Киров был у него членом реввоенсовета, шутка ли!"
      Мы дали Бутягину лучшее место на общих нарах из уважения к его возрасту и заслугам, и многие, долго ожидавшие своей очереди на лучшие места, безропотно с таким решением согласились.
      Один из бывших военных узнал Бутягина, бросился к нему... и тут же осекся. Бутягин отвернулся и сказал с расчетом, чтобы услыхала вся камера:
      — Извините, я вас не изволю знать... что-то не припомню. И вообще у меня нет никакого желания разговаривать с врагами народа. Ясно?
      Сто девяносто восемь иронических, презрительных, злых и снисходительных улыбок. Больше снисходительных. Песенка старая, хорошо всем знакомая. С большинством из нас на первых порах такое бывало, когда мы впервые переступили порог тюремной камеры... Но у Бутягина это прозвучало как-то особенно: неприятно-высокомерно, оскорбительно и обидно. Мальчишки сникли. Их первоначальный восторг был погашен, словно ведро ледяной воды было вылито на горящую спичку.
      — Да... — сказал кто-то растянуто.
      Люди стали расходиться по своим местам. Жизнь потекла установленным порядком.
      При выписке продуктов из ларька Бутягин наотрез отказался выделить что-либо в Комбед.
      — Дорогой, — обратился к Бутягину Благой Попов, — вы, вероятно, считаете себя коммунистом? А?
      — Только поэтому, — желчно выпалил Бутягин, — у меня нет никакого желания кормить за свой счет врагов народа.
      Под сдержанный шум высоченный Трояновский, бывший ответственный сотрудник американского торгпредства, резко поднялся на ноги и, став в театральную позу, очень похожую на позу Качалова в роли Барона в пьесе Горького "На дне", сказал Бутягину со слезой в голосе:
      — Ах! Ах, сжальтесь над нами, несчастными врагами народа, и выделите для нас, неимущих, хоть что-нибудь. Очень просим вас, паршивый сталинский пес! Коммунист, называется!
      — Да, коммунист, а что? — зло и резко бросил Бутягин.
      Трояновский мгновенно очутился рядом с Бутягиным, сокамерники двинулись за ним следом, готовые...
      — Как у тебя повернулся язык, негодяй, отказать в помощи голодным людям, вот этим истощенным мальчишкам? Ведь даже тюрьма нас кормит, врагов народа...
      И, резко повернувшись, Трояновский грубо набросился на стоящих за его спиной.
      — А вы чего? Сырым мясом запахло? А ну, на свои места, "помощнички", без вас обойдусь. Озверели, что ли? Ну!
      Никто не тронулся с места. Трояновский быстро повернулся к Бутягину и подчеркнуто-отчетливо произнес:
      — Садануть бы тебе по твоей противной харе... Короче, предлагаем тебе пошевелить своими тощенькими извилинами.
      — Откуда они у него? — вмешался Благой Попов. — И не в извилинах дело — совесть у него требует ремонта...
      — От избытка марксической ортодоксальности, — добавил бывший слесарь автозавода имени Сталина, — она у него надтреснулась.
      Вся эта сцена на Бутягина не произвела решительно никакого впечатления.
      — Своих решений я не меняю, — сказал он твердо и спокойно, — знаться и разговаривать с вами, а уж тем более кормить — не желаю. Ясно? Не буду я кормить тех, кто в девятнадцатом году рубил наши головы!
      — Вы сволочь, а не большевик, — крикнул ему один из мальчишек, — мой папа бы...
      — Славка! Да ты что? Не смей реветь, не унижайся. Прекрати, ну!
      Тишину нарушил вопрос Благоя Попова:
      — Интересно, а какое решение примет наш уважаемый староста камеры?
      Я не сразу нашел, что ответить.
      — Бутягин нарушил тюремный режим, и я его лишаю права на выписку продуктов из тюремного ларька. А если он захочет, мы можем ему выделить кое-что из фонда Комбеда.
      Одобрительное гудение и смех. Затем в адрес Бутягина посыпались уничтожающие реплики, возгласы и угрозы. Я ожидал успокоения, а назревала опасность расправы…

Страничка создана 1 апреля 2010.