Новинки
 
Ближайшие планы
 
Книжная полка
Русская проза
ГУЛаг и диссиденты
Биографии и ЖЗЛ
Публицистика
Серебряный век
Зарубежная проза
Воспоминания
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное



    Источник: "Распятые", автор-составитель Захар Дичаров.
    Изд-во: Историко-мемориальная комиссия Союза писателей Санкт-Петербурга,
    "Север-Запад", Санкт-Петербург, 1993.
    OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 21 декабря 2002.

    Татьяна Григорьевна Гнедич

    (1907-1976)

      Комитет
      Государственной безопасности СССР
      Управление по Ленинградской области
      11 марта 1990 года
      № 10/28-517
      Ленинград

          Гнедич Татьяна Григорьевна, 1907 года рождения, уроженка м. Куземен, Зеньковского уезда, Полтавской губернии, русская, гражданка СССР, беспартийная, писатель-переводчик, проживала: Ленинград, ул. Садовая, дом 63, кв.16.
          Арестована 27 декабря 1944 года Управлением НКВД по Ленинградской области и Ленинграду. Обвинялась по ст. 19-58-1а УК РСФСР (покушение на измену Родине), 58-10 (антисоветская агитация и пропаганда), 58-11 (организационная деятельность, направленная к совершению контрреволюционного преступления).
          Приговором Военного Трибунала войск НКВД от 26 февраля 1946 года определено: Гнедич Т. Г. лишить свободы в исправительно-трудовых лагерях сроком на 10 лет с последующим поражением в правах сроком на 5 лет.
          Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 23 июня 1956 года приговор Военного Трибунала войск НКВД Ленинградского округа от 26 февраля 1946 года в отношении Гнедич Т. Г. отменен, и дело прекращено за отсутствием в ее действиях состава преступления.

      Из материалов дела

            Гнедич Т. Г. в Ленинград приехала в 1926 году. В 1930 году поступила на филологический факультет ЛГУ.
            Одновременно работала машинисткой в Госбанке и после 1932 года литературным консультантом в Ленинградском издательстве художественной литературы.
            По окончании ЛГУ (в 1934 году) преподавала английский язык и читала лекции по истории английской литературы в Восточном институте, в 1-м и 2-м Педагогических институтах, а также работала над стихотворными переводами в секции переводчиков при СП.
            С 1937 по 1941 год - аспирант ЛГУ.
            Всю блокаду прожила в Ленинграде.
            С 8 августа 1942 года по 8 марта 1943 года работала переводчиком в Красной Армии.
            С 8 марта 1943 года - корректор в журнале «Пропаганда и агитация».

    ПОДВИГ

          В конце 1957 года я, тогда еще совсем молодой, начинающий поэт-переводчик, пришла в Дом писателя на секцию художественного перевода, где в тот день состоялся творческий вечер Татьяны Григорьевны Гнедич. Мне уже приходилось слышать это имя. Незадолго до того, в доме у Ефима Григорьевича Эткинда мне как-то очень торжественно протянули несколько листков и со значением сказали:
          - А это кусок из «Дон-Жуана» в переводе Гнедич!
          Тогда я ничего не поняла. Дон-Жуанов, как известно, в западной литературе много. А Н. И. Гнедич, современник Пушкина, вроде бы ни одного из них не переводил. Нашли его неизвестный перевод? Ефим Григорьевич по моей реакции понял, что я не в курсе, и сердито усадил меня читать рукописный отрывок. «Дон-Жуан» оказался байроновским.
          - Ефим Григорьевич! - воскликнула я.- Да ведь это же можно читать! «Вот стихи, а все понятно, все на русском языке!» Словно и в самом деле Байрон по-русски заговорил!
          - Эта книга скоро выйдет,- обрадовал он меня.
          И вот сижу в Красной гостиной на творческом вечере Т. Г. Гнедич, автора того перевода. Признаться, я была разочарована. Одета Татьяна Григорьевна была по-старушечьи, в темное. Смущенно, близоруко щурилась, говорила неуверенным голосом, да еще «с малороссийским» акцентом. (Впоследствии Т. Г. говорила, что это язык ее детства - она выросла в Полтавской губернии, и акцент проявлялся у нее в минуты сильного волнения.) Было заметно, что ей не очень-то уютно быть в центре всеобщего внимания. Но вот она придвинула к себе листки рукописи, начала читать, голос сделался таким же язвительным, изящным, величественным, как ее октавы. В эти минуты она была очень похожа на карандашный портрет, который сделал с нее Н. П. Акимов.
          После 1955-1956 годов в нашей жизни зазвучало слово «реабилитированные»,- люди, которые когда-то были невинно осуждены, однако я не представляла себе масштабов и значения этих событий. Да, в Союзе писателей появилось много пожилых, седых, по виду много переживших, но мне это не было особенно заметно, потому что я в те годы только начинала ходить на собрания секций и понятия не имела, что совсем недавно этих людей тут не было. Не сразу я поняла, что и Татьяна Григорьевна Гнедич - из этих же людей. Пока только я осознала, что Т. Г.- пожилой и больной человек. Она жила в Пушкине и сначала беспокоилась, как будет возвращаться домой одна после занятий семинара английской поэзии, но выход скоро нашелся. Раз в месяц мы сами приезжали к ней в Пушкин и проводили занятия у нее дома, а второй раз ее провожал наш товарищ Володя Васильев, который тоже, по счастью, жил в Пушкине. Многое удивляло, когда мы бывали у нее в Пушкине. Обстановка в комнате, которую она занимала в коммунальной квартире на Московской улице, была почти антикварной: огромные напольные часы старинной работы, небольшой круглый стол, вокруг которого мы усаживались на высоких старинных стульях с кожаными сиденьями и резными спинками. Стол был вечно завален книгами, бумагами, словарями, но мы каким-то образом умудрялись раскладывать на нем свои рукописи, подлежащие обсуждению. Тетушка Татьяны Григорьевны Анастасия Дмитриевна во время наших занятий сидела тут же в комнате: просто ей некуда больше было деваться. Во время обсуждений Татьяна Григорьевна часто апеллировала к ее мнению - как скоро стало понятно, из чистой вежливости. И был у Татьяны Григорьевны еще один член семьи - ее муж Георгий Павлович, который оказался... простым электромонтером. Долго мы не могли понять, что же связывает воедино это «сборное» семейство. Да позднее еще появился высокий красивый подросток - Анатолий, которого Татьяна Григорьевна называла своим сыном. Правда, потом ей дали еще одну комнату в той же квартире, но места все равно было мало: кроме людей, там еще жили кошка (часто с котятами) и огромный волкодав «Чалый». Уживались все не без труда, всех объединяла сама хозяйка.
          Мы бывали в этой комнате не только на общих занятиях. Татьяна Григорьевна охотно приглашала нас на индивидуальные консультации, когда кто-то из нас испытывал потребность поделиться своими переводами или стихами. Постепенно мы все становились не только учениками, но и друзьями ее. Она всегда была готова поддержать любого из нас в трудную минуту. Потом, уже в конце 60-х годов, когда наш семинар перестал собираться, а Татьяна Григорьевна набрала более молодых учеников, мы всегда были желанными гостями в ее доме, который перебазировался на улицу Васенко, там ей дали квартиру из трех комнат. И вот тогда постепенно узнавалась мне биография Татьяны Григорьевны Гнедич, и я не уставала удивляться этой необыкновенной, светлой и мудрой личности.
          Татьяна Григорьевна Гнедич родилась 18 января 1907 года на Полтавщине. Она принадлежала к древнему дворянскому роду, из которого вышел и современник Пушкина, переводчик «Илиады» Гомера Н. И. Гнедич, из той же семьи был искусствовед и автор «Истории искусств» П. П. Гнедич.
          Уже после революции студентку ЛИФЛИ Татьяну Гнедич чуть не исключили за то, что она «скрыла свое дворянское происхождение». Она сказала:
          - Помилуйте, да как же это Гнедичи могут скрыть дворянское происхождение?
          И тогда ее захотели исключить за то, что она кичится таким происхождением. К счастью, обошлось...
          Отец ее был преподавателем английского языка и инспектором народных училищ.
          - Он занимал ту же должность, что и отец В. И. Ленина,- говорила об этом Татьяна Григорьевна.
          И за это ей тоже досталось на одной из «чисток» в университете:
          - Как вы можете сравнивать!
          Родилась она слабой, болезненной, с врожденным пороком сердца. Часто я от нее слышала:
          - Когда я была маленькая, мне постоянно говорили: «Танечка, не беги за мячиком: ты умрешь». А когда арестовали, никто не говорил: «Танечка, не ходи в этап: ты умрешь!» «Танечка, не спи в камере на сыром каменном полу: ты умрешь!» Ничего, обошлось...
          Девочка увлекалась стихами, рисованием, иностранными языками. Английскому ее учил отец, французскому - мать. Перед самой революцией семья переехала в Одессу. В 1920 году отец ушел из дому обменивать вещи на продукты - и не вернулся; никто так и не узнал, что с ним случилось. С 13 лет, чтобы помочь матери, давала уроки английского. Позже они стали добиваться разрешения выехать в Петроград. Помог Г. М. Кржижановский: он вспомнил, что до революции отец Татьяны Григорьевны прятал у себя социал-демократов, которые скрывались от полиции. В Петрограде Татьяна Григорьевна поступила в ЛИФЛИ. По возрасту она была старше большинства однокурсников, да и выглядела старше своего возраста. В 1939 году она поступила в аспирантуру. Одновременно работала - преподавала английский в 1-м Институте иностранных языков.
          Началась война. В июле 1942 года Т. Г. Гнедич была мобилизована на должность переводчика в спецредакцию 7-го отделения политуправления Ленинградского фронта. Но немецкий она знала пассивно, поэтому скоро ее перевели в разведуправление Балтфлота, где она смогла принести большую пользу своим знанием английского. Тогда же Гнедич стала переводить на английский стихи ленинградских поэтов, чтобы познакомить наших союзников с русской поэзией: то были стихи А. Прокофьева, В. Инбер, А. Ахматовой. Ей дали консультанта - англичанина, бывшего матроса королевского британского флота по фамилии Уинкот, он жил в Ленинграде еще до войны. Вот дружба с этим Уинкотом и послужила главной причиной последующих неприятностей. Уинкот часто говорил:
          - Ну, Татьяна Григорьевна, кончится война, я вас приглашу и вы поедете ко мне в Лондон.
          Ей очень хотелось поехать - и она с кем-то поделилась такой перспективой. К Татьяне Григорьевне в гости стала приходить какая-то странная женщина, которая ее обо всем выспрашивала - это была провокаторша. Гнедич об этом догадывалась, но это не помешало ей начать ходить в Большой дом и наводить справки о своем знакомом, немце по национальности, который исчез в начале войны. Дело в том, что Гнедич чувствовала себя очень одинокой, во время блокады умерла ее мать. К 1944 году Гнедич демобилизовали, она начала работать в пединституте им. А. И. Герцена на факультете иностранных языков. Чувствовалось, что война идет к концу. Ко многим стали возвращаться с фронта раненые мужья, братья. А Гнедич по-прежнему оставалась совсем одна. Она продолжала ходить в Большой дом и спрашивать, куда делся некий Аксель Витберг, жив ли он. Молоденький красноармеец сочувственно предупреждал (с «малороссийским» акцентом):
          - Та кто ж он вам, цей Витберг? Друг чи муж? Не ходите вы лучше сюда! Себе хуже сделаете!
          А она не могла не ходить...
          В один из зимних вечеров Гнедич должна была встретиться с Уинкотом, чтобы вместе ехать в командировку в Москву. Уинкот ждал долго.
          - Где же эта Гнедич? Что за фокусы? - недоумевал он.
          А Татьяна Григорьевна между тем была тоже на вокзале. Как только она приехала, к ней подошел милиционер:
          - Вы Гнедич? Пройдемте со мной, будет проверка документов.
          - У всех? - недоверчиво спросила она.
          - У всех.
          Ее провели в большое пустое помещение, велели сесть и ждать. Милиционер тоже сел. Время бежало.
          - Скоро ли? - заволновалась Татьяна Григорьевна.- Поезд уйдет!
          - Скоро, скоро.
          Милиционер быстренько куда-то позвонил:
          - Ну, давайте быстрее, она уже беспокоится.
          И тут Татьяна Григорьевна все поняла. «Господи,- подумала с облегчением,- так вот это что! Ну, слава богу, наконец-то!»
          А Уинкота арестовали сразу по приезде в Москву.
          Сначала Гнедич сидела в одиночке во внутренней тюрьме НКВД на ул. Воинова, в так называемой «Шпалерке». Однажды среди заключенных прошел слух, что одна женщина в тюрьме умерла, ее родные просили выдать им тело, чтобы похоронить по-человечески. Им в этом отказали, похоронили умершую прямо на огромном тюремном дворе, не отметив даже холмиком. И тогда Татьяна Григорьевна дала себе слово: ни за что не умру здесь. Выдержу все, но не доставлю палачам такого удовольствия.
          Когда Гнедич вызывали к следователю на допросы, она отказывалась отвечать ему. Следователь добивался признания в том, что она собирала шпионские сведения. Она отвечала:
          - Да, для вас.
          Еще она говорила:
          - Вы и подобные вам давно растоптали все ленинские заветы.
          Держали Гнедич по-прежнему в одиночке. Чтобы скрасить долгие часы в камере, она стала вспоминать те две песни байроновского «Дон Жуана», которые знала наизусть.
          Татьяне Григорьевне дали нового следователя. Он сумел найти с непокорной заключенной контакт. Дал ей листок протокола допроса, чтобы она заполнила в камере. А в камере Татьяна Григорьевна заметила, что вместо одного листочка он по ошибке дал ей целых два. На одном из них бисерным почерком записала около тысячи стихотворных строк перевода. Может быть, удастся сохранить их. Не раз я потом видела этот многострадальный листок - прочесть стихи можно было только с помощью сильной лупы, но записаны они были четко. Гнедич показывала листок только из своих рук, не разрешая до него дотронуться - берегла...
          Следователь хватился «лишнего листка и потребовал его вернуть: все выдается ему под отчет. Гнедич объяснила, что не может вернуть, так как листок у нее использован.
          - Для чего?
          Пришлось сознаваться. Следователь неожиданно заинтересовался и выразил желание прочесть стихи.
          - Что вам нужно для продолжения работы? - спросил он, прочтя.
          - Письменные принадлежности, роман Байрона и англо-русский словарь,- был ответ.
          - Все это будет вам предоставлено. По мере работы отдавайте листки мне. Когда вас отправят на высылку, я отдам вам весь пакет и на нем напишу: «Не отбирать и не читать».
          И жизнь Татьяны Григорьевны в одиночной камере наполнилась смыслом - да каким! Не раз она вспоминала впоследствии:
          - Вряд ли я имела бы возможность сделать этот перевод, если бы мне не предоставили такой великолепной возможности остаться наедине с моим дорогим Джорджем Гордоном на целых два года!
          Вероятно, в одиночестве, в тесной камере, у Гнедич возникло то интимное ощущение личной близости к великому английскому поэту, о котором она потом говорила всю жизнь и которое выразилось в стихотворении, написанном в те дни:

      Гордон мой дорогой! Я счастлива, смотри,
      Ты послан мне самой судьбою.
      Ни злые палачи, ни глупые псари
      Не разлучат меня с тобою.
      
      Как больно, тяжело и холодно. Устав
      От вероломства и коварства,
      Я пью, мой милый друг, вино твоих октав,
      Как чудотворное лекарство.
      
      Нам будет хорошо с Кипридою втроем
      На новоселье этом странном.
      Целуй меня, мой друг! Мы сына назовем
      Назло уродам - Дон-Жуаном!

          После одиночного заключения Татьяну Григорьевну перевели в лагерь под Бокситогорском. Очевидно, во время этапа в лагерь случился эпизод, о котором она вспомнила незадолго до смерти. Она сидела у себя в комнате больная, с опухшими ногами. Я приехала ее навестить. Мы пили чай на табуретке, придвинутой к ее креслу. Пес Чалый, расхаживая по комнате и размахивая хвостом, сбил пустую чашку и та разбилась. Татьяна Григорьевна непроизвольно вздрогнула, а ее приемный сын Толя, который не больно-то с нею церемонился, насмешливо заметил:
          - Подумаешь, чашка разбилась!
          Спокойно и сосредоточенно, обращаясь только ко мне, она начала рассказывать:
          - Однажды нас гнали этапом. К вечеру привели в здание бывшей казармы на ночевку. Там был холодный, бетонный пол. Нас заставили раздеться до рубашек и целый час приказывали стоять неподвижно на голом полу босиком. Через час велели снова одеваться. Я ведь тогда весь этот час не шелохнулась даже. Скажите, Галочка, после того, как такое выдержала, имею я право вздрогнуть, если разобьется чашка?
          В Бокситогорском лагере Т. Г. Гнедич встретилась с Руфью Александровной Зерновой, арестованной позже. Они были знакомы по университету. Слухи о переводе «Дон-Жуана» Гнедич просочились на волю. Еще до ареста Зернова слышала историю «тюремного» перевода, который был послан на отзыв к профессору А. А. Смирнову. Отзыв был: гениально! Хотя на похвалы А. А. Смирнов был весьма скуп. Все поверили, что гениальный перевод будет основанием к освобождению - во всяком случае, к смягчению участи. Но тогда еще не было известно, что грянет 1949 - Р. А. Зернова была арестована. Она встретила Т. Г. Гнедич в пересыльной тюрьме и спросила, как же ее перевод, неужели не помог? Та только рукой махнула.
          В лагере Т. Г. Гнедич из-за порока сердца не работала на лесоповале. Она не попала даже в пошивочную мастерскую, где инвалиды-заключенные шили рукавицы, а оказалась в группе самых слабых, занятых только уборкой помещения, немощных старух. Когда заключенные возвращались в бараки после работы, уборщицы старались не попадаться никому на глаза. Но Татьяна Григорьевна часто читала по вечерам стихи - она многое помнила наизусть. Все собирались вокруг нее. Потом она стала руководить самодеятельностью заключенных. Искусство скрашивало лагерную действительность, помогало людям выживать, доставляло минуты радости. В деятельности этого рода сказывался педагогический талант Т. Г. Гнедич.
          Вот на подготовке этих лагерных спектаклей она и познакомилась с членами своей будущей семьи - пожилой Анастасией Дмитриевной, которую впоследствии называла тетушкой, и с Георгием Павловичем, ставшим ее мужем, что после реабилитации немало шокировало многих знакомых.
          - А что мне было делать? - говорила она потом мне.- Я ведь не знала, что предстоит полная реабилитация, освобождение. Я думала, в ссылку куда-то придется поехать. А со старичком-то все легче, чем совсем одной. А Егорушка любил меня, да и я его.
          Да, семья производила странное впечатление со стороны. Властная крутая Анастасия Дмитриевна не жаловала Георгия, который любил выпить. Избалованный Анатолий терпеть не мог их обоих. Но Татьяна Григорьевна не только объединяла эту разношерстную компанию, она незаметно и неназойливо ею управляла - и радовалась, что не осталась под старость одна.
          Однажды в квартире Т. Г. Гнедич раздался телефонный звонок:
          - Могу я попросить Татьяну Григорьевну Гнедич? - спросил мужской голос.
          - Да, я вас слушаю.
          - Это Николай Павлович Акимов. Вам что-нибудь говорит мое имя?
          Разумеется, это имя говорило ей очень многое: еще до войны Гнедич видела все основные спектакли Театра комедии.
          - Как вы думаете, зачем я вам звоню? - спросил Акимов.
          - Неужели... быть может - неужели вы хотите поставить комедию Грильпарцера, которую я недавно перевела?
          Ей, конечно, сразу показалось такое предположение невероятным, пьеса не больно-то интересная, а других она никогда не переводила.
          - Нет, не Грильпарцера,- был ответ. Акимов назвал «Дон-Жуана».
          - А что вы удивляетесь? - спросил он.- «Дон-Жуан» просто создан для сценической постановки. С одной стороны, там есть динамичное действие. С другой - блестящие диалоги. И с третьей - лирические отступления, яркие философские и политические высказывания, которые будут произносить чтецы.
          Спектакль получился по-акимовски блестящий, яркий, остроумный. «Дон-Жуан» как бы получил на сцене вторую жизнь. В нем играли лучшие актеры театра: Юнгер, Воропаев, Уварова, Колесов, Зарубина, Милиндер. Но еще радостней для Т. Г. Гнедич оказалась дружба с этими актерами и, главное, с самим Н. П. Акимовым. Она часто ездила в театр во время подготовки спектакля, специально написала к нему пролог и эпилог в великолепных октавах, часто бывала на репетициях. Когда в 1964 году вышло второе, исправленное издание «Дон-Жуана» в Худлите, Т. Г. Гнедич подарила по книге всем актерам, участвовавшим в спектакле, и каждому написала на память по октаве, а кому и больше. Вот, например, октавы, посвященные Николаю Павловичу Акимову:

      Ах! Я пристрастна к имени «Акимов»,
      Мне с юности был дорог этот звук.
      В нем озорство ума неукротимо,
      В нем хитрая крылатость, милый друг!
      На жизненном балу неутомимо
      Вальсируя, чертя за кругом круг,
      Он появляется, держа за талию
      Злодейку-чародейку музу Талию.

          Все они оказались единомышленниками: и Байрон, и Н. П. Акимов, и Т. Г. Гнедич. Их дружба продолжалась до самой смерти Акимова и принесла обоим немало радости. Однажды Гнедич с гордостью показала карандашный портрет, сделанный Акимовым. Есть еще портрет, выполненный маслом, он висит в музее Театра комедии. Тот мягче, величественней. Когда случается бывать в этом театре, я непременно захожу в музей, стою у этого портрета и вспоминаю еще третий облик оригинала, домашний: в темном старушечьем платье, с близоруким прищуром, светлые волосы сзади сколоты шпильками в узел. Часто, бывало, звонишь ей, а она отвечает таким слабым усталым голосом, что сердце сжимается:
          - Татьяна Григорьевна, вы больны?
          - Да, я что-то неважно себя чувствую,- отвечает она.- А что вы хотели?
          - Да нет, ничего,- говоришь смущенно.- Поправляйтесь.
          - Ну, уж коли позвонили, так вам, верно, что-то нужно? Вы, наверно, хотели приехать?
          - Да, хотела, но раз вы больны...
          - Нет, вы все-таки приезжайте.
          - Но вы плохо себя чувствуете!
          - Это неважно. Пока доедете до Пушкина, я приму лекарство, полежу, мне и станет полегче. Почитаете мне, что там у вас.
          Она встречала меня слабая, с утомленным лицом, с черными кругами под глазами, слегка опухшая, проводила по заставленному книгами коридору в комнату, мы садились на знакомые стулья с высокими спинками и раскладывали на столе рукописи, а со стены из резных деревянных рамок на нас мудро смотрели Пушкин и Байрон. Постепенно, по мере разговора, лицо Татьяны Григорьевны разглаживалось, глаза уже не смотрели так страдальчески, черные тени под глазами бледнели, она оживлялась, щеки принимали естественный цвет.
          - А знаете,- говорила она,- как хорошо, что вы приехали! Вот я с вами и отошла.
          Когда я уходила, она провожала меня до самого порога и обязательно целовала в лоб.
          Самое главное для нее было - бескорыстное, чистое служение поэтическому искусству. Это качество она и старалась воспитывать в учениках. Она была прямо-таки создана, чтобы помогать молодым поэтам и переводчикам. При любой неудаче мы всегда звонили ей - и она полностью вникала в наши дела. Многие ли знают, что незадолго до смерти Т. Г. Гнедич писала предисловие к сборнику молодого поэта Виктора Ширали?
          Как только Татьяна Григорьевна вернулась к нормальной жизни, она стала пытаться издать сборник собственных стихов. Много лет ничего с этим не получалось, издательства не хотели работать с ней. В алма-атинском журнале «Простор» нашелся человек, который решил опубликовать стихи Т. Г. Гнедич. В 60-е годы там были напечатаны два ее венка сонетов. Наконец, с Гнедич заключил договор Лениздат. Но один из сонетов венка «Поэту», посвященный Николаю Гумилеву, в те годы публиковать боялись; имя Гумилева еще не стало официально разрешенным. Пришлось сонет переделать, чтоб не пропал весь венок, сонет стал безликим, гораздо менее выразительным. Но Т. Г. Гнедич даже этого варианта книжки «Этюды и сонеты» не увидела своими глазами: он вышел через два месяца после ее смерти. Корректуру, правда, она успела подписать.
          Весной 1976 года Татьяна Григорьевна уже была очень больна. Целыми днями она сидела у себя в комнате в кресле, отекшие ноги были забинтованы, ухаживал, за ней муж. До того она долго лежала в больнице. В начале мая я поехала навестить ее. Из окна электрички я смотрела на обрезанные уродцы-деревца, насаженные вдоль линии, листья на них еще не распустились, и они производили тяжелое впечатление. Всю дорогу я думала о Татьяне Григорьевне. Я везла книгу «Дон-Жуан» издания 1964 года.
          Разные у нас в тот раз были разговоры. Гнедич вспоминала об этапе, о больнице. Говорили о Байроне, о стихах. О моих дочерях. Время от времени она постанывала: так болели отекшие ноги.
          - Вы можете представить, какая это боль, если даже я не могу ее терпеть?
          Вспомнили наш старый семинар. Гнедич сказала:
          - Никогда после мне не удавалось собрать такой семинар, как ваш.
          Наконец я решилась подсунуть ей книгу на подпись.
          На книге она написала: «Моей дорогой Гале Усовой в память нашего милого семинара 50-х годов по поручению Байрона. Т. Гнедич». Я часто теперь перечитываю эту простую надпись, сделанную изменившимся перед смертью почерком, и думаю - как часто мы пытаемся непременно изобрести что-то изысканно-оригинальное, недооценивая смысла обыкновенных человеческих слов...
          При моей попытке встать Татьяна Григорьевна жалобно сказала:
          - Мы еще совсем не поговорили, куда же вы?
          Я осталась. А она на полуслове вдруг уронила голову на грудь и уснула прямо в кресле. Я растерялась, но через минуту она проснулась так же неожиданно, как и уснула, и спросила, глядя сквозь меня непонимающе:
          - А где же Галя Усова? Она что, уже ушла?
          Я испугалась, но она уже пришла в себя. На этот раз перед уходом я наклонилась и сама поцеловала ее в лоб, как раньше обычно делала она. И эта перемена между нами ударила в самое сердце. Я долго шла пешком на вокзал с «Дон-Жуаном» под мышкой, а в ушах звучал ее беспомощный голос:
          - А где же Галя Усова? Она что, уже ушла?
          Это была последняя наша встреча. Правда, мы еще много раз говорили по телефону...
          Татьяна Григорьевна Гнедич умерла 7 ноября 1976 года. Похороны в г. Пушкине были необычайно многолюдны, особенно много было молодежи, ее учеников. Говорили проникновенные речи, читали стихи. Никак не могли остановиться, даже когда приехали на кладбище, снова сняли крышку с гроба и продолжали прощание. Наконец, начали закрывать - и вдруг какая-то женщина закричала:
          - Нет, подождите! Подождите - и я скажу! Она оказалась врачом пушкинской больницы, лечившей Татьяну Григорьевну в последнее время. Она сказала, что ее потрясли все эти похороны, проникновенные выступления учеников и коллег, что Гнедич не раз ей говорила, когда лежала у нее в больнице:
          - Непременно приходите на мои похороны - вы услышите обо мне много интересного.
          Приглашать на собственные похороны - какую же надо для этого иметь силу духа, самоиронию, ощущение, что жизнь прошла не зря!
          Нет, жизнь прошла не зря. «Я буду жить в своих учениках:»,- уверенно говорила Т. Г. Гнедич. Это так и есть. Все мы, бывавшие когда-то на Московской, а затем на ул. Васенко, в трудные минуты жизни вспоминаем нашего Учителя и друга. И в радостные минуты как хочется набрать знакомый номер телефона.
          Жизнь Т. Г. Гнедич была в целом счастливой, особенно те последние двадцать лет, когда она жила в Пушкине, работала, руководила молодыми и была окружена людьми до такой степени, что не знала ни минуты покоя, но это ей очень нравилось, хотя иной раз она и жаловалась, что присесть некогда. При ее жизни «Дон-Жуан» издавался четыре раза - а ведь есть еще посмертные издания. В книге «Высокое искусство» К. И. Чуковский высоко оценил работу Татьяны Гнедич. Подобно тому, как Пушкин назвал подвигом перевод своего современника Н. И. Гнедича, который дал русскому читателю гомеровскую «Илиаду», К. И. Чуковский считает подвигом труд Т. Г. Гнедич: она дала русским читателям «умный, любовный перевод одного из величайших произведений всемирной поэзии»... «Единственное слово, которое мы вправе сказать о самоотверженном труде Татьяны Гнедич, это слово - подвиг».

          Галина Усова


      ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ

      ИЗ ВЕНКА СОНЕТОВ «ПОЭТУ»

                  7.
      
      Тревожится, растет девятый вал
      Поэзии. Дымится тайна слова -
      Вот-вот и вспыхнет. Блока час настал,
      Горит его магический кристалл,
      Вселенской диалектики основа.
      Все для большого синтеза готово.
      Вот внук того, кто Зимний штурмовал,
      Любуется бессмертьем Гумилева.
      
      Народный подвиг все ему простил -
      Дворянской чести рыцарственный пыл
      И мятежа бравурную затею.
      Прислушайтесь: над сутолокой слов
      Его упрямых бронзовых стихов
      Мелодии все громче, все слышнее.
Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768