Новинки
 
Ближайшие планы
 
Книжная полка
Русская проза
ГУЛаг и диссиденты
Биографии и ЖЗЛ
Публицистика
Серебряный век
Зарубежная проза
Воспоминания
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное



    Источник: "Распятые", автор-составитель Захар Дичаров.
    Изд-во: Историко-мемориальная комиссия Союза писателей Санкт-Петербурга,
    "Север-Запад", Санкт-Петербург, 1993.
    OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 26 декабря 2002.

    Николай Степанович Гумилёв

    (1886-1921)

          Знакомство с делом Н. Гумилева представлялось нам экстраординарным, выдающимся явлением для нашей семьи. Имя Гумилева - символ дома. Это имя - мера нравственности, храбрости, стойкости, мера гордости, чести, смысла жизни. В течение двадцати двух лет, с тех пор как П. Н. Лукницкий затеял в 1968 году реабилитацию Гумилева, этой идеей дом жил.
          В том, как все произошло, не оказалось ничего сверхъестественного.
          Из сотен тысяч, быть может, и больше,- обычная, как и все другие, папка. Стандартность ситуации в том, что когда мы пришли читать дело, его долго-долго искали, и здесь не было «злых сил», препятствовавших нашим намерениям. Просто «дело Гумилева» - именно одно из многих-многих дел с длинным архивным номером. Работа с «делом» как бы спрессовалась во времени. Желание скопировать документы все в точности, с подлинников - безмерно. Документов много, а перед нашим столом - пожилой человек, ни разу не присев, терпеливо, стоя, ждет, когда мы закончим и вернем «дело» из наших рук в его руки. А нам кажется, что мы только что начали, и он, этот терпеливый, приветливый прокурор, пытается, нагнувшись над нами, даже помогать нам расшифровывать очередную бумажку.
          И все же время бежит, обгоняет нас, уже объявлено партсобрание, и мы знаем, что остались мгновения этого последнего, «третьего», нашего свидания с «делом». А дальше оно уйдет, может быть, Бог даст, не навсегда, может быть, теперь недолго ждать его рассмотрения...
          В процессе работы с «делом» возникали проблемы, которые мы по мере сил пытались преодолеть.
          Листы часто повторяются - к «делу» Гумилева возвращались не раз. Повторяются (перепечатаны) потому, что желтеет бумага, выцветают чернила, блекнут карандашные записи.
          Какую-то часть листов прочесть невозможно. Время стерло текст. А может быть,- перманентная эвакуация архивов НКВД? Как бы то ни было, незначительные документы, типа квитанций или машинописных копий, могли выпасть из поля зрения.
          Председатель правления Советского фонда культуры академик Дмитрий Сергеевич Лихачев, активно способствующий раскрытию «дела» Гумилева, порекомендовал опубликовать его в популярном издании.

          Вера Лукницкая, Сергей Лукницкий

    ШАГРЕНЕВЫЕ ПЕРЕПЛЕТЫ

          Мои мечты... они чисты,
          А ты, убийца дальний, кто ты?!
          О пожелтевшие листы,
          Шагреневые переплеты!

          Не подозревал, что знаю наизусть эти стихи Николая Гумилева. Но они мгновенно всплыли откуда-то из глубин памяти, едва у меня в руках оказалась копия «Дела № 214224 ПВО (Петроградская боевая организация) - Соучастники», того самого «дела» по обвинению Николая Степановича Гумилева в участии в контрреволюционном заговоре под предводительством профессора В. Таганцева (годы рождения и смерти те же, что и у Гумилева: 1886-1921), на основании которого был расстрелян один из замечательных поэтов «серебряного века» России.
          Оказаться на месте Веры и Сергея Лукницких или на моем, а теперь уже и на вашем, желали сотни людей (большинства из них сегодня уже нет в живых): близкие и друзья поэта, его многочисленные ученики и почитатели, наконец, те, кто в 60-е-70-е годы мечтал увидеть стихи Гумилева напечатанными на родине. Как дорого бы дали все они за то, чтобы взглянуть на «пожелтевшие листы» в «шагреневом переплете» - те, которые поэт сам себе напророчил. Но государство неохотно расстается со своими тайнами...
          Представляю себе улыбки на губах тех, кто раньше по долгу службы был знаком с этим «делом», когда они читали в разных журналах и газетах многочисленные версии обстоятельств расстрела Гумилева, предположения о степени его виновности. Они-то знали всю правду и могли рассеять сомнения, прекратить споры! Они-то могли исходить не из гипотез. Впрочем, не могли. Работа есть работа. Долг службы. Еще одно подтверждение марксистского понимания государства как аппарата насилия, делающего человека «частичным», требующим от каждого только исполнения функций, отчуждающего человеческое. Но всегда интересно знать, в какой мере государству удается это проделать с каждым конкретным человеком. Если сотрудник органов действительно не мог поспособствовать истории литературы, любопытно знать: а хотел ли он этого? Расказывал ли хоть кому-то из самых близких и доверенных правду об опальном русском поэте?..
          Странное и страшное впечатление производят эти 107 листов. Боюсь, тот, кто ждет от них увлекательного чтения, детективной истории провала террористической организации, сильно разочаруется. Судите сами (синтаксис и орфографию оставляем без изменений):

          Лист № 1 отсутствует.

          Лист № 2.
          Справка: В этом томе первый лист - фотокарточка, которая из дела изъята и находится в альбоме 25.11.1935 г.

          Лист № 3 - анкета, заполненная рукой Гумилева.

          Лист № 4.
          Засада (рукой, чернилами.- Ред.)
          Произвести обыск и арест.
          Гумилев Николай Степанович, проживающ. по Преображенской ул., д. 5/7, кв. 2 по делу № 2534* 3 авг. 1921.

    * Вероятно, под этим номером было возбуждено дело Петрогуб. Ч. К.

          Лист № 5.
          Петроградская Чрезвычайная Комиссия
          Секретно-оперативный отдел
          Талон ордера 1071
          (Незаполненный бланк с подписью и печатью! - Ред.)

          Лист № 6 - протокол обыска и ареста Гумилева за подписью сотрудника для поручений Мотавилова (? - Ред.) и председателя домового комитета И. Гусева. Другие необходимые подписи отсутствуют. Протокол удостоверяет задержание «Гражданина Гумилева Николая Сергеевича» (! - Ред.), изъятие переписки - «другого ничего не обнаружено», «оставление засады до выяснения».

          Лист № 7.
          Петроградская Чрезвычайная Комиссия
          Секретно-оперативный отдел
          Талон ордера 1096
          (Незаполненный бланк с подписью и печатью! - Ред.)

          Лист № 8.
          Ордер на обыск от 5.8.21
          (Чистый бланк.- Ред.)

          Листы № 9 и 10 справки адресного стола. Листы №№ 11, 12 - ордера на обыск «у гр. Гумилева Н. С.».

          Лист № 13.
          6413 Талон квитанции к делу
          Денег советских 16.000 р.
          старинных монет, гривенник (одно слово прошито, неразборч.- Ред.) 1 зол. 48 у. (или д)*.

    * Изъято у Н. Гумилева во время обыска. (Ред.)

          Далее следуют квитанции, записки управдомов или подобные «доклады»:

          Лист № 20.

          Доклад
          В Петроградскую Губернскую Ч.К.

          Ввиду того, что д. № 11 по Пантелеймоновской ул. содержит 142 квартиры, из коих несколько не занятых, и домовые книги ведутся крайне безпорядочно, точно установки в такой краткий срок, сделать нет ни какой физической возможности, тем более, что заведывающий дом. и домовой книгой за свое кратковременное пребывание в этой должности еще не успел ориентироваться.
          2.8.21
          Коркий или Корский (неразборчиво.- Ред.)

          Начиная с листа № 31 - подшитые к делу записки различных литераторов Гумилеву с просьбой о встрече, клочки бумаги, на которых поэт что-то помечал для памяти.
          Оказалась в деле и трогательная записка жены на смятой папиросной бумаге:

          Лист № 48.
          Дорогой Котик конфет ветчины не купила, ешь колбасу не сердись. Кушай больше, в кухне хлеб, каша, пей все молоко, ешь булки. Ты не ешь и все приходится бросать, это ужасно.
          Целую Твоя Аня

          Следующие страницы: список названий стихотворений из вышедшего сборника Н. Гумилева, сделанный рукой поэта, расписки. Среди них такая:

          Лист № 61.
          Расписка. Мною взято у Н. С. Гумилева пятьдесят тысяч рублей. Мариэтта Шагинян. 23.VII.21.

          Чего только нет в «деле» Гумилева! И приглашение участвовать в поэтическом вечере к нему подшито, и членский билет Дома искусств на 1920 год, и интимные записки со стершимся карандашным текстом - словом, все те немногочисленные следы, которые, помимо стихов, оставляет жизнь поэта на бумаге.
          Такие листы составляют более двух третей всего «дела». Но, пожалуй, и их бы хватило, чтобы вынести Гумилеву беспощадный приговор, потому что достаточно уже того, что они удостоверяют с полной определенностью: подследственный Н. С. Гумилев - поэт, то есть субъект, по самой своей природе антагонистичный любому тоталитарному режиму, даже такому, который только начинает складываться, и уже поэтому виновен.
          Только на 68-69-м листах (напоминаю, из 107) обнаруживается то, что имеет отношение к обстоятельствам действительной виновности или невиновности Гумилева: протокол показания главы «заговора» профессора В. Таганцева.

          Листы № 68, 69.
          Протокол показания гр. Таганцева. «Поэт Гумилев после рассказа Германа обращался к нему в конце ноября 1920 г. Гумилев утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой он сможет распоряжаться и в случае выступления согласна выйти на улицу, но желал бы иметь в распоряжении для технических надобностей некоторую свободную наличность. Таковой у нас тогда не было. Мы решили тогда предварительно проверить надежность Гумилева, командировав к нему Шведова для установления связей.
          В течение трех месяцев, однако, это не было сделано. Только во время Кронштадта Шведов выполнил поручение: разыскал на Преображенской ул. поэта Гумилева, адрес я узнал для него во «Всемирной литературе», где служит Гумилев. Шведов предложил ему помочь нам, если представится надобность в составлении прокламаций. Гумилев согласился, сказав, что оставляет за собой право отказываться от тем, не отвечающих его далеко не правым взглядам. Гумилев был близок к Совет. ориентации. Шведов мог успокоить, что мы не монархисты, а держимся за власть Сов. Не знаю, насколько мог поверить этому утверждению. На расходы Гумилеву было выделено 200000 советских рублей и лента для пишущей машинки. Про группу свою Гумилев дал уклончивый ответ, сказав, что для организации ему потребно время. Через несколько дней пал Кронштадт. Стороной я услыхал, что Гумилев весьма отходит далеко от контрреволюционных взглядов. Я к нему больше не обращался, как и Шведов и Герман, и поэтических прокламаций нам не пришлось ожидать».

          В. Таганцев

    6.VIII.1921

          Собственно, это и есть главный документ «дела». Что из него следует, если считать показания Таганцева абсолютно достоверными? Гумилев утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой в случае необходимости «он может распоряжаться». Что ж, это действительно так. Гумилев был признанным вождем акмеизма, возглавлял знаменитый «Цех поэтов» и имел огромное влияние на его участников. Пожалуй, ни у одного русского поэта в то время не было столько учеников и подражателей. Наверно, Гумилеву было приятно ощущать себя властителем дум петроградской литературной молодежи. Но вот заявление, если оно имело место, что эта «группа интеллигентов» «в случае выступления согласна выйти на улицу», выглядит несколько самонадеянным. Этой самонадеянности, зная Гумилева по стихам и по воспоминаниям его современников, удивляться не приходится: некоторая юношеская бравада, очевидно, была присуща ему и как нельзя более соответствовала образу лирического героя гумилевских стихов. Достаточно вспомнить одно из наиболее известных - «Капитаны»:

      Пусть безумствует море и хлещет,
      Гребни волн поднялись в небеса,-
      Ни один пред грозой не трепещет,
      Ни один не свернет паруса.
      
      Разве трусам даны эти руки,
      Этот острый, уверенный взгляд,
      Что умеет на вражьи фелуки
      Неожиданно бросить фрегат...

          Что касается показаний Таганцева, то главной «уликой» против Гумилева, содержащейся в них, оказываются 200 000 рублей и лента для пишущей машинки, переданные неким Шведовым. Что такое были тогда эти 200 000 рублей, мы покажем ниже, ну а лента для пишущей машинки - действительно опасное оружие в руках поэта!
          Все остальное в показаниях Таганцева оправдывает Гумилева: и его близость к «совет. ориентации», и отказ от «тем, не отвечающих его далеко не правым взглядам» (то есть скорее - левым, революционным) при составлении возможных прокламаций, и то, что ни одной прокламации он так и не составил, и, наконец, «уклончивый ответ» про «свою» группу.
          Кстати, уж не эту ли группу, «готовую выйти на улицу», имел в виду Гумилев (и, вполне возможно, подозревали чекисты), когда составлял для себя какой-то список, ставший впоследствии листом № 73 (правда, не все из этого списка к тому времени были живы - быть может, поэтому остальные не привлекались по «Делу ПВО»?).

          Лист № 73.
          (Рука Гумилева.- Ред.)
          Городецкий, Потемкин, Пяст, Анненский, Сологуб, Сергей Соловьев, Бруни, Верховский, Блок, Клюев, Бальмонт, Вячеслав Иванов, Северянин, Хлебников, Лифшиц, Цветаева, Нарбут, Балтрушайтис, Адамович (неразборчиво.- Ред.).
          Я бы, во всяком случае, не удивился, если б оказалось, что примерно этот круг людей имел в виду Гумилев под «своей группой». Все перечисленные здесь поэты, прозаики, критики, историки - родные братья Гумилева по русской культуре.
          Но как же с главным свидетельством против поэта - «200 000 советских рублей и лента для пишущей машинки»? Это были два примерно одинаковых по весомости «вещественных доказательства», потому что тогдашние 200 000 несравнимы с нынешними, даже несмотря на инфляцию. По словам одного из наших старейших поэтов, С. И. Липкина, 40000 рублей стоил в 1921 году каравай хлеба, то есть на 200 000 рублей можно было купить пять караваев. Покупательную способность этих денег наглядно демонстрирует и лист № 77 - очевидно, записка жене, предписывающая, как именно ей следует распорядиться суммой, которую в июле должно было заплатить Гумилеву издательство.

          Лист № 77.
          (Рука Гумилева.- Ред.)
          мне должен 285 000
          к 5 июню 85 000
          к 20 июню 200 000
          возьми к 10 июлю 100 000
          Пошли маме 5 июня 45 000
          10 - 30 000
          20 - 75 000
          Тебе остается 5 июля 40 000
          10 - 70 000
          20 - 2500

          Известны свидетельства одного из последних оставшихся в живых участников тех давних событий - поэтессы и мемуаристки Ирины Одоевцевой, покинувшей родину именно тогда - в 21-м, и недавно вернувшейся. В ее воспоминаниях о Гумилеве есть противоречия. Но ведь это литературные произведения, а не свидетельские показания. Между тем, в одном из недавних своих интервью, которое она дала автору этих строк (см. «Огонек» № 11 за 1989 год), она утверждает: «Когда говорят, что он (Гумилев.- Ред.) отказался от участия в заговоре, никаких денег не брал, я ничего не могу возразить. Но и сейчас повторяю... деньги у него были, лежали в шкафу... Вот никакого револьвера я не видела, это точно, а деньги...- тогда они были обесценены, и это было много пачек - видела у Гумилева своими глазами».       Подобные высказывания Одоевцевой служили в глазах многих косвенным доказательством виновности поэта, за что она не раз подвергалась нападкам со стороны горячих поклонников Гумилева, желавших его безоговорочной реабилитации. Но как мы видим сейчас, нападки эти вряд ли были заслуженными. Для того чтобы истина в конце концов восторжествовала, ей не надо никаких подачек в виде пресловутой лжи во спасение, следует только неукоснительно этой истины держаться, какой бы ни была политическая ситуация, что бы ни казалось на чей-то взгляд сиюминутно выгодным.
          Кстати, преувеличивая контрреволюционные «заслуги» Гумилева в своих книжках, издававшихся на Западе, Одоевцева, возможно, преследовала вполне благородную цель: привлечь к его имени интерес западной публики и издателей. Не такая, какой от нее ждали любители литературы в СССР, но тоже «ложь во спасение»!
          Ну а по сути правда и то, что свидетельствует Одоевцева, и то, что утверждают почитатели Гумилева: да, деньги - много ничего не стоивших пачек - у него были, и - да, необходима полная реабилитация Гумилева, так как состав преступления в его действиях отсутствует. Но об этом несколько позднее.
          Перед нами показания самого поэта:

          Листы № 83, 84.
          Протокол допроса, произведенного в Петроградской Губернской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией по делу за № 2534 от 9.08.1921 г.
          Я, нижеподписавшийся, допрошенный в качестве обвиняемого, показываю:
          1. Фамилия Гумилев
          2. Имя Отчество Николай Степанович
          3. Возраст 34
          4. Происхождение из дворян
          5. Место жительства Петроград, угол Невского и Мойки, в Доме искусств.
          6. Род занятий писатель
          7. Семейное положение женат
          8. Имущественное положение никакого
          9. Партийность беспартийный
          10. Политические убеждения аполитичен
          11. Образование общее специальное высшее, профессор, филолог
          12. Чем занимался, где служил
          а) до войны 1914 года литературой, здесь и за границей
          б) до Февральской революции 1917 года то же
          в) до Октябрьской революции 1917 года на военной службе в качестве вольноопределяющегося, а потом - прапорщик.
          г) с Октябрьской революции до ареста в 18 году приехал из Лондона в Петроград и до ареста находился членом коллегии экспертов издательства «Всемирная литература».
          13. Сведения о прежней судимости никаких

          Лист № 85.
          Показания по существу дела: Месяца три тому назад ко мне утром пришел молодой человек высокого роста и бритый, сообщивший, что привез мне поклон из Москвы. Я пригласил его войти, и мы беседовали минут двадцать на городские темы. В конце беседы он обещал мне показать имеющиеся в распоряжении русские заграничные издания. Через несколько дней он действительно принес мне несколько номеров каких-то газет. И оставил у меня, несмотря на заявление, что я в них не нуждаюсь. Прочтя эти номера и не найдя в них ничего для меня интересного, я их сжег. Приблизительно через неделю он пришел опять и стал спрашивать меня, не знаю ли я кого-нибудь, желающего работать для контрреволюции. Я объяснил, что никого такого не знаю, тогда он указал на незначительность работы: добывание разных сведений и настроений, раздачу листовок и сообщил, что эта работа может оплачиваться. Тогда я отказался продолжать разговор с ним на эту тему, и он ушел. Фамилию свою он назвал мне, представляясь. Я ее забыл, но она была не Герман и не Шведов.
          Н. Гумилев

          Лист № 86.
          Протокол допроса гр. Гумилева Николая Степановича
          Допрошенный следователем Якобсоном, я показываю следующее: летом прошлого года я был знаком с поэтом Борисом Вериным и беседовал с ним на политические темы, горько сетуя на подавление частной инициативы в Советской России. Осенью он уехал в Финляндию, через месяц я получил в мое отсутствие от него записку, сообщавшую, что он доехал благополучно и хорошо устроился. Затем, зимой, перед Рождеством ко мне пришла немолодая дама, которая мне передала недописанную записку, содержащую ряд вопросов, связанных, очевидно, с заграничным шпионажем, например, сведения о готовящемся походе на Индию. Я ответил ей, что никаких таких сведений я давать не хочу, и она ушла.
          Затем, в начале Кронштадтского восстания ко мне пришел Вячеславский с предложением доставлять для него сведения и принять участие в восстании, буде оно переносится в Петроград. От дачи сведений я отказался, а на выступление согласился, причем указал, что мне, по всей вероятности, удастся в момент выступления собрать и повести за собой кучку прохожих, пользуясь общим оппозиционным настроением. Я выразил также согласие на попытку написания контрреволюционных стихов. Дней через пять он пришел ко мне опять, вел те же разговоры и предложил гектографировальную ленту и деньги на расходы, связанные с выступлением. Я не взял ни того, ни другого, указав, что не знаю, удастся ли мне использовать ленту. Через несколько дней он зашел опять, и я определенно ответил, что ленту я не беру, не будучи в состоянии использовать, а деньги 200 000 взял на всякий случай и держал их в столе, ожидая или событий, то есть восстания в городе, или прихода Вячеславского, чтобы вернуть их, потому что после падения Кронштадта я резко изменил мое отношение к Советской власти. С тех пор ни Вячеславский, никто другой с подобными разговорами ко мне не приходили и я предал все забвению.
          В добавление сообщаю, что я действительно сказал Вячеславскому, что могу собрать активную группу из моих товарищей, бывших офицеров, что являлось легкомыслием с моей стороны, потому что я с ними встречался лишь случайно и исполнить мое обещание мне было бы крайне затруднительно.
          Гумилев
          Допросил Якобсон 18.8.1921 г.

          Лист № 87. (Машинопись.- Ред.)
          Продолжительное (? - Ред.) показание гр. Гумилева Николая Степановича 20.08.1921 г.
          Допрошенный следователем Якобсоном, я показываю: сим подтверждаю, что Вячеславский был у меня один, и я, говоря с ним о группе лиц, могущих принять участие в восстании, имел в виду не кого-нибудь определенного, а просто человек десять встречных знакомых, из числа бывших офицеров, способных, в свою очередь, соорганизовать и повести за собой добровольцев, которые, по моему мнению, не замедлили бы примкнуть к уже составившейся кучке. Я, может быть, не вполне ясно выразился относительно такового характера этой группы, но сделал это сознательно, не желая быть простым исполнителем директив неизвестных мне людей, и сохранить мою независимость. Однако я указывал Вячеславскому, что, по моему мнению, это единственный путь, по какому действительно совершается переворот, и что я против подготовительной работы, считая ее бесполезной и опасной. Фамилии лиц я назвать не могу, потому что не имел в виду никого в отдельности, а просто думал встретить в нужный момент подходящих по убеждению мужественных и решительных людей. Относительно предложения Вячеславского я ни с кем не советовался, но возможно, что говорил о нем в туманной форме.
          Н. Гумилев

          Выделим несколько моментов из этого документа. Начнем с последнего: «возможно, что говорил» о предложении участвовать в контрреволюционной организации «в туманной форме». Вот это не полная правда! Какое уж тут «возможно», если и той же И. Одоевцевой, одной из многочисленных своих учениц, и поэтам М. Кузмину, Г. Иванову, и многим другим знакомым литераторам Гумилев «таинственно» намекал на свою причастность к «организации». Вот что вспоминает Одоевцева: «Гумилев был страшно легкомысленным... Как-то, когда мы возвращались с поэтического вечера, Гумилев сказал, что достал револьвер - "пять дней охотился". Об этом я рассказывала, но то, что "Гумилев всем показывал револьвер", не говорила и не писала никогда - это игра Гумилева в солдатики. Может быть, все было игрой... Кузмин однажды сказал: "Доиграетесь, Коленька, до беды!" Гумилев уверял: "Это совсем не опасно - они не посмеют меня тронуть"»... Отметим это ощущение от поведения Гумилева, как от игры, а также его олимпийскую уверенность в своей неприкосновенности.
          Что же касается злосчастных денег, представляется любопытным, что взял он их не сразу, и «на всякий случай». При многочисленных - как у Пушкина перед роковой дуэлью - листочках с денежными расчетами, которые впоследствии стали листами «дела», возникает мысль: уж не для покрытия ли финансовой бреши Гумилев согласился, наконец, их взять? Тем более изъято у него при обыске только 16 000 рублей. Поскольку от ленты Гумилев отказался, никаких прокламаций, так же как и контрреволюционных стихов, никогда не писал (соответственно в «деле» они отсутствуют), то есть трат на «организацию» не производил, более того, считал всякую «подготовительную работу бесполезной и опасной», остается предположить, что деньги у него ушли на то, чтобы поддержать в голодный год свою семью и друзей, более близких поэту, чем Мариэтта Шагинян, с которой он взял расписку. Кстати, удивительно, что писательница, будущий автор Ленинианы, не привлекалась по делу Гумилева - а ну как она использовала занятые деньги на то, чтобы съесть каравай хлеба и укрепить таким образом свои силы для борьбы с молодой Советской республикой?
          Теперь о тех, кого Гумилев собирался «привлечь к контрреволюции»: сначала это «кучка прохожих», которая «при общем оппозиционном настроении» пошла бы за ним (известным поэтом), затем - группа из «товарищей, бывших офицеров, что являлось легкомыслием» и, наконец,- «не имел в виду никого в отдельности».
          Думаю, что все это соответствует истине (с той оговоркой, что ни одного конкретного человека Гумилев не хотел подвергать опасности) - точнее, истине момента, той мгновенной фантастической и романтической картине, которая возникла в воображении поэта, когда он представил себя чуть ли не одним из вождей восстания (помните: «сохранить мою независимость»?), свергающего жестокую власть - власть, подавляющую «частную инициативу в Советской России», попирающую представления поэта о свободе и демократии.
          Впрочем, поэт всегда в оппозиции...
          Потом, после подавления кронштадского мятежа, фантастическая картина, которая рисовалась Гумилеву, поблекла. Очевидно, он смирился с незыблемостью «существующей в России власти».

          Лист № 88.
          (Машинопись.- Ред.)
          23.8.1921 г.
          Допрошенный следователем Якобсоном, я показываю следующее: никаких фамилий, могущих принести какую-нибудь пользу организации Таганцева путем установления между ними связей, я не знаю и потому назвать не могу. Чувствую себя виновным по отношению к существующей в России власти в том, что в дни Кронштадтского восстания был готов принять участие в восстании, если бы оно перекинулось в Петроград, и вел по этому поводу разговоры с Вячеславским.

          От листа к листу «дела» у всех, кто получил возможность с ним ознакомиться, усугублялось одно и то же ощущение - нарастающее давление следователя Якобсона на своего подследственного. Вот что пишет Сергей Лукницкий в «Московских новостях» (№ 48, 1989 г.): «Вызывает недоумение и то, что с каждой страницей обвинение становится все более расплывчатым, а Гумилев дает все более самообличительные показания, отвечает на незаданные вопросы. Вспомнил каких-то лиц, якобы приходивших к нему с поручением... Подтвердили ли эти визиты и таинственный Верин, и бритоголовый москвич, или, может быть, пожилая дама, интересовавшаяся Индией, после успешных поисков была обнаружена следствием, допрошена и дала показания против Гумилева? Никто не найден, и никто не допрошен. Тогда, может быть, Герман и Шведов (Вячеславский) подтвердили показания против Гумилева? В деле показаний Германа и Шведова нет и не может быть. КГБ СССР выяснил: Ю. П. Герман, морской офицер, убит погранохраной 30.5.21 года при попытке перехода финской границы, а В. Г. Шведов, подполковник, был смертельно ранен чекистами во время ареста в Петрограде 3.8.21 года. То есть обоих не было на свете еще до начала производства по делу Гумилева...»
          Таким образом, обвинению послужили только никем не проверенные и не доказанные показания одного человека - В. Таганцева (а ведь бывают и лжесвидетельства, например, по личным мотивам,- но следователя такие «тонкости» явно не заботили).
          По сути дела, кроме этих показаний, все обвинение строится на словах самого Гумилева. Но что же он, неужели не понимал, что ему грозит? Не лучше ли было до конца все отрицать, «уйти в несознанку», пользуясь современным уголовным жаргоном?
          Возможно, и не понимал - вспомните: «Они не посмеют меня тронуть». Во всяком случае, Гумилев наверняка считал, что только за взгляды (а действий-то не было никаких!), к тому же «пересмотренные», его не может ждать жестокая кара. И еще одно - не соответствовала его представлению о профессиональной этике поэта ложь - пусть даже во спасение себя, но ведь ложь, могущая представить клеветником другого человека (в данном случае профессора В. Таганцева).
          К тому же перед глазами наверняка был пример Пушкина, который, как известно, сам донес на себя Николаю, утвердительно ответив на его вопрос, был ли бы он на Сенатской площади 14 декабря, окажись в это время в Петербурге. Кстати, так же, по-пушкински, поступили позднее О. Мандельштам, сделавший своей рукой список стихотворений-улик про кремлевского горца (см. «Огонек» № 47, 1988 г.), и Н. Клюев, подтвердивший на Лубянке авторство всех своих самых «крамольных» стихов (см. «Огонек» № 43, 1989 г.).
          Да, на этапе «соцреализма» в духовном развитии нашего общества мы бесконечно многое потеряли в сравнении с пушкинским и гумилевским романтизмом. И уж наверняка нет у нас никаких оснований смотреть со взрослой снисходительностью знающих истину потомков на поступки этих двух поэтов. Зато есть все основания посмотреть на себя и ужаснуться тому, что уже стало для нас нормой...
          Ну, а дальше в «деле» после машинописной копии предыдущих листов, заявления от зав. литературным отделом Дома искусств с просьбой взять из квартиры Гумилева необходимые их «учебному заведению» книги, и документов, свидетельствующих о найме Гумилевым квартиры, следует

          Лист 102.

    Заключение

    по делу № 2534 Гумилева Николая Станиславовича (зачеркнуто, написано сверху чернилами «Степановича».- Ред.), обвиняемого в причастности к контрреволюционной организации Таганцева (Петроградской боевой организации) и связанных с ней организаций и групп.
          Следствием установлено, что дело гр. Гумилева Николая Станиславовича (зачеркнуто, написано сверху чернилами «Степановича».- Ред.), 35 лет, происходит из дворян, проживает в г. Петрограде, угол Невского и Мойки, в Доме искусств, поэт, женат, беспартийный, окончил высшее учебное заведение, филолог, член коллегии издательства «Всемирной литературы», возникло на основании показаний Таганцева - руководителя указанной организации (см. протокол допроса Таганцева от 6.8.1921 г.), в которых он показывает следующее: «Гражданин Гумилев утверждал курьеру финской контрразведки Герману, что он, Гумилев, связан с группой интеллигентов, которой последний может распоряжаться и которая в случае выступления готова выйти на улицу для активной борьбы с большевиками, но желал бы иметь в распоряжении некоторую сумму для технических надобностей. Чтоб проверить надежность Гумилева, организация Таганцева командировала члена организации гр. Шведова для ведения окончательных переговоров с гр. Гумилевым. Последний взял на себя оказать активное содействие в борьбе с большевиками и составлении прокламаций контрреволюционного характера. На расходы Гумилеву было выдано 200 000 рублей советскими деньгами и лента для пишущей машины (увы, гражданин следователь, с лентой-то подтасовка получается! - Ред.).
          В своих показаниях гр. Гумилев подтверждает вышеуказанные против него обвинения и виновность в желании оказать содействие контрреволюционной организации Таганцева, выразив, в подготовке кадров интеллигентов для борьбы с большевиками и в сочинении прокламаций контрреволюционного характера (где же они, эти прокламации, гражданин следователь? - Ред.).
          Признает своим показанием: гр. Гумилев подтверждает получку денег от организации в сумме 200 000 рублей для технических надобностей.
          В своем первом показании гр. Гумилев совершенно отрицал его причастность к контрреволюционной организации и на все заданные вопросы отвечал отрицательно.
          Виновность в контрреволюционной организации гр. Гумилева Н. Ст. на основании протокола Таганцева и его подтверждения вполне доказана (интересно, по каким законам? - Ред.).
          На основании вышеизложенного считаю необходимым применить по отношению к гр. Гумилеву Николаю Станиславовичу* как явному врагу народа и рабоче-крестьянской революции высшую меру наказания - расстрел.

          Следователь (Якобсон).
          (Подпись синим карандашом.- Ред.).
          Оперуполномоченный ВЧК
          (Подпись отсутствует.- Ред.)».

    * Исправления отчества красными и черными чернилами, очевидно, сделаны в разное время, гораздо позднее, и, судя потому, что исправлено не во всех случаях,- не самим следователем Якобсоном. Обвинение, вообще говоря, вынесено другому человеку. (Ред.)

          Как видите, даже не печально известная нам по сталинским временам тройка приговорила к смерти поэта. Хватило и одной подписи одного человека, а по сути дела - чиновника с чрезвычайными полномочиями. Как осязаемо и конкретно подтвердились слова Блока, ушедшего из жизни незадолго до Гумилева и, что называется, все понявшего: «Чиновник - враг поэта!» (Потом они подтвердятся еще много раз в сталинскую эпоху и после нее - на собрании СП по исключению Пастернака, на московских похоронах Ахматовой, когда писательские чиновники отказались предоставить ЦДЛ для гражданской панихиды, на судилище над Бродским - список далеко не полный и не закрытый.)
          Но в деле Гумилева даже свои чрезвычайные полномочия чиновники «с холодной головой и чистыми (как перед вивисекцией) руками» сильно преувеличили. Не имели они права, по принятому в январе 1920 года постановлению, брать на себя функцию суда! И все же взяли. И никто им не помешал. А пытались ли?
          Существует трогательная легенда о том, как Горький приходил к Ленину просить за Гумилева, а тот будто бы сказал: «Пусть лучше будет больше одним контрреволюционером, чем меньше одним поэтом !» - и послал срочную телеграмму с просьбой о помиловании, да вот новый отец Петрограда Зиновьев не послушался самого человечного человека... К сожалению (для Горького и Ленина), это не более чем сказка, к тому же очень полезная и поучительная,- про хорошего царя и плохих бояр - не зря она активно распространялась в период борьбы Сталина с зиновьевско-каменевской оппозицией. Кстати, дорогой читатель, не слышится ли вам во фразе, приписываемой Ленину, кавказский акцент, для Ильича, как известно, не характерный? Не просвечивает ли в ней сталинская любовь к примитивной афористичности?
          Все, что в «деле» Гумилева подтверждает достоверность попыток спасти поэта,- одна машинописная копия прошения о помиловании:
          Лист № 103.
          В Президиум Петроградской Губернской Чрезвычайной Комиссии

          Председатель Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов, член Редакционной коллегии государственного издательства «Всемирная литература», член Высшего совета Дома искусств, член Комитета Дома литераторов, преподаватель пролеткульта, профессор Российского института истории искусств Николай Степанович Гумилев арестован по ордеру Губ. Ч.К. в начале текущего месяца.
          Ввиду деятельного участия Н. С. Гумилева во всех указанных учреждениях и высокого его значения для русской литературы, нижепоименованные учреждения ходатайствуют об освобождении Н. С. Гумилева под их поручительство.
          (Чернила.- Ред.)
          Председатель Петроградского отдела Всероссийского Союза писателей
          А. Л. Волынский
          Товарищ председателя Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов
          М. Лозинский
          Председатель коллегии по управлению Домом литераторов
          Б. Харитон
          Председатель ПРОЛЕТКУЛЬТ
          А. Маширов
          Председатель Высшего совета Дома искусств
          М. Горький
          (Машинопись.- Ред.)
          Член издательской коллегии «Всемирной литературы»
          (Машинопись.- Ред.)
          Ив. М. (неразборчиво.- Ред.)

          Увы, это прошение осталось неудовлетворенным. Большевистская власть с самого своего рождения умела себя защищать от «опасных элементов». На ее стражей в лице Петроградского Губ. Ч.К. авторитет Горького и других писателей не подействовал.

          Лист № 104.
          Выписка из протокола заседания Президиума Петрогуб. Ч.К. от 24.8.21 года:
          «Гумилев Николай Степанович, 35 лет, б. дворянин, филолог, член коллегии издательства «Всемирная литература», женат, беспартийный, б. офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности».
          (Справа приписка.- Ред.)
          «Приговорить к высшей мере наказания - расстрелу».

          Приговор был приведен в исполнение.
          А. А. Ахматова и П. Н. Лукницкий впоследствии установили место расстрела и составили его план.
          Чья пуля его убила? Так ли это важно? В сущности, того самого рабочего, только не германского, как предполагал Гумилев, когда писал свои знаменитые стихи времен первой мировой войны, а своего, российского:

      Он стоит пред раскаленным горном,
      Невысокий старый человек.
      Взгляд спокойный кажется покорным
      От миганья красноватых век.
      
      Все товарищи его заснули,
      Только он один еще не спит,
      Все он занят отливаньем пули,
      Что меня с землею разлучит.
      ...........................
      Упаду, смертельно затоскую,
      Прошлое увижу наяву,
      Кровь ключом захлещет на сухую,
      Пыльную и мятую траву.
      
      И Господь воздаст мне полной мерой
      За недолгий мой и горький век.
      Это сделал в блузе светло-серой
      Невысокий старый человек.

          ...Ну, а заканчивается «дело» очень спокойными и будничными листами переписки с домоуправлением по поводу квартиры, мебели, вещей, оставшихся в Доме искусств. И такой вот справкой:

          Лист № 107.
          Удостоверяю, что квартира № 2 по Преображенской улице, 5-7 в марте 19 года взята во временное пользование со всей обстановкой и инвентарем моим покойным мужем Н. С. Гумилевым у С. В. Штюрмера, а поэтому вся в ней обстановка принадлежит Штюрмеру, кроме 1303 экз. книг, принадлежат моему мужу Н. С. Гумилеву.

          Анна Гумилева

          22 сентября 1921 г.

          ДКТ заверяет правильность подписи.

          Председатель ДКТ Прокофьев
          (две печати и штамп домоуправления.- Ред.)

          В этом последнем листе «дела» все правильно: ничего, кроме книг, после смерти поэта не остается. Только книг после смерти Гумилева осталось меньше, чем должно было,- налицо еще одно - помимо убийства - уголовное преступление: обворовали его современников, обворовали нас с вами.
          Мы так никогда и не узнаем, какой высоты мог достичь Гумилев,- он менялся, был молод и возрастом, и духoм. Он бы столько всего еще мог написать! Бесспорно знаем мы только одно: Гумилев был Поэтом - и в жизни, и по тому пророческому дару, который сопутствует большим поэтам в России. Не напрасно так навязчива в его стихах тема собственной насильственной смерти, даже конкретнее - расстрела. Возможно, он сам подсознательно толкал себя к осуществлению своего предсказания? И все же предсказание не осуществилось бы, не будь наш российский бунт «бессмысленным и беспощадным», окажись вожди нашей революции если не гуманнее, то хотя бы гуманитарнее - ближе к русской культуре.
          Суть гумилевского «дела» не в «пожелтевших листах» - из них следует только одно: не виновен,- а именно в его «шагреневом переплете». Еще один миф. Ничто, выросшее в Нечто. В крайнем случае - игра в солдатики, которую засекретили до такой степени, что (как пелось в популярной песенке образца семидесятых) «город подумал: ученья идут».
          И не стоит, по-моему, даже рассуждать о том - как это делает Г. А. Терехов, прокурор по надзору за КГБ,- что вина Гумилева заключалась в «недонесении» («Новый мир» № 12, 1987 г.). Если на этом основании мы не реабилитируем Гумилева, мы таким образом морально и юридически узаконим действия всех - виновных в смертях и исковерканных судьбах - доносчиков сталинского и других недавних периодов нашей истории, многие из которых поныне спокойно живут и здравствуют. В конце концов - да простится мне юридическая наивность - закон должен конкретизировать нравственность, а не канонизировать преступление, подлость и малодушие. Поэт, дворянин, русский офицер Н. С. Гумилев погиб, потому что был, как его великий предшественник, невольником чести.

          Олег Хлебников

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768