Новинки
 
Ближайшие планы
 
Книжная полка
Русская проза
ГУЛаг и диссиденты
Биографии и ЖЗЛ
Публицистика
Серебряный век
Зарубежная проза
Воспоминания
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное



    Источник: "Распятые", автор-составитель Захар Дичаров.
    Книгоиздательство "Всемирное слово", Санкт-Петербург, 1994.
    OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 11 января 2003.

    Анатолий Дмитриевич Камегулов

    (1900-1937)

      Комитет
      Государственной безопасности СССР
      Управление по Ленинградской области
      11 марта 1990 года
      № 10/28-517
      Ленинград

          Камегулов Анатолий Дмитриевич*, 1900 года рождения, уроженец г. Смоленска, русский, гражданин СССР, член ВКП(б) с 1919 года, исключен в связи с арестом, ученый специалист АН СССР по истории русской литературы, член ССП, проживал: Ленинград, ул. Чайковского, д. 39, кв. 12
    жена - Лоцарсон Раиса Марковна, 31 год (в 1935 году) (в 1958 году проживала: Ленинград, Московский пр., д. 165, кв. 55).
          Арестован 8 февраля 1935 года Управлением НКВД по Ленинградской области.
          Обвинялся в содействии контрреволюционной зиновьевской группе.
          Постановлением Особого Совещания при НКВД от 10 февраля 1935 года определено сослать в г. Тургай (Казахстан) сроком на 4 года.       Постановлением Президиума Ленинградского городского суда от 23 августа 1957 года постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 10 февраля 1935 года в отношении Камегулова А. Д. отменено, и дело прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.
          Камегулов А. Д. по данному делу реабилитирован.
          Вторично арестован 29 марта 1936 года.
          9 октября 1937 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Камегулова А. Д. к высшей мере наказания.
          Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 15 февраля 1958 года приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 9 октября 1937 года в отношении Камегулова А. Д. отменен, и дело прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.
          Камегулов А. Д. реабилитирован посмертно.

    * Фотография не найдена. Дружеский шарж сделан в 1926 году художником Николаем Радловым, также репрессированным и уничтоженным.

    ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ СТРОК

          Как часто на житейских наших дорогах встречаемся мы с людьми, общение с которыми недолговечно и непрочно, и которые с годами навсегда уходят в прошлое. Да, было, но минуло, и нет, как будто, никакого повода для того, чтобы вспоминать об этом, представлять себе чьи-то голоса, лица, поступки... Только иногда вдруг возносит нас на гребень событий, и человек, лишь искоркой мелькнувший перед тобой, становится зримым и для тебя необычным.
          Когда из Управления Комитета госбезопасности по Ленинградской области в секретариат Ленинградской писательской организации поступил толстый пакет, содержащий архивные копии документов о судьбах десятков ленинградских писателей, погибших в 37-е, увиделся мне среди них и листок, в верхнем левом углу которого стояло: «Камегулов Анатолий Дмитриевич». И ниже - двадцать шесть (ровно двадцать шесть!) строк, в которые уместилась вся жизнь человека, от того дня, когда он родился - 30 октября 1900 года в Смоленске, - и до другого, тоже октябрьского дня 1937 года, когда в некоей бумаге, не дошедшей до нас, была сделана пометка: «Расстрелян». И - дата.
          В ночной тишине, в сумраке, лишь слабо разгоняемом светом уличного фонаря, я напрягаюсь, чтобы вызвать в памяти удлиненное, слегка клиновидное лицо, ироничный временами голос, высокую фигуру. И когда это удается - десятилетия, разделяющие мою жизнь и его смерть, как бы исчезают, и я вижу себя рядом с ним в одной из комнат Института русской литературы, более известного под именем Пушкинский дом. Какой это был год? Тысяча девятьсот тридцать какой-то? Или память меня подводит?..
          Нет, память еще не подводит. Вот передо мной первая моя книга «Омоложенный гигант», очерки, рассказывающие о краснопутиловской комсомолии. Издательство «Молодая гвардия», год 1932. Ниже фамилии автора короткая строка: «рабочий завода "Красный путиловец"».
          В том году мне исполнилось девятнадцать. Я твердо помнил совет Адриана Ивановича Пиотровского, много и жадно читал. Уйдя в 30-м году с кинофабрики «Совкино», поступил на знаменитый петербургский-петроградский завод, который тогда постоянно называли «бастионом революционной борьбы», и дежурный цеховой электрик оказался в самой гуще кипучей, далеко не будничной жизни. Шла на заводе, как и повсюду, борьба со вчерашней неграмотностью, с неумением, с отсталостью. Главным термином и главным понятием было слово «трактор», - их требовалось делать тысячи и тысячи, а получались в первое время только единицы.
          При заводской газете была литературная группа «Мотор», в которой состоял и я. Ею руководили поэт Борис Соловьев и прозаик Геннадий Фиш. Но в путиловские цеха постоянно приезжали и приходили то Юрий Либединский, то Александр Безыменский, известный критик Ермилов. Отзвуки литературных споров доходили и до рабочих парней и девушек, впервые пытавшихся сотворить что-то свое.
          Когда вышла моя тонкая книга и я показал ее Матвею Мительману, партийному журналисту, он сказал: «Ну что же, для начала - только для начала - пусть живет. Учиться тебе надо». Я сказал, что уже учусь в вечернем комвузе на комсомольском отделении.
          - Комвуз - это хорошо. Но погрызи-ка ты другой гранит!
          То было время для советской литературы поворотное. Дело шло к созданию единой писательской организации. Мительман был секретарем оргкомитета в Ленинграде. Как ни удивительно, та бумажка на полулисте с грифом Союза писателей сохранилась. В ней значилось, что такой-то, то есть я, направлен в Институт русской литературы для зачисления в рабочую аспирантуру.
          Да, была такая затея в те времена. Мы, молодые, те кто рвались к знаниям, к творчеству, обязательно где-то учились, ходили в кружки, лепились к журналу «Резец», ставшему для многих первой литературной нянькой, и быстро выходили на страницы массовой печати. Мои очерки печатала «Комсомолка», журнал «Юный пролетарий», но ни одна публикация меня не радовала - чувство неполноты не исчезало.
          С письмом оргкомитета Союза писателей я пришел в Пушкинский дом. Я совсем не собирался бросать занятия в комвузе ради непонятной для меня «рабочей аспирантуры», но было интересно, что же это такое, да и звучало очень уж завлекательно...
          Директор Института русской литературы Канаев (участь его была в последующие годы - страшно сказать это слово - типичной: его расстреляли) прочитал письмо и спросил:
          - А у вас уже есть что-нибудь напечатанное?
          Я показал свою первую книжку. Он, улыбаясь сквозь усы, полистал и ее и сказал: «Очень хорошо. С вами будет заниматься Анатолий Дмитриевич Камегулов». - Вызвал его и предложил: «Познакомьтесь».
          Так я стал на какое-то время «рабочим аспирантом ИРЛИ», а моим руководителем стал ученый специалист Академии наук СССР по истории русской литературы.
          В ту пору я был тонкий, худощавый, носил русские сапоги, кавказскую рубаху с наборным пояском, в общем еще выглядел совсем юнцом. Камегулов задал несколько вопросов и сразу убедился в том, что, хотя я уже и успел прочитать немало из русской классики и по части всякой политики тоже вроде как-то подкован (все-таки занимаюсь в комвузе), но с наукой литературной совсем еще не подружился:
          - Значит вот, дорогой Захар, задание такое - запишут тебя в институтскую библиотеку, возьмешь там первый том «Истории русской литературы» Овсянико-Куликовского и будешь читать, делать выписки, конспектировать. А потом будем беседовать. Сможешь?
          Так вот и началась моя «рабочая аспирантура». Времени на то, чтобы работать в цехе, учиться вечером в комвузе, писать, вчитываться в Овсянико-Куликовского катастрофически не хватало. Я жил на Выборгской стороне и ездил оттуда трамваем через весь город за Нарвские ворота. Приходилось вставать в шесть утра, чтобы поспеть к началу смены. Бывало, стоишь в трамвайной тесноте, держишься за кожаную петлю и дремлешь. Раньше, чем в полночь, а то и позже, ложиться не удавалось, пяти часов сна не хватало.
          Но занятия мои с Камегуловым не прерывались. У нас не было твердого плана, каждый раз мы договаривались о следующей встрече, но дело понемногу двигалось. Он спрашивал о прочитанном, но не как экзаменатор, а как внимательный учитель, который к тому, что узнал ученик, старается щедро добавить из собственных запасов. Я осилил уже первый том «Истории русской литературы», урывками продолжал писать, иногда показывал что-то Анатолию Дмитриевичу. Но он не любил менторства, не делал никаких наставлений, просто говорил:
          - Писать надо каждый день. И не забывай перечитывать написанное, а перечитав - рвать и начинать сначала...
          Наши встречи продолжались. Я перестал быть «рабочим аспирантом» высшего академического учреждения лишь после того, как, закончив двухгодичный комвуз, стал студентом вечернего Рабочего литературного университета имени Горького при ленинградской писательской организации. Это необычное учебное заведение собрало под свое крыло всю тогдашнюю молодую литературную поросль города.
          И вот теперь лежит передо мной трагический документ.
          «...Арестован 8 февраля 1935 года Управлением НКВД по Ленинградской области... Постановлением Особого Совещания при НКВД СССР от 10 февраля 1935 года определено сослать в г. Тургай (Казахстан) сроком на 4 года».
          Всего только два дня понадобилось, чтобы схватить и подвергнуть человека репрессии. Никакого следствия. Никакого суда. Произвол.       Но, как видно, этого НКВД показалось мало. Примерно через год 29 марта 1936 года, ссыльный Камегулов арестован вторично. Еще восемнадцать месяцев он томился в тюрьме, а затем последовал новый приговор: «9 октября 1937 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Камегулова А. Д. к высшей мере наказания».
          В 1957 году постановлением Президиума Ленинградского городского суда А. Д. Камегулов по первому делу реабилитирован. А в 1958 году все та же Военная Коллегия Верховного Суда СССР отменяет и второй приговор, его казнь. Заключительная формула документа гласит: «Камегулов А. Д. реабилитирован посмертно».
          Жизнь каждого из обитающих на планете Земля конечна, и о деяниях каждого ее жителя могут сказать когда-нибудь: «посмертно». Но как по-разному прозвучит это слово по отношению к тому, кто умер своей смертью, и к тому, кто погиб до времени и безвинно!
          Матвей Мительман, тот, кто направлял меня в ИРЛИ (спустя десять лет, он, комиссар Путиловской дивизии, погиб на Пулковских высотах), спрашивал тогда же, как идут занятия, есть ли от них толк, а заодно интересовался:
          - А то, что сам Камегулов написал, ты знаешь, читал?
          Но приходилось отвечать, что нет, не читал, где уж там время на это взять?
          Да, так уж случилось, что с книгами одного из моих литературных наставников я сумел познакомиться только ныне, когда понадобилось о нем написать. Камегулов принимал участие в рождении журнала «Литературная учеба», состоял в его руководстве, работу эту вел вместе с А. М. Горьким. При жизни им были выпущены книги: «Стиль Глеба Успенского», «Художественный путь Фурманова», сборник статей «На литературном фронте». Известны также его рецензии и статьи о творчестве русских писателей XIX века, и о советских писателях.
          В том самом июне 1936 года, когда Горький умирал, - человек, отдавший немало сил воспитанию новой литературной смены, томился за решеткой. Ему оставалось еще дышать тюремным воздухом больше года. Он погиб, так и не узнав, что Горького не стало.
          Но одно можно предположить смело: тогда излюбленным аргументом палачей - на их взгляд очень убедительным - являлась горьковская фраза, однажды им произнесенная или написанная: «Если враг не сдается - его уничтожают».
          То была злая ирония судьбы: именем писателя-гуманиста рубили головы, и в том числе тех, кто работал с ним рядом. Одним из них и был Анатолий Камегулов.

          Захар Дичаров

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768