Дмитрий Васильевич ГРИГОРОВИЧ
(1822-1899)

      Григорович Дмитрий Васильевич — известный писатель. Род. 19 марта 1822 г. в Симбирске. Отец его был помещик, отставной гусар; мать — француженка, дочь погибшего на гильотине во время террора роялиста де-Вармона. Григорович рано лишился отца, устроившего семью в Каширском у. Тульской губ., и вырос на руках матери и бабушки, которые дали ему чисто французское воспитание. 8 лет его отвезли в Москву, где он пробыл около 8 лет во французском же пансионе Монигетти, а в середине 80-х гг. поступил в спб. инженерное училище. Его товарищами были здесь Достоевский, Тотлебен, Радецкий. К точным наукам, составлявшим главный предмет преподавания, Григорович не имел ни малейшего призвания. Его влекло к себе искусство, и, кроме рисовании, к которому у него был талант, он мало чем занимался в училище. Случай помог ему убедить мать позволить ему оставить учебное заведение, столь мало соответствовавшее всему складу его способностей. Гуляя раз по улице, он не заметил проезжавшего мимо вел. кн. Михаила Павловича и не отдал ему чести. Это повлекло за собою ряд трагикомических последствий, весьма забавно рассказанных в "Воспоминаниях" Григоровича Рассеянного кадета посадили на неопределенное время в карцер и только по болезни перевели на некоторое время в лазарет. Испуганная такими строгостями мать Григоровича поддалась, после этого, настояниям сына, и он променял инжен. уч. на акд.-худож. Но и тут Григорович оставался очень короткое время, потому что серьезного художественного дарования у него не было. К тому же его сильно начинала привлекать к себе литература. Еще будучи "кондуктором" инж. учил., он около 1841 г. познакомился с Некрасовым, в то время издававшим разные юмористические сборники: "Первое апреля", "Физиология Петербурга" и др. В них появились пробы пера молодого писателя — "Штука полотна" и "Петербургские шарманщики". Кроме того, он переводил разные книжки для Плюшара, писал небольшие очерки в "Литературной Газете" и театральные фельетоны в "Северной Пчеле". В конце 1846 г. была напечатана (в "Отеч. Зап.") "Деревня", сразу давшая Григоровичу литературное имя, а в 1847 г., в "Современнике" — знаменитый "Антон Горемыка". За ним последовал ряд небольших повестей из петерб. жизни — "Капельмейстер Сусликов" (1848), "Похождения Накатова" (1849), "Свистулькин", "Школа гостеприимства" и др.; романы "Проселочные дороги" (1862) и "Два генерала" (1864), два романа из народной жизни — "Рыбаки" (1852) и "Переселенцы" (1855) и мн. др. В 1858-59 г. Г., по поручению морского м-ва, совершил путешествие кругом Европы и описал его в ряде очерков, носящих общее заглавие: "Корабль Ретвизан". В начали 60-х годов литературная деятельность Григоровича почти прекращается и он, в качестве секретаря общ. поощрения художеств, всецело отдает себя делу споспешествования русскому искусству. Благодаря его энергии, прекрасно организована при обществе рисовальная школа, в которой получают первоначальное художественное образование многие сотни учеников; его же стараниями устроен замечательный художественный музей при обществе, мастерские, библиотека и наконец пожалован обществу бывший дом градоначальника на Б. Морской. За долголетние труды по общ. Г. был пожалован чин ДСС. и пожизненная пенсия. Со средины 80-х гг. Г. снова берется за перо и пишет повести: "Гутаперчевый мальчик", "Акробаты благотворительности" и "Воспоминания" (1893). Кроме отдельных произведений, полные собрания сочинений Григорович были издаваемы в 1859 г., в 1872 г. и в 1890 г. (Н. Г. Мартыновым, в 10 т.).
      Литературная деятельность Григоровича служит удивительно яркою иллюстрацией того почти стихийного влияния, которое оказывают на всякого писателя основные течения эпохи формирования его духовно-нравственного существа. Если мы, в самом деле, обратимся к недавно вышедшим "Воспоминаниям" Григоровича, в которых он очень подробно знакомить нас с душевной жизнью первой половины своей деятельности, мы не преминем убедиться, что трудно было бы придумать человека, менее подходящего к тому, чтобы стать отцом русской "мужицкой" беллетристики. Полуфранцуз не только по крови, но и по воспитанию, Г. в ранней молодости настолько неудовлетворительно владел русскими языком, что даже долго говорил с французским акцентом. Когда, двадцати трех лет от роду, он начал свою первую большую повесть "Деревня", ему страшно трудно было справиться с самым процессом подбора подходящих слов и выражений. Не менее любопытным фактом биографии Григоровича является и то, что он, в сущности, весьма мало знал деревню и народ. Отрочество и юность он провел в Москве и Петербурге, а наезды в деревню были и очень редки, и очень непродолжительны. Но самое главное — по всему складу своих вкусов и наклонностей Григорович весьма мало подходил для роли выразителя той пламенной заботы о благе народа, которою характеризуется миросозерцание эпохи Белинского. Из тех же "Воспоминаний" видно, что всю свою жизнь он был типичнейшим "эстетиком", поклонником "чистой красоты" и т. д. Чтение его ограничивалось исключительно романами и повестями, не увлекался он, подобно большинству своих литературных сверстников, ни Гегелем, ни Фурье, ни французским движением, подготовившим 1848 г., ни вообще какими бы то ни было теоретическими вопросами. Но таково неотразимое действие идей, составляющих сущность эпохи, что они как бы носятся в воздухе и впитываются молодою душою почти инстинктивно. Достаточно было Григоровичу сойтись с кружком братьев Бекетовых (химика и ботаника), где собиралось много хорошей молодежи, чтобы почувствовать, по собственному его выражению, все "легкомыслие" своего прежнего умственного строя, когда его "общественные вопросы нисколько не занимали". Ему стало больно "за отсталость", его охватило неудержимое желание написать что-нибудь серьезное — и он одно за другим пишет "Деревню" и "Антона Горемыку". Этими двумя повестями определяется положение Г. в истории русской литературы. Значение первой из них — в том, что здесь "натуральная школа" впервые направила свое творчество на изображение народа в тесном смысле слова. До того литературная молодежь довольствовалась возбуждением симпатии к мелкому мещанству и бедному чиновничеству. Ниже она еще не опускалась. Григорович первый посвятил целую повесть ежедневному быту самого серого простонародья — не того, говорящего всегда шутками, да прибаутками простонародья, которое фигурирует в повестях Даля, и не того "народа", который является в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" окутанным в поэтическую дымку легенд и поверий, а народа во всей неприглядности его ежедневной обстановки. Жизненность, с которою в "Деревни" обрисован народный быт, была так необычна для того времени, что славянофилы, любившие народ только в проявлениях его величавости, усмотрели в повести Григоровича унижение народа. Но если "Деревня" имеет выдающееся значение, как первая попытка новой русской литературы возбудить интерес к реальному народному быту, то еще несравненно большую важность имел "Антон Горемыках, где интерес перешел в самую горячую симпатию и где так рельефно обрисовано тягостное и бесправное положение крепостного крестьянина. "По прочтении этой трогательной повести", говорил Белинский, "в голову читателя поневоле теснятся мысли грустные и важные". Сколько-нибудь определеннее великий критик и пламенный демократ не мог выразиться, но в те времена умели читать между строк, и "важные" мысли о крепостном праве действительно теснились в голове всякого читателя "Антона Горемыки", хотя прямого протеста в нем нет и быть не могло по цензурным условиям. Сам автор, правда, закончил повесть тем, что выведенные из терпения крестьяне поджигают дом ненавистного управляющего и его самого бросают в огонь. Но просвещеннейший из цензоров 40-х годов, Никитенко, переделал конец и совершенно несообразно с общим складом характера главного героя заставил его пристать к конокрадам и потом каяться миру, перед отправлением в Сибирь. Скомканный и неестественный конец повести нимало, однако, не ослабил общего смысла повести, которая производила потрясающее впечатление. Историческое значение "Антона Горемыки", вообще, не меньше, чем "Записок Охотника". Уступая им в художественных достоинствах и в глубине народной психологии, "Антон Горемыка" яснее и непосредственнее обрисовывал ужасы крепостного права. Если возводить 19-ое февраля к его литературному генезису, то слезы, пролитые над "Антоном Горемыкой", занимают в нем такое же почетное место, как чувство глубокого уважения к народу, которое читателя "Записок Охотника" приводило к убеждению, что народ достоин свободы.
      В "Деревне" и "Антоне Горемыке" Григорович сразу достиг кульминационного пункта своего творчества. Талант, по художественным достоинствам своим, второстепенный, Григорович только потому создал эти две перворазрядные по своему историческому значению вещи, что в них ему удалось уловить "момент" и заставить биться, согласно с собственным сердцем, сердца всего что было в русском обществе хорошего и честного. Но стоило пройти "моменту", стоило общественному сознанию вступить в дальнейший фазис своего поступательного движения — и Г., ничуть не утратив основных свойств своего дарования, уже не мог идти в первых рядах. Все остальные, многочисленные произведения Григоровича из народной жизни написаны с не ослабевшей симпатией к народу; но уже не было надобности возбуждать эту симпатию в читателе. Семена, брошенные "Антоном Горемыкой", взошли пышным цветом, и потому "Рыбаки", "Переселенцы" и др. уже мало кого волновали. Следует прибавить, впрочем, что и в чисто художественном отношении пространные народные романы Г. уступают первым его повестям. Правда, язык в них по-прежнему прост и естественен, прекрасные описания природы соответствуют действительности, фабула интересна, но в общем романы растянуты и страдают мелодраматизмом и искусственными эффектами. Упреки в "пейзанстве", т. е. в том, что российским незамысловатым мужичкам приданы Григоровичем совершенно несвойственные им французскоромантические качества, в известной степени справедливы по отношению к большим его народным романам. Идеализации в них действительно не мало. Вне изображения народной жизни, произведения Григоровича не представляют собою литературного интереса. Его "петербургские" повести, в которых обыкновенно фигурируют мелкие франты и люди, неудачно лезущие в знать, его натянуто юмористические очерка и даже описание путешествия — все это, говоря кудреватым выражением Белинского, ничего не прибавило к "тоталитету" известности Григоровича Некоторое исключение составляет только позднейшая повесть Григоровича "Акробаты благотворительности", где верно схвачены типичные черты петербургской карьеристской филантропии.
      (Из энциклопедии "Брокгауза и Ефрона")

Валериан Александрович ПАНАЕВ
(1824-1899)

      Записки Валериана Александровича Панаева (1824—1899) в их полном виде не могут быть причислены к собственно «литературным воспоминаниям». Инженер-путеец по образованию и профессии, он уделяет много места темам и проблемам, к литературе не относящимся. Но в то же время они и не исчерпывают содержания «Воспоминаний» В. А. Панаева. Связанный с литературными кругами родством, пристрастиями, наконец, собственной несомненной творческой одаренностью: он был автором ряда публицистических работ, Панаев имел возможность немало поведать о писателях, журналистах, издателях своего времени и реализовал эту возможность в «Воспоминаниях». Выделенные из всего состава «Воспоминаний» страницы, людям литературы и искусства посвященные, представляют собой богатый по материалу и наблюдениям рассказ о литературной жизни России от конца 1830-х до последних десятилетий XIX века. Эта часть мемуаров Панаева с достаточным основанием может быть названа так же, как и книга Григоровича,— «Литературные воспоминания».
      Сближает Панаева и Григоровича, делая органичным объединение их мемуарных книг под одной обложкой, многое. Они ровесники (разница менее двух лет), около полустолетия длилось их личное знакомство. В. А. Панаев характеризует Григоровича в своих «Воспоминаниях» как «приятнейшего и полного жизни человека». 31 октября 1893 года Панаев произнес речь на юбилейном обеде в честь 50-летия литературной деятельности Григоровича. В речи он сказал о его литературных заслугах, подчеркнув, что главная из них — не просто изображение «простонародного быта», но и «духовной жизни» крестьян.
      Среда, круг общения Панаева и Григоровича совпадали. Не разъединяли их и убеждения. Либеральные воззрения Панаева, его вера в благие намерения правительства уживаются в нем с подлинным, глубоким уважением к Белинскому, со стремлением понять Герцена. Панаеву присуще никогда не изменяющее ему чувство уважения к простому, трудящемуся народу, гуманизм и деятельное желание помочь во всех тех случаях, когда он может это сделать. Панаев умел смотреть и видеть, поэтому его «Воспоминания» не только естественное дополнение к мемуарной книге Григоровича, они интересны и сами по себе.
      Разветвленная семья Панаевых издавна была связана с литературой и литераторами: находилась в родстве с Г. Р. Державиным, включала в себя поэтов и прозаиков. Довольно известным поэтом, автором идиллий, был Владимир Иванович Панаев, дядя мемуариста; отец же его, Александр Иванович, учился вместе с С. Т. Аксаковым и дружил с ним. С. Т. Аксаков часто упоминает о нем в своих воспоминаниях. Иван Иванович Панаев, двоюродный брат мемуариста, и его жена Авдотья Яковлевна, оба хорошо известные в литературных кругах, сами много писавшие, помогли мемуаристу уже в юношеские годы близко познакомиться со многими из тех, о ком он будет вспоминать впоследствии. «Воспоминания» Панаева вносят свой — и немаловажный — вклад в наше представление о замечательных деятелях русской литературы.
      Таким образом, эти особенные, благоприятные обстоятельства привели к тому, что уже и ранние воспоминания Валериана Александровича оказались «литературными». Порой и неожиданно. Рассказ о разделе имущества между родственниками, полный колоритных деталей помещичьего быта времен крепостного права, перекликается с посвященной этому же событию одной из повестей И. И. Панаева («Раздел имения», 1840), а также с эпизодом из «Воспоминаний» А. Я. Панаевой [22].
      И конечно, естественно, что о самих А. Я. и И. И. Панаевых мемуарист, их ближайший родственник, сообщает немало сведений, помогающих воссоздать внешний и внутренний облик этих людей, роль которых в литературной жизни середины XIX века была так заметна и своеобразна, что их не обошел своим вниманием никто, о том времени писавший.
      А. Я. и И. И. Панаевы сами оказались авторами мемуарных книг, и вместе с воспоминаниями их двоюродного брата создали своего рода трилогию, где каждое произведение дополняет и развивает темы двух остальных.
      В 1839 году пятнадцатилетний Валериан Александрович живет у своих родственников Панаевых. Его поселяют в одной комнате с Белинским, только что переехавшим из Москвы в Петербург для работы в «Отечественных записках». Изо дня в день в течение нескольких месяцев наблюдает Панаев за нелегкой, полной изнурительного труда жизнью критика. Присутствует при страстных спорах на литературные, философские, политические темы: Белинский всегда горячо отстаивал свои мнения. Юноша жадно впитывает и запоминает все. «Это время имело огромное влияние на всю мою жизнь»,— признается мемуарист, хотя и оговаривается, что не все взгляды Белинского уже тогда разделялись им. «Благородная энергия» Белинского, его «могучее влияние» на людей и в личной судьбе В. А. Панаева сыграли свою роль, и он подробно рассказывает об этом, добавляя все новые и новые черты к портрету замечательного человека, которого В. А. Панаев справедливо называет «рыцарем, сражающимся за правду и истину», «могучим критиком-поэтом».
      В. А. Панаев встречался с Белинским и незадолго до его смерти, в 1848 году. Он дает в своих «Воспоминаниях» поразительное по яркости деталей изображение безнадежно больного, но все еще горящего духовным огнем человека. «Я застал его сидящим на постели, в халате, но с спущенными ногами, так что, когда я стал передавать ему мои впечатления по поводу статей Эмиля де Жирардена, появлявшихся в это время после Февральской революции, он моментально оживился и вскочил было на ноги,— вспоминает Панаев.— Худоба была поразительна, щеки ярко горели, руки были горячие; следовательно, я попал к нему в сильный лихорадочный момент, а потому глаза его показались мне настолько оживленными, что можно было подумать, что до конца еще далеко. Через три дня Белинского не стало».
      Завязавшиеся еще в юности знакомства Панаева с поэтами и писателями нередко продолжались потом всю жизнь. Подобно Григоровичу, Панаев знакомится с только еще начинающим свой путь в литературе Некрасовым, «этим громадным самородком», по выражению В. А. Панаева. Тогда Некрасов жил вместе с К. А. Данненбергом и сильно нуждался. Позже знакомство с Некрасовым продолжалось уже через Панаевых и стало довольно близким. Валериану Александровичу было посвящено стихотворение Некрасова «Родина» (в издании 1856 года). Рассказ Панаева о «Современнике», редактором которого был Некрасов, дополняет воспоминания Григоровича, позволяя еще ярче представить себе роль этого самого передового журнала эпохи в идейно-литературной борьбе предреформенных лет.
      Начинающим предстает перед нами и И. С. Тургенев, которого В. А. Панаев узнал вскоре после публикации «Параши» в 1843 году. Отзыв о нем мемуариста сдержан, что, впрочем, не редкость в мемуарной литературе, когда речь идет о молодости, этого писателя.
      В. А. Панаев присутствует на одном из чтений рукописи «Бедных людей» самим Достоевским; «его чтение произвело на всех потрясающее впечатление».
      Несколько раз Панаев навещал за границей Герцена. В 1858 году Герцен опубликовал разработанный Панаевым проект «Об освобождении крестьян в России». Панаев вспоминал: «В то время Герцен был, неоспоримо, огромная политическая величина, блестящий и выдающийся литературный талант... Такого горячего, сердечного приема моему проекту я не ожидал. Тут высказалось самое добросовестное отношение к сущности дела, отсутствие предвзятых мыслей и узких доктрин и отстранение личного самолюбия, так как мой проект далеко не подходил к тем взглядам, которые излагались по крестьянскому вопросу в «Колоколе». Не разделяя революционных воззрений Герцена, Панаев сумел оценить блеск его незаурядной личности, остроту ума и широту интересов. «Он имел обширную начитанность, всем живо интересовался, с ним можно было заводить любой разговор,— пишет о Герцене Панаев— Он был близок к политическому миру, очень верно оценивал его достоинства и недостатки; его сравнения были метки и часто едки, но в них не было злобы, а проявлялась ирония, и остроты лились без конца».
      Но не только о литераторах сообщает Панаев. Значительное место отведено в «Воспоминаниях» театральным впечатлениям. Рассказ о творческой манере В. А. Каратыгина, Я. Г. Брянского, В. В. Самойлова, А. Е. Мартынова, И. И. Сосницкого, М. С. Щепкина, П. А. Стрепетовой проникнут пониманием специфики театра, отличается глубиной и точностью суждений.
      Поставив перед собой задачу «давать рассказы преимущественно о том, что могло связываться с интересами объективными или характеризовать черты, нравы и обычаи известной эпохи», Панаев действительно сообщает немало интересного о быте литературных кружков 1840-х годов, характеризует условия жизни и обстановку в таком специальном учебном заведении, как Институт инженеров путей сообщения. Он рассказывает об инженерах-путейцах (новая тогда профессия) и описывает страшные методы эксплуатации рабочих-землекопов на постройке Николаевской железной дороги. И неизбежны здесь ассоциации со стихотворением Некрасова на эту же тему.
      Панаев дорожил каждым фактом, каждым наблюдением. Иногда, встретив интересного человека в такой обстановке, которая не позволила им сойтись ближе, Панаев ссылается на других мемуаристов. Так произошло в случае с А. А. Фетом. Казалось бы, естественнее было опустить рассказ о недолгом знакомстве, но Панаев не делает этого потому, что видит свои «Воспоминания» в неразрывной связи с другими мемуарными книгами, описывающими то же время, тот же круг людей. Это придает его «Воспоминаниям» особый оттенок, дополнительную ценность.
      В историю культуры вошли те, о ком рассказали Д. В. Григорович и В. А. Панаев в своих записках: В. Г. Белинский и А. И. Герцен, А. В. Кольцов и Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев и Ф. М. Достоевский. Достоянием культуры стали и мемуарные произведения, им посвященные.
      Г. Г. Елизаветина

---

Дмитрий Григорович, Валериан Панаев. "Литературные воспоминания" — прислал Вячеслав Неверов

      Из предисловия:
      ...Круг Белинского, среда сотрудников «Отечественных записок» и «Современника» дали целый ряд интереснейших мемуаристов: П. В. Анненкова, И. И. Панаева, А. Я. Панаеву и многих других. Разделял мнение Белинского о большой ценности мемуарной литературы автор «Былого и дум» А. И. Герцен. Свою исповедь оставил его друг и соратник Н. П. Огарев. Пишет «Литературные и житейские воспоминания» И. С. Тургенев. И. А. Гончаров создает мемуарные «Заметки о личности Белинского» и воспоминания «В Университете» и «На Родине».
      Среди всех этих очень непохожих и по масштабам дарований авторов, и по целям и задачам, и даже по объемам книг занимают свое место воспоминания Дмитрия Васильевича Григоровича и Валериана Александровича Панаева. Место, может быть, и несравнимое с такими шедеврами, как «Былое и думы», но в то же время достаточно заметное, чтобы без воспоминаний Григоровича и Панаева более бедным и узким оказалось наше представление в литературной и общественной жизни России середины XIX веса. о людях этого времени, о проблемах и чувствах, их волновавших.

Страничка создана 28 декабря 2006.