"Дневники" (1973) - в формате DJVU в библиотеке Antisoviet
Книга "Мордовский марафон" (1979) (Doc-rar 226 kb или HTML) - июль 2002
Предисловие автора к книге "Мордовский марафон":
Этой книге катастрофически не повезло. В конце концов она все-таки выскользнула из Советского Союза, но на границе попала в переделку и, измочаленная вдрызг, изувеченная вдоль и поперек, еле доползла до дружественного пристанища. Мои друзья не дали ей умереть — подлатали, срастили кости и, поохав над ее увечностью, все же решили выпустить ее на свет Божий: калека — тоже человек, и если на конкурсе красоты ему не под силу тягаться с завзятыми культуристами, то на конкурсе правды его обрубки и шрамы куда красноречивее свидетельствуют о трагической сущности жизни, нежели стройная соразмерность Аполлоновых членов.
Очень справедливое соображение.
Совершив головокружительный кульбит, я вдруг оказался на Свободе. Она с лихвой оправдала все мои ожидания, но книга, моя книга, высосавшая из меня столько соков, книга, которую я не столько писал, сколько прятал и перепрятывал, порой месяцами подготавливая момент, когда можно будет, озираясь, извлечь ее из тайника, чтобы дописать одно единственное слово, книга, которую я с такими невероятными ухищрениями и риском передал на волю!.. Я надеялся, что меня встретит мощный боец, а нашел калеку. Соблазн пришить ему руки-ноги, приладить парик, вставить фарфоровую челюсть очень велик, но ведь пластическая хирургия и всяческая косметика нацелены на то, чтобы нравиться, мне же надо в первую очередь свидетельствовать. Я мог бы попытаться восстановить по памяти те или иные утраченные страницы,
что-то подправить или даже написать заново, но тогда неизбежно наложение сегодняшнего, тутошнего, и, следовательно, эта книга в значительной степени утратила бы право называться лагерной. Я всего лишь десять дней, как сбросил с себя полосатое тряпье, 16 лет и 10 дней! Целая жизнь — и один миг... И через сто лет я не забуду ничего, но в тот же миг, как я обрел свободу, я все же стал иным: лагерь и свобода — столь взаимоисключающие понятия, что одномоментно сосуществовать они никак не могут, человеческое сознание не вмещает в себя и то, и другое в качестве равно реальных — только что-нибудь одно. Так невозможно быть сразу и мертвым, и живым — или ты жив и видишь солнце, или под землей пожираем червями и чаешь трубного гласа или чуда, чтобы восстать из праха. Еще десять дней назад смрадное узилище было моей безысходной повседневностью, сегодня, не веря сам себе, с ужасом и состраданием вглядываюсь я в полумрак пропасти, из которой мне чудом удалось
выкарабкаться: возможно ли это? Было ли это вправду? И только ночами я не сомневаюсь, ночь властно подтверждает: да, это так. Ночами я все еще там, на «крейсере», увязшем в мордовских топях, через решетки его камер на меня неотрывно смотрят скорбно-суровые глаза моих друзей. ИМ Я ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ, ИМ И ПРАВДЕ.
7.5.1979 г. Э.Кузнецов
"Русский роман" (1982) (Doc-rar 178 kb или HTML) - март 2006
Фрагменты из книги "Русский роман":
За соседним — впритык — столом расположились пятеро: парень в развязную обнимку с девицей, похоже, покупной, и семейство — муж с женой и белоголовым ребятенком лет пяти. Оба громоздкие, скроенные коряво, но крепко. Собакевичи, мелькнуло у Дмитрия. Хотя Собакевич, наверное, партийным боссом пристроился, а эти... Он на шоферюгу смахивает, а она — какая-нибудь там учетчица на той же автобазе.
— Ты мне говоришь! — учетчица со свистом втянула макаронину. — Я когда кассиршей в клубе была, так у меня цыган пол мыл, так у него немцы брата убили, потому что низшая раса — помесь армян с евреями. Что же ты, говорю, в углах-то не достаешь? Пыль ведь, ты доставай! Так он же на меня еще глазом сверкает, старый уже. Жалко, говорю, Гитлер вас недорезал. А ты говоришь.
Муж только хмыкнул, занятый пацаненком: скармливал ему мелко нарезанный шашлык — тот сонно клонился со стула, но рот открывал послушно, широко, как галчонок.
— Ну? — наседала она.
— При чем здесь помесь или что? — процедил он нехотя и зыркнул из-под кустистых бровей — с издевкой: что, дескать, с дуры взять? — Работать не хочут, вот их и резали. Это как навроде с неграми этими — кричат на всю Ивановскую: притесняют, потому что черные. А они пахать не хочут — только выпить, с бабами да насчет в картишки перекинуться... А у Гитлера, что ни говори, порядок водился, сам видел: не работаешь — палкой по жопе, украл — на виселицу, — он громко рыгнул и полез пальцем в рот.
Парень, допив водку, снова облапил девицу за плечи и приклонил к себе, другой рукой, под столом, елозя по ее коленям, задирая юбку. Она, нет, чтобы отклониться, зажаться — расставилась. Черный чулок на одной ноге перекрутился винтом. Дмитрий покосился на Таню — кажется, с ее места не видно этой руки на коленях, меж колен... Привел девчонку в шалман, подумал он с беспокойством...
— Хорошо здесь, — Таня отодвинула тарелку. Ей хотелось сказать, как она благодарна Дмитрию, как тепло и покойно ей стало, как красиво здесь... Вон влюбленные за соседним столом, а эти, сразу видно, простые работяги, и, однако, все у них дружно, чинно: он мальчонку кормит с вилки, с женой не про что попало, а про политику... Она счастливо вздохнула.
Кассирша доедала лагман, истово подбирая остатки куском лаваша, доела, облизнула ложку и громко одобрила:
— Хорошие щи здесь дают... даром, что чучмеки.
* * *
Двухэтажных домов в Иванеевке всего горком да милиция, а прочие, не считая "Спален", — деревянные избы, иные чуть ли не столетней ветхости.
Прядильно-ткацкий комбинат что-то там, как ему и положено, прял и ткал. Но если бы какому-нибудь вражескому иностранцу удалось хитроумно проникнуть в Иванеевку, на комбинат через проходную ему ни в жизнь не проскользнуть — ВОХРА трупами ляжет на его пути. Конечно, не поставишь охранника у каждого лаза, а их сколько угодно в высоком заборе — где каменном, где из ржавых прутьев, а где и просто дощатом. Но зачем это иностранцу? Разве что подсмотреть, как трудились женщины на заре века: марево тряпичной пыли, теснота, духота, одуряющее громыхание станков, которым место не в цеху, а в музее, рядом с кепкой Ильича или портянками Чапаева.
Всяких заплеванных-заблеванных забегаловок в городе бессчетно, а вот ресторан, чтобы культурно напиться, один-одинешенек — привокзальный. Зато есть Дом культуры — с колоннами, как в древнем Риме, всегда почему-то облупленный, словно по нему шрапнелью палили. Из культуры там наличествует библиотека с тремя стеллажами книг, кружок баянистов-аккордеонистов, кинозал и асфальтированная площадка для танцев под радиолу.
Поскольку мужского человечества в Иванеевке всего-ничего, то и распинаться о нем особенно не стоит. Днем оно вкалывает или делает вид, что вкалывает, вечерами пьет, забивает козла, редко-редко суетится по хозяйству, рискуя в таком случае прослыть кулаком. Молодняк все больше около Дома культуры ошивается или в "Спальнях". Темными глухими вечерами пошаливают стопорилы и бакланье — первые норовят разбогатеть, сдирая с прохожих часы, пиджаки, шапки, вторые пробивают головы свинчатками просто так, для души.
В общем, городишко никудышный, обычный то есть. Однако впечатление, что жизнь в Иванеевке убога, — поверхностно. Все относительно: что убого, взирая с какой-нибудь там Эйфелевой колокольни, — крайне пестро и весело, глядя из соседней деревни Заболотное. И радостей у обитателей Иванеевки ничуть не меньше, чем у тех, чьи окна выходят на Елисейские поля: то с обновкой повезет — аж у соседки завистливые глаза на лоб вылезли, — то в очереди за маслом так удалось уязвить гунявую Маньку, что та со слезой из магазина выскочила, то вот всего за бутылку Леха-Прыщ машину угля опрокинул во двор — и никто не видал-не слыхал... Конечно, объяви им, что завтра в Москву можно переселиться, так в Иванеевке разве что юродивая Катька останется. Но раз нельзя, так нельзя...
А вот Тане мечталось, что все же как-нибудь можно...
* * *
Из переулка, словно из засады, с гоготом вывалилась гитарная компания. Гитарист, проходя, задиристо поддел Дмитрия лихим плечом и завел нарочно гнусавым голосом:
Я спою вам нескладуху,
Нескладуху русскую:
Сидит заяц на березе,
Негде девке засадить.
Таня сделала безразличное лицо, словно ничего не слыша. Дмитрий виновато улыбнулся и прикрыл ее уши ладонями.
* * *
Приложился к горлышку, еще и еще — вроде полегчало. Вернуться домой — и думать противно.
Было что-то около половины третьего, но какой год — это напрячься надо, по вторичным приметам уловить: вокзальное время, как всегда, показывало беду... С вокзала, казалось, не уезжают, а бегут, на вокзал — не приезжают, а спасаются. Особенно ночью. Даже прилично одетые пассажиры обретают беженское выражение лиц, когда с чемоданами в руках и тихим помешательством в глазах пробираются сквозь толпу алкашей, проституток, надравшихся командировочных, пригородного люда с мешками и какой-то совсем непонятной ночной рвани. И вокзальные шлюхи разнятся от своих, просто уличных, товарок. Не тем даже, что замашками погрубей, лицами истасканней, одежонкой обтерханней, — и это тоже, но еще и другое что-то в них мерещится. Словно любая — останови только, спроси — с воем и плачем поведает, как папаню на прошлой неделе раскулачили, а маманю пристрелили по пьяни то ли белые, то ли красные — в темноте не разберешь, — а вчера последнюю курицу прибил во дворе немец, фашист проклятый, а ее саму дачник-гимназист подпоил сладким ликером и ссильничал.
Все беды, прокатившиеся над страной в исторически обусловленном порядке, хронологически подтянутые, идеологически обоснованные, сбегали из времени сюда, в привокзальное пространство — неизбывные, сегодняшние, они лишь рядились в одежды и словеса канонизированного былого. Опадал вишневый сад, ревела музыка революции, стучали-стучали-стучали по рельсам "Столыпины" — тощая девчонка, линялая, как застиранное полотенце, жалась к стене вокзала, пудрила украдкой синяк на скуле, стреляла глазом туда-сюда: от пинка увильнуть да на хлеб-водку разжиться... Свалив в кучу эпохи, ходили по кругу с полуночи до рассвета сегодняшние беды с видом жертв индустриализации-коллективизации, всех войн с их оккупациями-эвакуациями-реквизициями, а на рассвете они опять становились "страницами славной истории" или "пережитками прошлого и его же родимыми пятнами".
Ссылка:
Статья об Эдуарде Кузнецове "Диапазон свободы" на еврейском сайте "Sem40"
Страничка создана 14 июля 2002.
Последнее обновление 15 марта 2006.
