Электронная библиотека Александра Белоусенко

      ДУРОВ, ЛЕВ КОНСТАНТИНОВИЧ (р. 1931), русский артист театра и кино. Народный артист СССР (1991).
      Родился 23 декабря 1931 в Москве. Происходит из знаменитой династии русских дрессировщиков и клоунов Дуровых. Находится в родстве и с известнейшей русской актерской династией Садовских. Возможно, именно семейные традиции во многом определили творческую судьбу артиста, хотя родители Л.Дурова и не были профессионально связаны с искусством.
      В школьные годы Л.Дуров занимался театральной самодеятельностью в драматической студии Дворца пионеров Бауманского района Москвы. После окончания школы успешно прошел творческий конкурс сразу в два театральных вуза – Вахтанговское училище и Школу-студию МХАТ, но выбрал Школу-студию МХАТ и был зачислен на курс С.А.Герасимова и С.К.Блинникова. Кроме них, актерское мастерство преподавали знаменитые мхатовские актеры Топорков, Масальский, Карев, Раевский. Школа классических мхатовских традиций вкупе со взрывным темпераментом и сокрушительным чувством юмора определили уникальное дарование Л.Дурова. Его лучшие роли отличает парадоксальный сплав глубокой психологической разработки образа с экспрессивной, порой гротескной характерностью.
      В 1954 после окончания Школы-студии МХАТ Л.Дуров был принят в труппу Центрального Детского театра. Именно там произошла встреча с режиссером А.В.Эфросом, с которым почти тридцать лет была связана творческая судьба артиста. В 1963 Дуров вместе с Эфросом перешел в Театр Ленинского комсомола, а в 1967 – в Театр на Малой Бронной, где по-прежнему играл главные роли в самых значительных спектаклях режиссера. Театру на Малой Бронной Л.Дуров остается верен и по сей день.
      Актерской индивидуальности Л.Дурова в одинаковой степени подвластны классика и современность. Среди его работ – и многочисленные роли в спектаклях по произведениям В.Розова (от его ранних пьес В добрый час, В поисках радости, Неравный бой, Перед ужином в Центральном детском театре до Брата Алеши по Ф.М.Достоевскому в Театре на Малой Бронной), в пьесах И.Дворецкого, А.Макаенка, Б.Васильева, А.Арбузова, С.Алешина, и – классические роли в драматургии Шекспира (Отелло – Яго, Ромео и Джульетта – Тибальд), Гоголя (Женитьба – Жевакин, Дорога по Мертвым душам – Ноздрев), Чехова (Три сестры – Чебутыкин), Мольера (Дон Жуан – Сганарель).
      При всем многообразии сыгранных характеров, пожалуй, можно «от противного» определить общую объединяющую черту лучших ролей Дурова: его герои вырываются, выламываются за рамки быта, переводя разговор со зрителями к категориям всеобщим и вечным. Его персонажей невозможно определить как «положительные» или «отрицательные»; через гротескную форму всегда проступает трагический конфликт человека и действительности, величия души и сложившихся обстоятельств. Эта тема одинаково мощно звучит в таких полярных ролях, как, скажем, классический злодей Яго или Эзоп (Лиса и Виноград Фигейредо). Недаром сам актер более всего дорожит таким определением своей творческой индивидуальности, как «трагический клоун» (именно так в 1978 эдинбургская пресса назвала Л.Дурова после показа фестивального спектакля Театра на Малой Бронной Женитьба). Главная тема творчества Дурова – «маленький человек, который не хочет быть маленьким» – несомненно, обнаруживает глубокое родство с Ф.М.Достоевским; роль штабс-капитана Снегирева (Брат Алеша по Братьям Карамазовым) актер до сих пор считает самой любимой и самой трудной.
      А.В.Эфрос стал «крестным отцом» Л.Дурова и в профессии режиссера. Общность эстетических принципов и творческих позиций обусловили режиссерское ассистирование Дурова во многих постановках Эфроса. Позже, закончив Высшие режиссерские курсы при ГИТИСе (1978), Л.Дуров поставил на сцене Театра на Малой Бронной ряд спектаклей: Занавески М.Ворфоломеева, Жестокие игры А.Арбузова, Золушка Е.Шварца, Весельчаки Н.Саймона, После бенефиса по А.Чехову, Лес А.Островского, Полонез Огинского Н.Коляды, Страсти по Торчалову Н.Воронова, Эзоп Фигейредо и другие.
      В кино Л.Дуров начала сниматься сразу после окончания Школы-студии МХАТ, в 1954. Поначалу это были проходные роли, по выражению самого актера, в «полуцветных, полухудожественных, полумузыкальных фильмах». Началом серьезной творческой работы в кинематографе для Дурова стал фильм М.Ромма Девять дней одного года (1961). В эпизодической роли Загадочного человека Л.Дуров впервые сумел на экране прорваться к своей главной теме трагикомического конфликта «маленького человека» с окружающей действительностью. С тех пор Дуров снялся в более чем 160 лентах. За фильм Не послать ли нам гонца? (1999) удостоен премии «Пегас», а за главную роль фильма Луной был полон сад (2000) – звания двукратного лауреата Международного Московского кинофестиваля.
      Л.Дуров – блистательный рассказчик, его байки славятся не только в театральном мире, но и, благодаря участию в телевизионных капустниках, пользуются популярностью у зрителя. В 1999 в издательстве «Алгоритм» вышла книга Л.Дурова Грешные записки, основанная на этих замечательных остроумных рассказах.
      Л.Дуров обладает высокой творческой активностью. Параллельно с интенсивной работой в Театре на Малой Бронной и киносъемками, играет в театре «Школа современной пьесы» (режиссер И.Райхельгауз), принимает участие в антрепризных спектаклях. В 1996 как художественный руководитель выпустил курс студентов в Школе-студии МХАТ.
      (Из энциклопедии "Кругосвет")

Воспоминания "Грешные записки" (187 kb) - июль 2004

Фрагмент из книги "Грешные записки":

      Витек был истребителем. Сбили его как-то по-дурацки. Выполнил задание и возвращался домой. Шел на малой высоте. Снизу вслепую били зенитки. Шальной снаряд попал в Витькину машину и разорвался у него под задницей. Как дотянул до своих, как сел, как его вытащили из машины — ничего не помнил. Пришел в сознание только на третий день на операционном столе. Сквозь тошнотную дурноту услышал противный звук — кусочек металла упал в таз.
      — Двадцать седьмой! — услышал он низкий женский голос.— Жопа как решето...— И через короткую паузу, раздумчиво: — А вот что с этим-то делать?.. Куда же он с таким пеньком? И морда у парня больно красивая... Тяжелых сегодня много?
      — Трое, Фира Израилевна.— Это уже девчоночий голос, как отметил про себя Витек.
      — Скажи Василию Григорьевичу,— приказала Фира,— пусть сам их обработает. А я попробую пришить этому дураку его достоинство, там ведь не до конца перебито. Угораздило ж его...— И рассмеялась.
      А потом Витек лежал в палате и соображал, что же с ним произошло. До конца сообразить ему помогли товарищи по палате. Его историю ему рассказывали с веселым хохотом и похабными подробностями. Оборжавшись до слез, говорили, что один солдат пожертвовал Витьке часть своего достоинства: кровь-то ведь сдают, так почему же этим не поделиться! Вот Фира и пришила ему эту надставку. Так что с войны он вернется с припеком.
      Несмотря на разницу в возрасте, мы очень дружили с Витьком, и он мне, пацану, часто рассказывал о себе. Говорил, что есть у него невеста — самая красивая девчонка в районе. Показывал мне ее фотографию: смешное, курносое лицо. Но мне тоже казалось, что она действительно самая красивая на свете. Говорил, что у него есть тихая и добрая мама. А отца зарезал пьяный деревенский психопат. На Пасху напился и стал все крушить на своем пути. Витькин отец решил урезонить его по-хорошему. Тот и впрямь будто послушался. А потом вдруг ударил сзади Витькиного отца ножом. Да и попал точно между ребер в сердце. Отец сел на землю и тихо сказал:
      — Дурак же ты, Феденька...— И умер.
      Мать так и не вышла второй раз замуж. Не захотела, хоть и сватались многие. А по ночам Витек слышал, как она давилась слезами...
      Витек очень любил поговорить со мной. Я понимал, что ему нужен слушатель, который бы смог разделить с ним его боли и печали и не посмеялся бы над ними. Я был как раз таким слушателем.
      Витек не переставал говорить о своем идиотском ранении, о Фириной жалости, о невероятной по тем, а может, и по сегодняшним временам операции. И очень волновался: как все будет, когда заживут его интимные раны. Однажды Витек сказал, что его собираются выписывать, но хрен-то он тронется с места, пока не убедится, что все у него в порядке. Я толком не соображал, о каком порядке идет речь, но понимал, что для Витька это важнее жизни.
      — А нет — застрелюсь к едрене-фене,— шептал он мне на ухо.— Чтоб я к Вере говном явился?! «Вальтер» у меня в клумбе закопан.
      Тогда у многих в госпитале было оружие. Его приматывали бинтами под кальсоны. Я первый по разговорам и слухам узнавал, когда будет «шмон», и всех предупреждал. Они быстро отбинтовывали свои «ТТ», «браунинги», «вальтеры», и я их в охапке, как дрова, уносил в сад и закапывал под яблоней. У меня там был тайник. А Витек свой «вальтер» закопал сам, и я знал, что он точно застрелится, если не будет «порядка».
      И вот как-то Витек отозвал меня в сторону и сказал, что Фира сама предложила ему убедиться, что не зря она возилась с ним целых три с половиной часа.
      — Я, говорит,— шептал мне Витек,— сама его вернула к жизни, сама и опробую. Договорился я с Фирой. Понял? Завтра, говорит, садись в общую очередь на прием и жди вызова. Во дает Фира!
      Фира Израилевна была огромной и красивой. Этакая огненно-рыжая валькирия. Как говорили о ней раненые, сначала в палату минут пять Фирина грудь входит, а уж потом она сама. Фира не стеснялась в выражениях. Говорила громко и гулко. Хирургом она была потрясающим.
      О чем она тогда с Витьком договорилась, я опять же толком не понял, но чувствовал, что это очень важно для него и что это — тайна для всех. Только мне доверил свою тайну Витек, и я должен держать язык за зубами.
      На следующий день я с трудом досидел в школе последний урок. В госпиталь бежал бегом. Поскорее хотелось узнать, как дела у моего. Очень мне не хотелось, чтобы он застрелился.
      В госпитале творилось что-то странное. Врачи бегали по коридорам и орали на раненых:
      — Прекратите ржать, немедленно прекратите ржать!
      — Пожалейте хоть сами себя! Швы у вас, у идиотов, разойдутся! Черт бы вас побрал!
      Громче всех грохотала Фира:
      — Молчать! Палец им покажи, коблам! Я вас заново сшивать не собираюсь.— Но сама, не выдержав, закатилась в припадке хохота: — Ох, вот дура! На свою голову... Ох! Ох! — И, схватившись за живот, убежала к себе.
      — Иди к своему — он там зубами всю подушку порвал,— сказал мне кто-то.— Ну, Фира! — И, лязгнув золотыми зубами, взвыл по-собачьи, замахал, как ребенок, руками.— Не могу! — И скрылся в сортире.
      Я вошел в палату. На кровати сидел серый Витька.
      — Ты что, Витек?
      — Пойдем,— сказал он.— Давай лучше в окно, а то они опять начнут...
      Мы вылезли в сад, сели на траву.
      — Понимаешь, Швейк, я сделал, как уговорились. Сел со всеми в коридоре. Жду. Вызывает. «Ну, пришел, красавец? Давай проверим результаты усилий отечественной медицины. Раздевайся». Снял я пижаму за ширмой. «Выходи»,— говорит. Вышел я, а она как распахнет халат, и вся голая. У меня аж горло перехватило. Я и не чувствую ничего, а она говорит: «Ну вот, Витюша, все у тебя в порядке, я после войны на тебе диссертацию защищу. Ну, счастливо! Невесте — привет». Запахнула халат, взяла меня за загривок, дала под зад, я и вылетел в коридор. Только я не заметил, что она мне пижаму на «хозяйство» повесила. Так я и дошел до палаты с пижамой на... А в коридоре-то народу полным-полно... Ну и началось! Сволочи!
      — Витек, да пусть ржут. Главное-то — все в порядке.
      Витька посмотрел на меня своими огромными голубыми глазами, упал навзничь в траву и зашелся в хохоте:
      — Ну, Фира! «Невесте — привет»! А пижаму-то... А я-то по всему коридору... С пижамой... А в коридоре-то полно... А?! А я с пижамой... Во кино!
      Через несколько дней Витька выписали. Провожать его высыпал весь госпиталь. Никто не смеялся, только улыбались. Витек бросил вещмешок в кузов грузовика и сам ловко запрыгнул в него. Машина тронулась. Вдруг Витек метнулся к кабине и забарабанил по ней:
      — Стой! Стой!
      Он смотрел куда-то вверх. Все повернули головы. В окне третьего этажа стояла огненная Фира и улыбалась. Витек уехал. В отпуск. По ранению.

Страничка создана 6 июля 2004.